likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Category:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Всевидящее Око

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик: нечто к разнице между портретом и иконой

 

Истина есть равенство между утверждением и его объектом.

Фома Аквинский

 

Большой путаник, но и светлая голова (не даром – тайный иллюминат) граф де Местр любил рассказывать поучительные истории. Вот одна из них: «Знаменитому Копернику некогда говорили: “Если ваша система верна, то у Венеры, как и у Луны, должны быть фазы, - их, однако, у нее нет, а значит, вся новая система рушится”, - и это было математическое возражение в полном смысле слова. По старому преданию (память моя уже не может подсказать его источник), Коперник отвечал: “Признаюсь: сейчас мне нечего возразить, но Божией милостью ответ будет найден”. И действительно, Бог оказал подобную милость, но уже по смерти великого мужа: Галилей изобрел телескоп, с помощью которого открыл эти фазы, - в итоге непреодолимое возражение стало дополнением к доказательству»*.

Намёк здесь не в том, что Ликушин ни с того ни с сего выше звёзд вознёсся, а в той великой малости, которой Ликушину как воздуха недостаёт – непреодолимого, математического возражения. Что делать ищущему уму в эдакой вот «венерианской бесфазовости», неужто в самом себе, порывшись хорошенько, раскопать да и вывести пред глаза нервно похихикивающей публики возразительного двойника, ведь это было бы, кажется, очень даже по-достоевски!
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

«Так-то оно так, - возражает едва вылупившийся клон, - однако, ежели вы, любезный, не желаете остаться в дураках, бегите, пока не поздно, и вприпрыжечку – за Достоевским, потому как Фёдор Михайлович, начав со штучностей (имеется в виду Голядкин-младший), ко временам “Братьев Карамазовых” превзошёл самого себя, добрался до таких утончённостей в деле раздваивания, или удвоения – и сюжетных ходов, и персонажей, этакую сложную систему зеркал выстроил, что вовсе не о чем вам беспокоиться: рано или поздно на себя же, непреодолимого, и наткнётесь, а раз уж наткнётесь, так непременно и расшибетесь вдребезги! Так что, увольте – исчезаю...»

Бог с ним, конечно, с Ликушиным, - расшибётся так расшибётся, но ведь тут вопрос посерьёзней выставлен: сам-то Достоевский, дойдя в своём заговоре одиночки против всех до того предела, откуда возвращение видится невозможным, отказавшись дать прямой ответ «устам, говорящим гордо и богохульно», не расшибся ли о самого себя в искривлённом зеркале «Русского инока», Книги шестой романа?

«Межзеркалье» возмутилось мгновенно – едва появились «Бунт» и «Великий инквизитор». Сухой лик высокого друга – члена Государственного Совета Империи Победоносцева искривился в упреждающе-лиловатой гримаске над золотым шитьём сухостойного воротника: «Ваш “Великий инквизитор” произвел на меня сильное впечатление. Мало что я читал столь сильное. Только я ждал – откуда будет отпор, возражение и разъяснение – но еще не дождался» [Выделение моё. - Л.] (491; 15)**.

