?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 30th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
01:33 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ
Всевидящее Око


Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик: «Не ведая ни жалости, ни гнева»

 

... и был он весьма грамотен; читал наши летописи, сочинял

каноны святым; но, знать, грамота далася ему не от Господа Бога...

А.С. Пушкин. «Борис Годунов»

 

То ли келья в Чудовом монастыре, то ли корчма на литовской границе, то ли комната, называемая буфетною, которой дверь выходит «прямо в сени, на черную лестницу» (132; 1)*...

Кто-нибудь вообще, так сказать, да из чистого научного любопытства впридачу, то есть именно хоть какое-нибудь лицо задалось ли когда вопросцем: отчего в «Братьях Карамазовых», где довольно внимания уделено описаниям комнаток, квартир, домов, меблировки их, вплоть до засиженных мухами портретов, отчего то есть во всём этом, порою теньеровски деталированном интерьере не сыскалось места для описания – хоть бы беглого – обиталища главного героя романа, Алексея Карамазова? О, нет, вижу – уж тащат старинный кожаный, узкий диванчик, похожий на тот, что в монастырском скиту, в комнатке, где старец обычно принимал гостей. Не стóит. Речь об обиталище «выясняющегося», напомню – главного героя после его выхода в мiр: где и как мальчик в мiру-то обосновался, кто почёл за удовольствие пристроить? Ведь ни единого стульчика-то не сохранилось от «человека мiра сего», разве: «Алеша нанимал меблированную комнату в семействе одних мещан» (41;15).
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Для чего это надобно? Да хоть бы для придания достоверности закадровой сцене написания этим мальчиком странного труда, выдержки из которого охотно предоставил вниманию читателей г-н Рассказчик. Ведь в этом труде должно отыскиваться, само по себе и безо всяких затруднений, «опровержение гордых и богохульных слов» и, следовательно, всё в нём и вокруг него важно и архиважно, не правда ли, а, Читатель? Так, во всяком случае, нас научали и продолжают научать иные, безусловно, умные и степенные дамоспода, которых один только на всём белом свете Ликушин имеет соизволение с Достоевским за прямых и наследных дураков держать.

А между тем, выделка иного человека в дурака была с своё время излюбленным занятием в кружке Белинского, в котором, наряду с другими литераторами, замечен был молодой Фёдор Достоевский. Вот как об этом, много лет спустя, в 1869 году вспоминал Иван Тургенев: «Не могу на этом месте не упомянуть, кстати, о мистификации, которой в то время неоднократно подвергался один издатель толстого журнала, столь же одаренный практическими талантами, сколь обиженный природою насчет эстетических способностей. Ему, например, кто-нибудь из кружка Белинского приносил новое стихотворение и принимался читать, не предварив своей жертвы ни одним словом, в чем состояла суть стихотворения и почему оно удостоивалось прочтения. Тон сперва пускался в ход иронический; издатель, заключавший из этого тона, что ему хотят представить образчик безвкусия или нелепости, начинал посмеиваться, пожимать плечами; тогда чтец переводил понемногу тон из иронического в серьезный, важный, восторженный; издатель, полагая, что он ошибся, не так понял, начинал одобрительно мычать, качать головою, иногда даже произносил: “Недурно! хорошо!” Тогда чтец снова прибегал к ироническим нотам и снова увлекал за собою слушателя, возвращался к восторженному настроению – и тот опять похваливал... <...> Кончалось тем, что несчастный издатель приходил в совершенный тупик и уже не изображал на своем, впрочем весьма выразительном, лице ни сочувственного одобрения, ни сочувственного порицания» [Выделение моё. - Л.]**.

