?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

June 6th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
12:53 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ
Всевидящее Око


Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик: страшные вопросы

 

... и часто // Я угадать хотел, о чем он пишет.

А.С. Пушкин

 

В мальчишеском письме 1838 года Федя Достоевский отписал брату Мише: «У меня есть прожект: сделаться сумасшедшим. Пусть люди бесятся, пусть лечат, пусть делают умным. <...> Ужасно видеть человека, у которого во власти непостижимое, человека, который не знает, что делать ему, играет игрушкой, которая есть – Бог» (51; 28.I)*. Что скажешь, - большой затейник был русский мальчик Федя!

Tempus fugit – время бежит, говорили римляне (усмехаясь: наверняка чаще во времена упадка империи). Рукопись Алексея Фёдоровича Карамазова, занимающая, верно, 99% Книги Шестой романа, схватывает первое детство Зиновия-Зосимы и выходит к известию о кончине старца; т.е. на первый взгляд, здесь, и верно – «житие», обнимающее всю жизнь прославляемого подвижника, а, следовательно, и его подвиг, подвиг служения Богу. Однако, первый же взгляд на «житие» заставляет задуматься: собственно, ни одного подвига монашеского служения в «житии» нет; нет ни единого чуда (чуда все ждут в романе, но напрасно). Г-н Рассказчик, по окончании «жития» равнодушно констатирует: 1. рукопись «не полна и отрывочна»; 2. «Биографические сведения, например, обнимают лишь первую молодость старца» (293; 14). Что думать: рукопись Алексея Карамазова дошла до г-на Рассказчика неполною, т.е. некоторые части её были утрачены, или она изначально недописана? при каких обстоятельствах попала рукопись к г-ну Рассказчику? И ещё: насколько уместен, точнее – случаен этот режущий ухо канцеляризм – «биографические сведения»? Только ли характеристика г-на Рассказчика в нём, или нечто большее, вовсе нежитийное?
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

В первом приближении отвечая выставленным вопросам, необходимо следует, подчиняясь логике, признать: романное «житие» Зосимы, в «биографической» его части, таковым, т.е. именно житием, не является, это имитация жития, искусная или, напротив, неловкая подделка, это что угодно, но никак не житие. Канон жития строг и не терпит вольностей. Как правило, житие изображает «подвиг веры <...>. Чаще всего подвигом веры становится вся жизнь святого, иногда в житии описывается лишь та ее часть, которая и составляет подвиг веры» [Выделение моё. - Л.]**. Имеется особый подвид жития – патерик, где описывается наиболее значительный поступок из жизни подвижника, но и в его основу поставляется сюжет с духовными подвигами, с оборением бесов и проч. «Чего ж тут удивительного! - воскликнет иной Читатель. - Заголовок, выставленный Алёшей, предуведомляет: “Из жития”». Именно к этой точке подмигивающий Ликушин и вёл: автор рукописи, русский мальчик Алёша выведен Автором с текстом, в котором ничего житийного нет; житие из него изъято, а раз нет жития, то, уж извиняйте, и святого – нет! «Преподобный» Зосима преодолён и устранён в «житии», а с ним, автоматически, «преодолён» и «устранён» Христос. (Напомню: славянское слово «преподобный» буквально означает «очень похожий», применяется к монашескому типу святости***.)

Вопрос: задумал ли Достоевский сделать Алёшу сознательно искажающим представление о Зосиме как о святом подвижнике, или замысел был только лишь тем ограничен, что «мальчик неумел, неловок, в слове неуклюж»? Конечно, можно и нужно ставить вопрос шире: насколько и для чего самому Достоевскому важно было это «житие», вся эта книга «Русский инок», эта попытка восстать и победить «уста, говорящие гордо и богохульно»...