Достевский не мог не взволноваться: от друзей ведь не отмахиваются, с такими друзьями не шутят! 24 августа (5 сентября) 1879 г. Достоевский отвечает Победоносцеву, из германского Эмса: «... ответом на всю эту отрицательную сторону я и предположил быть вот этой 6-й книге «Русский инок» <...> А потому и трепещу за нее в том смысле: будет ли она достаточным ответом. Тем более что ответ-то ведь не прямой <...>, а лишь косвенный. Тут представляется нечто <...> в художественной картине. Вот это меня и беспокоит, то есть буду ли понятен и достигну ли хоть каплю цели. <...> Затем есть несколько поучений инока, на которые прямо закричат, что они абсурдны, ибо слишком восторженны. Конечно, они абсурдны в обыденном смысле, но в смысле ином, внутреннем, кажется, справедливы. Во всяком случае очень беспокоюсь и очень бы желал Вашего мнения, ибо ценю и уважаю Ваше мнение очень» (122; 30.I). Этот извиняющийся пассаж предварён страдательною похвальбою-указанием на свою уникальную роль, на своё место в общественном сознании: «Мое литературное положение (я Вам никогда не говорил об этом) считаю я почти феноменальным: как человек, пишущий зауряд против европейских начал, компрометировавший себя навеки “Бесами”, то есть ретроградством и обскурантизмом, - как этот человек <...> всё-таки признан молодёжью нашей, вот этою самою расшатанной молодёжью, нигилятиной и проч.? Мне уж это заявлено ими, из многих мест, единичными заявлениями и целыми корпорациями. Они объявили уже, что от меня одного ждут искреннего и симпатичного слова и что меня одного считают своим руководящим писателем. Эти заявления молодежи известны нашим деятелям литературным, разбойникам пера и мошенникам печати, и они очень этим поражены, не то дали бы они мне писать свободно! Заели бы, как собаки, да боятся и в недоумении наблюдают, что дальше выйдет. <...> Мнение Ваше о прочитанном в “Карамазовых” мне очень польстило (насчет силы и энергии написанного), но Вы тут же задаете необходимейший вопрос: что ответу на все эти атеистические положения у меня пока не оказалось, а их надо. То-то и есть и в этом-то теперь моя забота и всё мое беспокойство» [Выделение моё. - Л.] (121;30.I).

Беспокойство, и впрямь, великое. Парой недель раньше, отсылая в «Русский Вестник» Шестую книгу, Достоевский заранее и страшно обеспокоен: «Спешу выслать Вам при сем книгу шестую “Карамазовых” для напечатания в 8-й (августовской) книге “Русского вестника”. Назвал эту 6-ю книгу: “Русский инок” – название дерзкое и вызывающее, ибо закричат все не любящие нас критики: “Таков ли русский инок, как сметь ставить его на такой пьедестал?” Но тем лучше, если закричат, не правда ли? (А уж я знаю, что не утерпят.) Я же считаю, что против действительности не погрешил <...>. Не знаю только, удалось ли мне. Сам считаю, что <...> не удалось того выразить, что хотел. Смотрю, однако же, на эту книгу шестую как на кульминационную точку романа. - Само собою, что многие из поучений моего старца Зосимы (или, лучше сказать, способ их выражения) принадлежат лицу его, то есть художественному изображению его. Я же хоть и вполне тех же мыслей, какие и он выражает, но если б лично от себя выражал их, то выразил бы их в другой форме и другим языком. Он же не мог ни другим языком, ни в другом духе выразиться, как в том, который я придал ему. Иначе не создалось бы художественного лица. Таковы, например, рассуждения старца о том: что есть инок, или о слугах и господах, или о том, можно ли быть судьею другого человека, и проч. Взял я лицо и фигуру из древле-русских иноков и святителей: при глубоком смирении надежды беспредельные, наивные о будущем России, о нравственном и даже политическом ее предназначении. <...> Чрезвычайно прошу Вас (умоляю), <...> поручить корректуру надежному корректору, так как сам эту книгу, за отсутствием, не могу корректировать. Особенно прошу обратить внимание на корректуру <...> (главка под рубрикой: “О священном писании в жизни отца Зосимы”). Эта глава восторженная и поэтическая, прототип взят из некоторых поучений Тихона Задонского, а наивность изложения – из книги странствований инока Парфения. Посмотрите сами <...> Когда корректуры всей книги будут отсмотрены, то сообщите Михаилу Никифоровичу. Мне бы хотелось, чтоб он прочел и сказал свое мнение, ибо очень дорожу его мнением. В этой книге, надеюсь, ничего не найдете вычеркнуть или поправить как редактор, ни словечка, за это ручаюсь.