Предварюсь общей обрисовкой положения. «Записки» Алексея Карамазова, большую часть которых занимает столь превозносимое, хором воспеваемое нынешними достоевистами «житие» старца Зосимы, представлены в Книге шестой второй части «Братьев», композиционно выделены из романного тела. Задача «Записок» («хрестоматийно») – дать, «в последних словах умирающего старца Зосимы» опровержение «крайнего богохульства и зерна идеи разрушения нашего времени в России, в среде оторвавшейся от действительности молодежи» [Выделение моё. - Л.] (63; 30.I). (Замечу попутно, что стилизованный «под старца» язык «Записок» никак не годится для вразумления юношества, для возвращения «молодёжи» к «действительности», но это так – к слову пришлось.) «По первоначальному плану, - подсказывают Комментаторы ПСС Достоевского, - пятая книга романа должна была содержать не только изложение “крайнего богохульства” и “анархизма” Ивана, но и их опровержение <...>, что соответствовало бы названию всей книги: “Pro и contra”. В ходе работы Достоевский выделил тему “Великого инквизитора” в самостоятельную главу и тем самым значительно увеличил объем пятой книги. В связи с этим поучениям старца Зосимы была посвящена уже следующая, шестая книга романа, появившаяся только в августовском номере “Русского вестника”» [Выделение моё. - Л.] (293; 30.I). О перемене намерения поместить «Pro и contra» (За и Против) в одну книгу и дать «опровержение» отдельно, выделенно из общего корпуса Достоевский сообщает на письме (от 10 мая 1879 г.) к редактору «Русского Вестника» Н.А. Любимову, причём не стесняется и некоторой патетики в словах, поднимает тон до восторженного: «Богохульство же моего героя будет торжественно опровергнуто в следующей (июньской) книге, для которой и работаю теперь со страхом, трепетом и благоговением, считая задачу мою (разбитие анархизма) гражданским подвигом. Пожелайте мне успеха, многоуважаемый Николай Алексеевич» [Выделение моё. - Л.] (64; 30.I). В фигуральной скобке замечу, что это письмо Достоевского уже возникало в «Убийце», именно на том моменте, где выставлена на вид пропеваемая Смердяковым в потаённом присутствии Алексея Карамазова «Царская корона». Как показывалось, очень Достоевский хлопотал об этой «драгоценности», чтоб именно оставлено было редакторами словечко «Царская», а в этаких-то хлопотах чего ж тон-то до «заоблачностей» не поднять! Конечно, попытка обойти редакторские ножницы – это тактика, а «опровержение» – явно стратегия, но кто и где вывел аксиомою, что одно с другим находятся в антагонизме? Между прочим, на этом письме и «небожитель» Победоносцев не за ради красного словца помянут, а со смыслом и с целью – как верный и истинный свидетель того, что «фантастические» пророчества Достоевского сбывались (на примере «Бесов»). 19 мая 1879 года Достоевский подтвердит ранее отписанное Любимову в письме к «самому» Каткову: «Опровержение сего (не прямое, то есть не от лица к лицу) явится в последнем слове умирающего старца» [Выделение моё. - Л.] (66;30.I).

О, Читатель, здесь, в этой историйке много, очень много удивительного!

В первом приближении – «удивительность нумер раз»: усердно выпевающие бахтинскую «полифонию» научёные наши канторы отчего-то, только доходит дело до хрестоматийно монофоничного «жития», забывают о пресловутой многозвучности; и то: откуда там, в «житии» и в «опровержении», т.е. в действии целеустремлённо однонаправленном, взяться какой-нибудь сшибке голосов, идей и проч.?

«Удивительность нумер другой»: в том-то и дело, и в том-то и беда, что весь этот «полифонический» казус возник на неумении прочесть Достоевского и его последний роман, на непонимании той жизненной реальности, через которую Достоевскому пришлось продираться со своим новым и золотым словом; т.е. «чистейшей прелести чистейший образец» самым наглядным образом представлен в сухостойно одеревенелой теории Бахтина («прелесть» здесь в христианском понимании). То, в чём Бахтин услышал «полифонию», есть, по Ликушину, иллюзорность, внешний эффект, внешнее проявление и преломление в искажонном сознании глубинного процесса – столкновения слова звучащего со словом, оставленным в умолчании, иносказанного слова; здесь не вымученная мениппейность в шутовском колпаке подлаженных под то или иное веянье «идеологических доминант», во всей их двувременности, о которых сам Достоевский слыхом не слыхивал, а, скорее – притча, иносказанность, возникновение которой было обусловлено реалиями жизни Достоевского, иносказанность, имеющая корнем древнейшие и вневременные притчи Евангелия. И то: не станет же какой-нибудь степенный дурак утверждать, что и в Евангельских притчах «прослышивается» пресловутая «полифония», что Слово-Христос, само в Себе – «полифонично», само в себе разделено и разделилось? Но ведь – утверждают, уж сколько лет сряду – утверждают!..