Ответ, вроде бы, очевиден, - Достоевский прокламировал задачу, которую он будто бы решает в этой книге: она – «опровержение», т.е. победа! Но тут беда – у «русских критиков» беда: имеется свидетель верный и надёжный, камня на камне не оставляющий от достоевистской догмы; имя свидетелю сему – Откровение Иоанна Богослова, «Апокалипсис». Читаем: «И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца» (Отк. 13,5). Сказано это о звере, получившем свою власть от дракона, и сказано об этом таинственном звере, что дано ему «вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем» (Отк. 13, 7).

По Откровению, уста, «говорящие гордо и богохульно» (дословно, на письме к Любимову: «говорят уста гордо и богохульно» (68; 30.I)), обречены на победу над опровергающими их богохульство святыми, опровержение от святых бессильно пред зверем, сила святых недостаточна для торжества над мистическим чудовищем, ей отказано в силе и в бытии – временно, но отказано-таки, на пороге вечности – отказано; той самой горы, о которой дерзал «валаамова ослица» Смердяков, сдвинуть святым не под силу, потому как святость эта временно у них «изъята», из них «из-жита». (В скобке: романный скандал с «провонявшим» в гробу старцем имеет здесь своё достаточное, если не полнейшее объяснение, именно – святые побеждаются вошедшим в мiр антихристом.)

С этого места вопросы начинают сыпаться лавиною, - я вижу тебя и твою растерянность пред ними, Читатель! Ликушин и сам немного растерян, ведь со всею непреложностью выходит, что Достоевский лгал своим редакторам, лгал Обер-прокурору Синода Победоносцеву, лгал и лгал... О, тут, если это «опровержение», это «житие» и впрямь – обманка и мистификация, тут же и сами собою, в рост прошедших с первой публикации романа 130 лет, встают вопросы и вопросы – те, на которые никто ещё в целом мире не пытался отвечать. Но над всеми этими вопросами встаёт главное вопрошание Ликушинского «Убийцы»: кто убил Фёдора Павловича Карамазова? И ещё – вязнущей на зубах мелочью: для чего лживы**** нынешние дамоспода профессóры, угрюмо отрицающие свидетельства о намерении Достоевского привести Алёшу во втором романе к покушению на цареубийство, - если не к вершине, то к подножию Вавилонской башни...

Попробуем, Читатель, заглянуть в первые страницы «Русского инока», попытаемся увидеть в них лицо (или, если угодно, «лик») юного «агиографа»...

Итак, главка первая (всего-то – из двух) Книги шестой «Русский инок», под заголовком «Старец Зосима и его гости». Повествование ведётся от лица г-на Рассказчика. Алёша входит в келью старца и останавливается в изумлении: «вместо отходящего больного, может быть уже без памяти, каким боялся найти его, он вдруг его увидал <...> с бодрым и веселым лицом, окруженного гостями и ведущего с ними тихую и светлую беседу» [Выделение моё. - Л.] (257; 14). Это именно последняя беседа старца «с возлюбленными сердца его», и вот к этой беседе, к числу возлюбленных присоединяется русский мальчик Алёша. Здесь очень важно, как Достоевский вводит Алёшу, с чем вводит, и кому и чему он его, как бы невзначай, противопоставляет. Речь об отце Паисии, который ждал этой беседы, ждал исполнения обещания старца об этой беседе, и «веровал твердо, до того, что если бы видел его и совсем уже без сознания и даже без дыхания, <...> то не поверил бы, может быть, и самой смерти, всё ожидая, что умирающий очнется и исполнит обетованное» (257; 14). Сопоставь, Читатель, с тем маловерным изумлением, с которым Алексей Карамазов входит к беседе: неужели ты думаешь, что Достоевский противопоставил ему истово, до отрицания самой смерти верующего отца Паисия «просто так – от неумелости»?