Очень еще прошу сохранить все разделения на главы и подглавы, как есть у меня. Тут вводится в роман как бы чужая рукопись (Записка Алексея Карамазова), и само собою, что эта рукопись разграфирована Алексеем Карамазовым по-своему. Здесь вставлю ропщущее Nbene: в июньской книге, в главе “Великий инквизитор”, не только нарушены мои рубрики, но даже всё напечатано сплошь, страниц 10 сряду, без перенесения на другую строчку даже. Это очень меня огорчило, и на это приношу Вам мою сердечную жалобу» [Выделение моё. - Л.] (102-103;30.I).

Это письмо – одно из любимых у дамоспод «заведующих Достоевским», к нему бегут, когда силятся доказать «единомыслие» Достоевского и его персонажа – Зосимы. Что до Ликушина, так эти «критические» потуги, по-моему, есть не что иное как пример по-мушиному фасеточного кругозора слеповидящих: с одной стороны, им прекрасно известно, в каких отношениях пребывает Достоевский с редакцией «Русского Вестника», что он хитрит, юлит, выгадывает, страшно опасается редакторских ножниц, что он, говоря без обиняков, лжёт и лжёт своим редакторам; с другой – всё, что бы Достоевский в этих письмах не изобразил, признаётся чистейшей правдой, но лишь постольку, поскольку «работает» на убого слепленную догму и иного её апологета с его очередной немудрящей затейкой. Позиция «русского критика» на этом примере такова: «сижу на потолке и всё вижу», а что видимое поставлено при этом с ног на голову – дело десятое, ерунда, погрешность из тех, коими испокон веку принято пренебрегать. Так лепится стотридцатилетняя, как та давнишняя европейская война, ложь. Слышу галёрочное, клакерское: но в чём же, собственно, кроме боязни «ножниц», обман? Великолепнейший вопрос, дамоспода! Если б вы не задали его Ликушину, Ликушин должен был бы его за вас сочинить. Вот и сочинил, хе-хе. Пройдемся?..

Достоевский заявляет: «я вполне тех же мыслей», что художественно высказаны в поучениях Зосимы, «но если б эти мысли выражал я», т.е. Достоевский, «то выразил бы их в другой форме и другим языком». Внимание: не языком Зосимы, не языком «древле-русских иноков и святителей», а неким другим языком и в некоей другой форме. Далее, когда беспокойство Достоевского доходит до предмета своего, до опасения «как бы чего, самой малости не вырезали, не изменили», вдруг объявляется, что в роман введена как бы «чужая рукопись», объявляется имя автора этой рукописи – 19-летнего русского мальчика, и эта рукопись не только писана, она и «разграфирована Алексеем Карамазовым по-своему». Этим пояснением Зосима и фигурки «древле-русских иноков и святителей» одним жестом, одним движением руки Достоевского сметаются с доски, а вместе с тем обнажается очевидное: перед читателем – от формы до языка – каллиграфическая, под Чухломского игумена Пафнутия (помянутого в «Идиоте») сработанная фальшивка, подделка, имитация.