«Удивительность третья»: Достоевский твердит своим конфидентам – Любимову с Катковым – о «последних словах умирающего старца Зосимы», о «последнем слове умирающего старца». Кто-нибудь пытался отыскать в «записочном» или, если угодно, «житийном» нагромождении слов, прописанных «агиографом» Алексеем Карамазовым, искомое – «последнее»? Ликушин отвечает: нет, никто не пытался, ни единая достоевсковедческая душа. Общее место достоевистской догмы – все «Записки» (они же – «житие»), целиком, и есть то самое «последнее слово», «последние слова». «Житийщиками», как правило, игнорируется оговорка г-на Рассказчика, что, дескать, «многое Алеша взял и из прежних бесед и совокупил вместе» [Выделение моё. - Л.] (260;14). Для пропагаторов «житийности» «Записок», «святости» «агиографа» временной фактор, случайно-лукаво вложенный в эту строку, исчезает – как бы сам собою растворяется в золотушном «сиянии славы» вкруг главы возлюбленного ими персонажа. Так искажаются мысль и слово Достоевского, так Достоевский сам, волею своих толкователей, теряет своё историческое, своё реальное лицо, обращается в «идеальность», в «идею», в «икону». Но позволь, Читатель, да разве настолько уж по-платоновски метафизичен Достоевский, что в нём и впрямь – не «живые» люди, а сплошь «идеи», «образы», во всей их «идеальности» фигурируют? И разве неизвестно из истории человечества случаев, когда иной переписчик канонического текста самым «каллиграфическим» образом вносит в текст поправки и дополнения – в угоду тому или сему, в сиюминутном интересе, да так, что и суть искажается до неузнаваемости! Неужто ж этим «житийщикам» «агиограф» «Братьев Карамазовых» видится чрез Пушкинского Пимена: «Старик сидит и пишет <...> // Спокойно зрит на правых и виновных, // Добру и злу внимая равнодушно, // Не ведая ни жалости, ни гнева»? Но ведь то – старик, старец, монах-летописец, а здесь?

Григорий

Каких был лет царевич убиенный?

Пимен

Да лет семи; ему бы ныне было

(Тому прошло уж десять лет... нет, больше:

Двенадцать лет) – он был бы твой ровесник...

Здесь – именно – ровесник: «пышущий здоровьем девятнадцатилетний подросток» (24;14). Да не ему ли – от Пушкинского Пимена – завещано: «Тебе свой труд передаю. В часы, // Свободные от подвигов духовных, // Описывай, не мудрствуя лукаво, // Всё то, чему свидетель в жизни будешь...»? Представь, Читатель, - на минутку: что мог бы понаписать без одной только ночи беглец в мiр и антихрист (передразнивая графа Толстого, - «земли и воды Русской»), исхитивший Царскую корону самозванец Гришка Отрепьев, девятнадцатилетний русский мальчик! И ведь тоже: проглядели-прохлопали братия и священноначалие в юном монашке святотатца, реально, исторически – проглядели!!