Теперь – о собеседниках Зосимы: их – четверо, это «самые преданные ему друзья с давних лет» (257; 14), поимённо – «иеромонахи отец Иосиф и отец Паисий, иеромонах отец Михаил, <...> совсем уже старенький, простенький монашек, из беднейшего крестьянского звания, брат Анфим» (257; 14). Это им и только им Зосима «положительно изрек, отходя ко сну: “Не умру прежде, чем еще раз не упьюсь беседой с вами, возлюбленные сердца моего, на милые лики ваши погляжу, душу мою вам еще раз изолью”» [Выделение моё. - Л.] (257; 14). И вот к этой-то беседе, к собеседникам (включая Зосиму, их пятеро) входит шестой – русский маловерный мальчик Алёша, и тоже, вроде бы, с «ликом». Что он и кто он среди этих монахов, среди братьев (но не ему), среди мужей и стариков? Он даже смущения своего внезапным «оживлением» старца скрыть не способен, а старец рад ему, улыбается ему, протягивает ему руку:

« - Здравствуй, тихий, здравствуй, милый, вот и ты. И знал, что прибудешь» [Выделение моё. - Л.] (258;14).

Маловерный на этих словах – в слёзы. А старец – ему, прочитывая в умертвляющих слёзах плач по себе – «случайно» ещё живому:

« - Что ты, подожди оплакивать, <...> видишь, сижу и беседую, может, и двадцать лет еще проживу, как пожелала мне вчера та добрая, милая, из Вышегорья, с девочкой Лизаветой на руках. Помяни, господи, и мать, и девочку Лизавету! <...> Порфирий, дар-то ее снес, куда я сказал?» (258; 14).

Это страшный вопрос, Читатель! Это вопрос-научение – и мальчику Алёше, и тебе: ему – в том, как следует по-христиански благотворить; тебе – в том, что именно следует прочитывать в отношении старца Зосимы к ряженому в ряску непослушнику. В одной из главок «Убийцы» уже выставлялась эта сценка, выказывался истинный смысл, вложенный в неё Достоевским – именно там, где Алексей Карамазов понёс всучивать бедняге-подлецу Снегирёву чужие двести рублей, гордясь своим умением всучить, гордо объявляя имена и мотивы жертвовательниц, горячо обещая и себя показать в том же качестве, в качестве «благодетеля человечества», хотя бы малой части его, хотя бы единичным случаем. И здесь встаёт тень старца, седьмое лицо сцены – настоящий послушник, именем Порфирий, оставленный Автором и г-ном Рассказчиком без лица. И «Порфирий поспешил донести, что дело уже сделано и что подал, как приказано ему было, “от неизвестной благотворительницы”» [Выделение моё. - Л.] (258; 14).

Что же на этих словах Порфирия происходит с Алёшею, мелькнула ли хоть тень мысли о неправедном делании своём «на свежем воздухе»? Нет, г-н Рассказчик не позволяет ни ему, ни читателю опомниться, а сразу придавливает другим вопросом-научением от Зосимы: «видел ли брата?». Оказывается, Алёша видел брата, но не того, которым Зосима обеспокоен, которому «до земли поклонился», не Митю. Мальчик Алёша твёрдо знает, о ком именно из братьев спрашивает Зосима, но отвечает уклончиво, лукавит, почти лжёт, оправдывается: «вчера лишь видел, а сегодня никак не мог найти» (258; 14).

И здесь-то старец наконец произносит последнее, самое своё последнее, истинно своё последнее слово! Вот оно, Читатель:

« - Поспеши найти, завтра опять ступай и поспеши, всё оставь и поспеши. Может, еще успеешь что-либо ужасное предупредить. Я вчера великому будущему страданию его поклонился» [Выделение моё. - Л.] (258; 14).

Слово это – провидческое слово – о Митеньке! Словом этим приказывается «пойти и пригодиться, прислужить». Только лишь – прислужить...

Экое неловкое это слово!

Два вопроса задал старец: первый задан послушнику Порфирию, но обращён на Алексея, и в нём, в вопросе – провидение старца о неправедном делании послушника мнимого, укор в непослушании непослушнику, приживальщику при монастыре; второй же прямо адресуется Алексею, и опять же – сказано о непослушании. И здесь – провидение старца, ещё более очевидное. Неловко забегать вперёд, но что тут поделаешь: и это, усиленное трижды повторенным «поспеши» предсмертное приказание Зосимы не будет исполнено Алёшей. Почему так, для чего – так?