Прежде чем двинуть дальше и вперёд, Читатель, замри на минутку и постарайся принять в себя одну удивительную вещь – одну из многих удивительных вещей, уже выговоренных Ликушиным в «Убийце»: упоминание главного героя романа, Алексея Карамазова в разбираемом письме Достоевского в редакцию «Русского Вестника» есть редчайший на всю переписку случай, оно, это упоминание, вынужденное, сделанное через силу, через себя, и оно, это упоминание, выполнено с множеством оговорок, спрятано под претензию Достоевского к редакторам с принесением «сердечной жалобы». Хлопоча на протяжении двух лет о максимальном сохранении исходного, рукописного варианта романа, выставляя наружу то одну, то другую «мелочь», Достоевский ни разу не обеспокоился судьбой пребывающего в цепких редакторских руках своего главного героя. Из этого с неумолимой обязательностью следует признать: на протяжении всей двухлетней переписки с «Русским Вестником» Достоевский скрывает от редакторов фигуру Алексея Карамазова; даже при объяснении и оправдывании тех сцен романа, в которых тот принимает деятельнейшее участие, где он (как в «трактирных главках») выступает одним из двух – всего-то двух действующих лиц, Достоевский ограничивает возможность редакторского видения, пишет: «я изображаю лишь характер одного из главнейших лиц романа, выражающего свои основные убеждения»(63; 30.I), имея в виду Ивана и вовсе игнорируя, обнуляя Алёшу и его роль. Парадокс ещё и в том, что именно из этих самых «трактирных главок» традиционно, подчеркну – догматически-традиционно «русскими критиками» выводится будто бы торжествующий над братом Иваном и будто бы «со Христом» тёмненькая лошадка Алексей. «Просто так» али «по забывчивости» такие вещи не делаются, за упорным укрыванием фигуры Алексея Карамазова, за невыставлением его «на вид» таился до сроков и времён заговор Достоевского, его главная тайна, лицо и роль его «невыясненного» героя. Ещё штрих: в том же письме к Любимову от 7 (19) августа 1879 года Достоевский обещает присылку «к 10 сентября» следующей, 7-й Книги, «которою закончится в этом году 2-я часть “Карамазовых”» (103; 30.I), и прописывает её заголовок – «Грушенька». На самом деле эта Книга будет носить совсем другое имя – «Алёша», но появится это имя в самый последний момент. Известно письмо Достоевского к В.Ф. Пуцыковичу от 11 июня 1879 года, на котором Достоевский проговаривается, но только и именно что на сторону: «Насчет Каткова и “Москвовск<их> вед<омостей>” скажу Вам, что и со мной они теперь поступают самым небрежным (от лени и инерции) образом. Я, например, с Катковым и не переписываюсь вовсе, ибо действительно боюсь, что письмо мое так и забудется у него на столе. Переписываюсь по нужным делам с Любимовым, редактором “Русского вестника”. Мало того: мне в романе предстояло провести несколько идей и положений, которые, как я боялся, им будут не очень по нутру, ибо до окончания романа, действительно, можно эти идеи и положения понять превратно, и вот, как я боялся, то и случилось: ко мне придираются; Любимов присылает корректуры и на полях делает отметки, ставит вопросительные знаки. До сих пор кое-как уламывал, но очень боюсь за вчерашнюю посылку на июнь месяц, что они встанут на дыбы и скажут, что нельзя напечатать. А потому поневоле должен с ними наблюдать тактику. Впрочем, если пройдет июньский №, то дальше уже ничего не буду бояться» [Выделение моё. - Л.] (70;30.I).

А теперь самое время вернуться к «надеждам беспредельным, наивным о будущем России, о нравственном и даже политическом ее предназначении». Самое начало романа, Достоевский даёт важнейшую характеристику Алексея Карамазова, объявляя, что тот «хочет жить для бессмертия», но точно так же, «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты» (25;14). Попробуй ответить себе, Читатель, непредвзято ответить: это не те же ли надежды, что так близки к дерзновенному мечтанию достичь всего и сразу? Грань здесь же, но – тенью; она – в мелькнувшем условии: «при глубоком смирении». Фокус в том, что глубокое смирение Зосимы в сознании читающего эти строки механически переносится на личность автора «Записок». Переносится вопреки его главной характерной черте: «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты». О каком смирении здесь речь? Достоевский знал, кого он выписывает в русском мальчике, кровно выживал в Алёше не голую «идею», которая с другими «идеями» о чём-то там своём и по-своему «идейничает», а художественный образ реального русского мальчика – такого, каким он этого мальчика видел, не всовывая в 19-летнюю красивую головку мыслей глубокого старца. В тетради 1864-1865 гг. Достоевский записал: «Но ведь это вещь серьезная (монастырь), ведь это извращение понятий юношества, извращение законов природы. Ведь эти понятия яд. До известной широкости понимания доходят только, перейдя юношество»***.