А вот, г-н Рассказчик с готовностью нам и поведает-покажет:

«Отец Иосиф, свидетель вчерашнего поклона старца, переглянулся с отцом Паисием. Алеша не вытерпел.

- Отец и учитель, - проговорил он в чрезвычайном волнении, - слишком неясны слова ваши... Какое это страдание ожидает его?» [Выделение моё. - Л.] (258; 14).

Прежде чем старец Зосима ответит на этот, полный ревнивого сомнения вопрос юного «агиографа», в самый раз нам с тобою, Читатель, заскочить наперёд, чтоб увидеть и понять, что за фокус в этом месте Шестой книги выкинул пред глаза наши великий Автор. Книга эта начинается и заканчивается словами г-на Рассказчика, мы слышим его голос, ловим привычные интонации, почти видим малоразличимое лицо. Мы прочитываем описание последней встречи старца Зосимы с избранными из монашеской братии, нам показывают входящего Алёшу, мельком – послушника Порфирия, мы слышим голоса этих персонажей. Но вдруг, посреди дела от г-на Рассказчика поступает некое замечание, именно:

«Здесь я должен заметить, что эта последняя беседа старца с посетившими его в последний день жизни его гостями сохранилась отчасти записанною. Записал Алексей Федорович Карамазов некоторое время спустя по смерти старца на память. Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе...» [Выделение моё. - Л.] (259-260; 14).

Это внезапное вступление приготовившегося исчезнуть г-на Рассказчика, в другой уже раз бросающее густую тень сомнения на достоверность описания только прочитанной сцены, как бы отделяет одну часть беседы – самое начало её – от другой, отделяет, как бы предваряя и открывая собственно «житие». Но только ли отделяет? Реплика г-на Рассказчика двунаправленна, разводя живую беседу и «житийный» текст, она же и соединяет их в монолитное целое: «житийный» текст является лишь продолжением беседы; появление к беседе мальчишки-«агиографа» вводит его самого в число персонажей своих записок. Автор создаёт иллюзию, что г-н Рассказчик, в до-«житийном» отрывке восстанавливает беседу по тексту записок Алексея, дополняя их своими сведениями, в том числе своим знанием об отце Паисии, о том, как именно и что именно делал, исполняя приказание старца, послушник Порфирий, о том, как и почему переглянулись отец Иосиф с отцом Паисием. Этими тремя моментами скудные сведения, почерпнутые г-ном Рассказчиком из «последовавших рассказов» других участников беседы, исчерпываются...

В рассматриваемом месте Шестой книги роль и функция г-на Рассказчика сведена в столь плотную точку, из которой сам собою, беззудержно вырывается, распахиваясь, огромный мир: г-н Рассказчик объявляет о своей несамостоятельности, о своей временной подчинённости, но не Автору романа, а – автору «Записок», Алексею Карамазову! Г-н Рассказчик следует канве «Записок» Алексея, переписывает из них ответ Зосимы на его, Алексея, недоуменное вопрошание об ожидающем брата Митю «великом будущем страдании», но ответ этот – странно – вновь обращён на Алексея. В этом обращении ответа – и предсказание о будущем Алексея Карамазова, и его нынешний, сиюминутный портрет, едва ли не иконописный, с частящим «ликом», но как бы не собственным, не самостоятельным, а только лишь зеркально отражённым, уподобленным, только лишь напоминающим просветлённый смертью лик умершего в юности брата Зосимы – Маркела.

Конечно, «лик» Алексея Карамазова, его же рукою выписанный «со слов старца» «некоторое время спустя по смерти старца на память», законно вынесен из пределов «жития», к «житию» он не имеет касательства, но вот вопрос: правдиво ли он выписан, «или он присовокупил», или «на деле происходило несколько иначе»? Г-н Рассказчик молчит, он связан обетом молчания на долгие тринадцать межроманных лет. Удивительно, но такова уж роль удивительнейшего из рассказчиков – г-на Рассказчика «Братьев Карамазовых». Нам же, Читатель, остаётся одно – внимательнейше прочесть, что же оставил Алёша в своих записках из слов, сказанных старцем, и как эти слова следует понимать...

Мы подобрались к «хрестоматийному», «канонизирующему» Алёшу слову о его «лике», о его «как иночестве» в мiру, об исполненной несчастьями будущей его жизни, о счастье, в этих несчастьях до времени таящемся, о прозрении, которое когда-то, совсем, наверное, не скоро придёт, и самого его заставит «жизнь благословить» и других заставлять понудит. Это общее место всех писаний об Алёше Карамазове, от школьного сочинения до какой-нибудь елейной наукообразности. Пишущие, все как один, отчего-то торопятся, спешат, сотворяют свой «скорый подвиг», спеша и торопясь поскорей свести властно разделённые межроманным временем начала и концы, очию увидеть возлюбленного героя, просветлённого не гением Автора, а их собственным хотением, их страстным, их волевым, заставляющим жестом. Всякий новый текст с упоминанием этого отрывка окарикатуривает предыдущий, столь же смешной и жалкий, как ещё тысяча смешных и жалких невольных пародий – в ту или иную меру искренних, талантливых, но... глупых.

Любопытное созвучие попалось мне в одном толковании на Откровение, именно в объяснении главы тринадцатой, стихов 7-10-го:

«И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира. Кто имеет ухо, да слышит. Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом. Здесь терпение и вера святых.

Указывается образ действования антихриста: он будет отличаться богохульством, насилиями над людьми, ему не покоряющимися и “дано было ему вести войну со святыми и победить их”, то есть силою заставить подчиниться себе, конечно, чисто внешним образом, ибо поклонятся антихристу лишь те, имена которых не написаны в книге жизни у Агнца» [Выделение моё. - Л.]*****.

«Лик» Алексея Карамазова, говорите? Вот, старец осаживает, снова научает мальчишку: «Не любопытствуй». Но вот – о Мите: «Показалось мне вчера нечто страшное... словно всю судьбу его выразил вчера его взгляд. <...> ужаснулся я в сердце моем мгновенно тому, что уготовляет этот человек для себя. Раз или два в жизни видел я у некоторых такое же выражение лица... как бы изображавшее всю судьбу тех людей, и судьба их, увы, сбылась» [Выделение моё. - Л.] (259; 14). Высказав ужаснувшее его виденье, Зосима сокрушается, укоряет и скорбит, относя дело к прошлому, которому не суждено было сбыться: «Послал я тебя к нему, Алексей, ибо думал, что братский лик твой поможет ему. Но всё от господа и все судьбы наши» [Выделение моё. - Л.] (259; 14). «Думал» – как много сказано одним только словом: «более уж не думаю так, не случилось, не пригодился, что ж, всё в руце Божией...»

Зосима научает, повторяет вынесенное в эпиграф, обозначая тем самым ключевую точку романа: «“Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода”. Запомни сие» (259; 14).

У Мити, уходящего в и под землю, - гимн, у Зосимы – молитва. Что у Алексея Карамазова, - «илюшечкин» камень, клумбы, звёздные небеса над ними?..

О, слышу, слышу: кричат с профессорской галёрки, что там, над роскошными клумбами, были звёзды, были бездны, были миры, от соприкосновения с коими душа трепещет и от которых в неё, в душу-то, вдруг да и войдёт «что-то твердое и незыблемое», какая-то «как бы идея» воцарится в ней! Как же, как же, дамоспода цари природы, и этакое случается, а случается, слыхалось, что там-то, меж звёзд, и топоры вдруг принимаются летать, а с ними и черти во фраках отмороженные. В любом случае, не в звёздах Бог – это для нас с вами космонавты выяснили.