И вот этому-то юноше Достоевский, будто бы через Зосиму, прорекает будущее его – отдалённейшее, до самой, может быть, предсмертности, до шага в землю: «Много будешь иметь противников, но и самые враги твои будут любить тебя. Много несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь, и жизнь благословишь» (259; 14). О, конечно, тут же и возражение непреодолимое слетает, и летит уже – вижу: «в миру пребудешь как инок», а «враги твои будут любить тебя», с этим «христоподобием» – как? Не софистика ли всё это «ликушинство»? Что ж, прибавлю – от Зосимы: «С тобой Христос. Сохрани его, и он сохранит тебя. Горе узришь великое и в горе сем счастлив будешь. Вот тебе завет: в горе счастья ищи» (72;14); прибавлю – от г-на Рассказчика: «все этого юношу любили, где бы он ни появился» (19;14); прибавлю – от г-на Миусова: «Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут за удовольствие» [Выделение моё. - Л.] (20;14).

«Как инок» – это ещё и «инакий», не такой, как все, не такой, как всюду, где бы он ни появился, «единственный человек в мире», уникум, почти Христос, которого, даже если и схватит «на площади незнакомого в миллион жителей города» иной не в меру суровый сеньор кардинал, то всё равно отпустит, потому как «и самые враги твои будут любить тебя». Однако, как гордо это: «никаких усилий и никакого унижения»!

Но и это не всё пророчество Зосимы, не целокупность его, а только лишь голый каркас без художественной картины. Художественно оформленное пророчество Зосимы о будущей – близкой и далёкой – судьбе Алёши отыскивается в надрывно вспыхнувшей точке пересечения романных судеб двух главных героев «Записок» – брата Зиновия-Зосимы Маркела и гостя, именуемого «Таинственным посететелем», как и Алёша, до поры «невыясненного», но, в конце концов, выясняемого.

И здесь, предваряя вступление наше в собственно «Записки», необходимо выставить метки-реперы, ориентируясь на которые и пойдёт бродяга Ликушин в странствие своё по зеркальному миру внутрироманной «литоты»****. 1. «Записки» представляются Ликушину «зеркалом» всего романа, тем магическим кристаллом, в котором в предельно сжатом виде представлены и «детективная история», и «идеологическая доминанта» – как две капли воды в своем непреодолимом устремлении слиться в одну, существенно и неразрывно целую. Даже беглый читатель «Записок» с лёгкостью различает органическую трёхчастность текста – это история короткой жизни и скорой смерти русского мальчика Маркела, начало восхождения Зиновия ко Христу, массивно обрамленные «поучениями Зосимы». 2. Имеется некое современное Достоевскому событие – процесс «житийной чистки». (В фигуральной скобке: один только факт появления в «Братьях Карамазовых» двух «житий» Зосимы – авторства Ракитина и Алёши, должен был навести «русских критиков» на этот след, но...) Цитата:

«Жития святых редко пишутся святыми же <...>. Чаще именно несвятые люди рассказывают о своих впечатлениях от встреч со святыми людьми. И в этих рассказах могут быть неточности, ошибки, и “приписки”, и собственные толкования. Почему и предписывалось “Духовным регламентом” “смотреть истории святых, не суть ли некия от них ложно вымышленныя, сказующие чего не было, или и христианскому православному учению противныя или бездельныя и смеху достойныя повести. И таковыя повести обличить и запрещению предать с объявлением лжи, во оных обретаемой”. А в XIX в. святитель Филарет Московский предлагал с осторожностью выносить на свет древние житийные рукописи: при издании Макариевых Четиих Миней нужно “пропустить некоторые статьи, которых издание было бы без пользы и частию не без вреда. <...>”. “Не мало нужно осмотрительности, чтобы составить правильный список святых и отделить чистые источники жизнеописаний от смешанных; потому что, кроме святых общепризнанных... есть местно чтимые <...>; и есть сказания о житиях святых, происшедшие из неправых уст”. Архиепископ Черниговский Филарет говорил тогда же: “Повторять все повести (читаемые в житиях) без разбора, без проверки – грешно перед совестию и стыдно перед просвещенным умом”»*****.