Подытожу, вернувшись к некоторой «повелительности», мельком задетой. Вот что Ликушин усматривает в «лике» младшего из братьев Карамазовых: не настоящий он, не в настоящем; настоящего в нём есть только одно – повелительно наклонённый, принуждающий глагол: «заставишь». Это словцо не от Зосимы, не из его лексикона это словцо, оно додумано, вписано торопливою рукою русского мальчика. Этот мальчик многое, если не всё, понимает по-своему и делает по-своему, он и «житие» пишет по-своему, не по-монашески, а по-мiрски. Он и самое монашество понимает по-своему: для чего оно, как не для «собственного торжества»? Это социальное, коммунистское, заставляющее торжество выскакивает из Алексея Карамазова при каждом его шаге, из каждой строки его «Записок», его псевдо-жития. И он будет, будет заставлять! Он заставит Катеньку Верховцеву, именно заставит, напирая на «должны», отправиться к осуждённому Мите, чтобы... «на минутку ложь стала правдой», чтобы ложь обрела видимость правды, уподобилась ей.

Но и только.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2003. С. 267-268.

*** См., например: Л.А. Успенский. Богословие иконы Православной Церкви. М., 2007. С. 120.

**** Здесь именно ложь, а не заблуждение, и Ликушин на этом настаивает и будет настаивать, поскольку заблуждение – догадка в отсутствие очевидности, а ложь – убеждение несмотря на очевидность, вопреки очевидности.

***** Апокалипсис святого Иоанна. Православный комментарий. // Апокалипсис в учении древнего Христианства. Архиепископ Аверкий (Таушев). Иеромонах Серафим (Роуз). М., 2008. С. 163-164.

 

 


(17 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 7th, 2009 06:34 am (UTC)
(Link)
Даже и по светскому определению, на которое тут ссылка, «житие» – подвигом может быть и, например, просто отказ от мирской жизни (как у Св. Анны Кашинской, которую, кстати, почти на 200 лет деканонизировали и как раз из-за тленности мощей!) или даже просто отказ от власти (как у Свв. Бориса и Глеба). А чудеса могу случаться уже после смерти святого. А по церковному определению – существенным признаком жития является - путь к Спасению, который может быть без видимых подвигов и чудес. Так что, не оспаривая твоих выводов об имитации Алёшей жанра жития, хочу обратить внимание на излишнюю, на мой взгляд, категоричность твоего утверждения «русский мальчик Алёша выведен Автором с текстом, в котором ничего житийного нет; житие из него изъято».
[User Picture]
From:likushin
Date:June 7th, 2009 07:10 am (UTC)
(Link)
Когда "могут" свершаться чудеса - до смерти, по смерти - ни к романному событию, ни к "житию", с которым мы имеем дело, не имеет ни малейшего отношения. Церковное определение хорошо, но не в нашем случае: в романе имеется ожидание чуда. Чудес не происходит, случающиеся оказываются лжечудесами, "разоблачаются". Но это и мнимые чудеса, и мнимая вера в их ожидании. Истинное чудо, сотворённое Зосимой - это "пересотворенияе" Мити Карамазова.
Чудо и его ожидание и его и видимое, и не выставленное на вид отсутствие есть, таким образом, ориентир для понимания истинного смысла бесчудесного "жития". Приведённые Вами примеры со святыми и канонизацией - некорректны в данном случае.
Именно: «русский мальчик Алёша выведен Автором с текстом, в котором ничего житийного нет; житие из него изъято» - повторяю тезис, развёртка и доказательство которого только начаты.
Впрочем, Вы вольны и неординарны в своих мнениях, как обычно, за что и люблю Вас.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 7th, 2009 08:09 am (UTC)
(Link)
Так "чудес" в житии вообще может и не быть, и это было известно тогдашнему читателю Достоевского еще из трех классов церковно-приходской школы. "Ожидание чуда" - уже сотни лет к тому времени развенчанное Церковью суеверие. Поэтому, мне кажется, называя "житием" произведение Алеши, Достоевский обращается к общепринятым понятным канонам, сопоставляя и сравнивая "истинное и ложное", формальное и содержательное.
И в житии обязательно присутствует - путь к Спасению. Текст Алёши этот путь воспроизводит - как и насколько правильно - уже другой вопрос. Формально - житийность - соблюдается.

Но это всё - суетное) А нынче - Троица. Поздравляю с Праздником!
[User Picture]
From:likushin
Date:June 7th, 2009 08:37 am (UTC)
(Link)
"... путь к Спасению. Текст Алёши этот путь воспроизводит - как и насколько правильно - уже другой вопрос". Это не "другой", это ГЛАВНЫЙ вопрос. А вот насчёт "развенчанного Церковью суеверия" могу только, в Праздник, улыбнуться Вам. Вот - улыбаюсь: )))))))))))
И повторяю: формально и содержательно - житийность - отсутствует.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 7th, 2009 09:25 am (UTC)
(Link)
Не знаю, мне по убогости кажется - почему не признать формальной житийности, это никак не влияет на ГЛАВНЫЙ вопрос, а так просто, полемическая гипербола у тебя, риторическая фигура, любое "ничего", "всегда" так же как и всякие "никогда" и "ни за что" - просто эмоции.
Но всё, молчу, молчу, тебе виднее)
[User Picture]
From:likushin
Date:June 7th, 2009 09:39 am (UTC)
(Link)
Не из упрямства, не из авторской вредности и глупого упорствования в "нерушимости сказанного" стою против "формальности признания". И в романе в целом, и в образе главного героя - Алёши чудо и его ожидание играет куда как большую роль, чем, может быть, представляется - и Вам, и многим. Вспомните, как печалуется Алёша в разговоре с "социалистом" Колей Красоткиным об отсутствии чуда, о невозможности воскресения Илюши Снегирёва... Вспомните обстановку в монастыре и в городе накануне и по смерти Зосимы - с ожиданием "великих чудес"... Нет, "чудесная" выхолощенность "жития" не проста, не формальна, она знакова; она - закономерна для деятеля "практической религии" над "камушком".
И многое, многое ещё другое. Но об том - рано.
[User Picture]
From:likushin
Date:June 7th, 2009 09:41 am (UTC)
(Link)
Вспомните ещё и рассуждение г-на Рассказчика в начальных главках о вере Алёши и о вере "истинного реалиста", о чуде...
[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 7th, 2009 10:14 am (UTC)
(Link)
Еще раз перечитала... да уж, не всё помнила)
Наверное, я коряво и невразумительно объяснила... На мой взгляд, из этого твоего текста, да и из твоих комментариев, получается, что как у Мастридии - "все сады надо вырубить". То есть в рассуждениях о "чуде" - само чудо вообще как бы умалчивается, а ведь агиография чудесами - самыми настоящими наполнена, и они на самом деле - случаются, бывают! И мне показалось, что говоря о знаковости "чудесной" выхолощенности "жития", не стоит отрицать чудо вообще.
[User Picture]
From:likushin
Date:June 7th, 2009 10:24 am (UTC)
(Link)
И не думал - я-то! - отрицать "чудо вообще", и в частности. Напротив - отрицание чуда идёт от автора "жития", от "агиографа". Достоевский же показывает истинное чудо, сотворённое Зосимой, - преображение человека Мити, показывает на фоне выставленных на вид "лжечудес", показывает как "невидимое миру". Но для Алексея такие чудеса неприемлемы, он другие чудеса отправляется сотворять. И не случайно я Толстого с его антихристизмом, с его "практической религией" так долго разъяснял. Теперь вижу очию: хреновый из меня лектор о жизни на Марсе, надо больше пиетета к звёздочкам иметь.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 7th, 2009 11:09 am (UTC)
(Link)
Извини... я просто прилежный читатель, никак не хотела обидеть...
У мне твой текст на электронной машинке - вот, 256 страниц. Мне кажется (хочешь - могу проверить статистически), что слово "чудо" и однокоренные в подавляющем большинстве случаев (процентов эдак 90) употребляется иронически, если не с сарказмом. Навскидку случай по-настоящему, без иронии, чуда у тебя в тексте - это чудесный))) светлый ангел в сизом морозном мареве.. и всё... одни сплошные "лжечудеса"