... Всмотримся: Маркел – старше Зиновия-Зосимы «годов на восемь», ровно на столько же, на сколько Митя старше младшего брата своего, Алексея, «характера вспыльчивого и раздражительного, но добрый, не насмешливый и странно как молчаливый» (260-261; 14). «За полгода до кончины своей, когда уже минуло ему семнадцать лет, повадился он ходить к одному уединенному <...> человеку, как бы политическому ссыльному, высланному из Москвы в наш город за вольнодумство» (261; 14). Ссыльный этот – как бы мнимый страдалец, мнимо-ссыльный, и наказание его, по суду от государства – мнимое, так как выясняется, что скоро «потребовали обратно ссыльного на государственную службу в Петербург, по собственной просьбе его, ибо имел покровителей» (261; 14). Но этот-то нагадил, собрался и был таков, а русский мальчик Маркел «не хочет поститься, бранится <...> смеется: “Всё это бредни, говорит, и нет никакого и бога”» (261; 14). А пост идёт, и «вот на шестой неделе поста стало вдруг» Маркелу совсем плохо: чахотка. Матушка – к сыну, к Маркелу: «поговей и причастись!» Тот ещё побранился на Бога, но и задумался: «Не жилец я на свете меж вами». На Страстной неделе и преломился «хлеб»: и в церковь пошёл Маркел, и говел, и причастился, но и слёг. Слёгши, изменился весь – душевно, Богу молится, других, плачущих по нему, живому ещё, но уже – покойнику, утешает как может. И стал он в последние свои дни всем как слуга, хотя и служить-то уже не мог, по нездоровью своему; и будто бы сказал слово одно: «всякий из нас пред всеми во всем виноват, а я более всех» [Выделение моё. - Л.] (262; 14).

Кое-как, в меру своей несветскости виноватясь, Ликушин уступает место Великому Князю Константину Константиновичу – поэту русского «серебряного века»: «Сегодня все общество отправилось <...> в Петергоф на Царицын остров. <...> Взяли с собой последнюю, только что вышедшую в “Русском вестнике” часть “Братьев Карамазовых” Достоевского. Николай Федорович читал нам вслух исповедь отца Зосимы. Солнце садилось и освещало косыми лучами итальянский павильон и сад Царицына острова, совсем как у Достоевского. После веселого смеха все призатихли и внимательно слушали. На бедную Мамá описание смерти и последнего говения Маркела произвело слишком грустное впечатление, она не могла удержать слез и пред всеми плакала...»******.

Подпись... А нужна ли она – теперь-то?

 

* Жозеф де Местр. Санкт-Петербургские вечера. СПб., 1998. С. 193.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради 1860-1881 гг. М., 1971. С. 254.

**** Литота – (греч. litotōs – простота) – 1. Троп, близкий к эмфазе и иронии; усиление значения слова путем двойного отрицания («Небезызвестный» вместо «пресловутый»); 2. Троп, обратный гиперболе (более правильное название – мейосис): преуменьшение признака предмета («мужичок с ноготок»).

***** Цит. по: Диакон Андрей Кураев. Почему православные такие?.. М., 2006. С. 368.

****** Цит. по: Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского в 3 тт. СПб., Т. III. С. 344.

 

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • «БоГи, БоГи мОИ…»

    Любопытное от мне лично не известной Елены Шуваловой, из её исканий о Пушкине (см. на: proza.ru/avtor/lenkashuv). Открыл г-н…

  • пУСТ'о'Та(м)

    Одно время, и довольно долго, я истово исповедовал «религию Царского Села»: каждую осень, а то и в разгар весны отправлялся на…

  • РаЙаД

    … Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments

  • «БоГи, БоГи мОИ…»

    Любопытное от мне лично не известной Елены Шуваловой, из её исканий о Пушкине (см. на: proza.ru/avtor/lenkashuv). Открыл г-н…

  • пУСТ'о'Та(м)

    Одно время, и довольно долго, я истово исповедовал «религию Царского Села»: каждую осень, а то и в разгар весны отправлялся на…

  • РаЙаД

    … Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и…