[User Picture]
From:likushin
Date:June 7th, 2009 11:16 am (UTC)
(Link)
Поздно извиняться - я уж "озвёздился" и "озвезденел".)
Надо будет заняться делом - перечитать самого себя: забавное должно быть чтиво.
На самом-то деле - до единственного, наверное, настоящего, подлинного романного чуда дело пока не дошло, так что ирония оправданна. Но это любопытно - подсчитать статистику. Проверьте!
From:teleshev08
Date:June 7th, 2009 01:04 pm (UTC)
(Link)
"Реплика г-на Рассказчика двунаправленна, разводя живую беседу и «житийный» текст, она же и соединяет их в монолитное целое: «житийный» текст является лишь продолжением беседы;..." - тут, мне кажется, важнейшее, что Вам удалось раскрыть касательно "Жития". Но возникает вопрос: отчего Вы так утвердительно выделяете последние слова старца (258; 14)?
Следуя Вашей же логике, отыскать последние, истинные слова старца можно только на стр. 155 т. 14. : «Знай, что не умру без того, чтобы не сказать при тебе последнее мое на земле слово». И, очевидно, что здесь не случайно стоит «последнее слово». Далее, все, что «на деле происходило несколько иначе», «сколько запомнил потом Алеша» и т.д., должно быть подвергнуто сомнению — Зосима ли это? «Сколько запомнил потом» - это не три отдельных вопроса, а более: сколько он смог запомнить? сколько забыл? Потом — это когда? Через неделю? месяц? год? И главный — что смог понять и вынести? Ведь Ф.М. ясно указывает, что Алексею многое непонятно, невнятно в разговорах монахов. Каковы Ваши критерии?
[User Picture]
From:likushin
Date:June 7th, 2009 03:16 pm (UTC)
(Link)
В цитации - обетование "последнего слова" (155; 14), но не само слово. Критерий, главный - один: выследить в тексте точку, в которой лгущий в своих "Записках" Алёша выговаривает, помня за отходящим старцем то зерно истинного Православия, от которого сам он уже успел отречься.
)
From:teleshev08
Date:June 7th, 2009 04:14 pm (UTC)
(Link)
Думается, что это и есть истинное "последнее слово". Все остальное только вольная интерпретация Алексея на тему Православия, причем дурно изложенная, на что и был расчет Достоевского. Но... не настаиваю. Возможно, Вам удастся отделить зерна от плевел. Не перестает удивлять очевидность "дурного" переложения, принимаемого чуть ли не за точку зрения самого Достоевского. Как только не называли Зосиму, идентифицируемого с Алешей, - и "картонный", и "слащавый" и т.д. Но впервые встречаю здравый взгляд на "Житие" - подделка под.
[User Picture]
From:likushin
Date:June 7th, 2009 05:13 pm (UTC)
(Link)
Именно подделка, и разбирательство с этим "контрафактом" предстоит серьёзное, похлеще черкизовского.)
[User Picture]
From:rozapol
Date:June 7th, 2009 01:19 pm (UTC)
(Link)
Очень интересно! Вот это непонимание? нежелание? невозможность? Алеши увидеть чудо там, где оно есть, неверие-недоверие в прозрение Зосимы - скрытые (и темные) бездны души по Достоевскому, подполье Алеши. Нетерпение-нетерпимость - дайте доказательств! Но ведь Зосима-то - видел? знал? - не мог не чувствовать. И принимал? - все от Бога. Но и любил ведь Алешу.
[User Picture]
From:likushin
Date:June 7th, 2009 03:20 pm (UTC)
(Link)
Коротко ответ (о старце, если я верно понял Ваше недоумение) может быть таков: всё в руце Божией. Замечу: старец, он всех любил, и более прочих - самых из них грешных.
И разве один Алексей соблазнился ожиданием "великих чудес"? Да весь город, весь монастырь соблазнился, и даже самые из самых - о.Паисий, например.

> Go to Top
LiveJournal.com