«Удивительность нумер четвертый», прямо касающаяся места «Записок» Алексея Карамазова («жития» и «поучений» Зосимы) в «Братьях»: первое, журнальное издание романа печаталось по мере его написания, частями, книгами, главами; в мае 1879 года, на цитированном выше письме к Любимову впервые появляется упоминание о «последних словах умирающего Зосимы», об «опровержении», как необходимой части книги «Pro и contra», собственно – о «Русском иноке» и его духовном завещании; однако сами эти слова и, соответственно, «опровержение богохульства», «житие» начинаются ещё в Части второй романа, в книге четвёртой «Надрывы», после Алёшиного любовного мечтания в спящем скиту, после беглой и гордой «молитвы», оканчивающейся тихим, сладким смехом и безмятежным засыпанием. Начинаются с поучения, оставляемого старцем: «“Любите друг друга, отцы, - учил старец (сколько запомнил потом Алеша) [Этой репликой г-на Рассказчика Достоевский недвусмысленно указывает на искажение слов Зосимы Алексеем Карамазовым, на их «вольное» изложение, на дописки и прибавления; иначе этой реплики понять невозможно. - Л.]. - Любите народ божий. <...> всякий сюда пришедший, уже тем самым, что пришел сюда, познал про себя, что он хуже всех мирских и всех и вся на земле... <...> Греха своего не бойтесь, даже и сознав его, лишь бы покаяние было, но условий с богом не делайте. <...> Не ненавидьте атеистов, злоучителей, материалистов, даже злых из них, не токмо добрых, ибо и из них много добрых, наипаче в наше время. Поминайте их на молитве тако: спаси всех, господи, за кого некому помолиться, спаси и тех, кто не хочет тебе молиться. И прибавьте тут же: не по гордости моей молю о сем, господи, ибо сам мерзок есмь паче всех и вся... <...>”

Старец, впрочем, говорил отрывочнее, чем здесь было изложено и как записал потом Алеша. Иногда он пресекал говорить совсем, как бы собираясь с силами, задыхался <...>. Слушали его с умилением, хотя многие и дивились словам его и видели в них темноту... Потом все эти слова вспомнили. Когда Алеше случалось на минуту отлучиться из кельи, то он был поражен всеобщим волнением и ожиданием <...> Все ожидали чего-то немедленного и великого тотчас по успении старца. Ожидание это, с одной точки зрения, было почти как бы и легкомысленное, но даже и самые строгие старцы подвергались сему» [Выделение моё. - Л.] (149-150;14).

И здесь-то, Читатель, обходя содержательную часть приведённого отрывка, на авансцену выступает хронология событий. 31 января 1879 года Достоевский отсылает в «Русский Вестник» Книгу третью, «Сладострастники». Две первые Книги «Братьев» выйдут в «Русском Вестнике» 1 февраля, вторая часть «Братьев», открывающаяся процитированным отрывком из «поучений» Зосимы, пойдёт в печати начиная с апреля, и будет продолжена в мае и июне. 19 февраля Достоевский письмом благодарит Победоносцева за известие о том, что Катков приехал в Петербург (Достоевскому крайне важно свидание с «многоуважаемым Михаилом Никифоровичем»). 5 марта Достоевский приглашён на обед к сыну Государя Великому Князю Сергею Александровичу, где присутствуют и Победоносцев, и Великий Князь Константин Константинович. 9 марта Достоевский получает замечательнейшее в своём роде письмо от своего сменщика на посту редактора «Гражданина» В.Ф. Пуцыковича, в котором тот по просьбе Каткова передает: «Замечание же Каткова относится исключительно до “крайнего реализма” двух-трех глав. Он совсем не отрицает художественного значения этих глав, но говорит только, что напрасно им дано такое развитие, что он должен был ради их прятать от своих дочерей всю вторую часть»***. В ответ, 12 марта 1879 года, Достоевский коротенько, наспех пишет Пуцыковичу: «“Братья Карамазовы” производят здесь фурор – и во дворце, и в публике, и в публичных чтениях, что, впрочем, увидите из газет (“Голос”, “Молва” и проч.). До свидания, спешу ужасно, ибо очень занят» [Выделение моё. - Л.] (57; 30.I). 22 марта Достоевский отправляется на званый вечер к Поэту Императорской крови Константину Константиновичу – он, действительно, очень и очень занят, ему во что бы то ни стало надо переиграть Каткова, вновь высказавшего своё недвусмысленное отношение к «нравственности»...

Но это уже другой Достоевский – Достоевский Побеждающий, выигрывающий свою великую и хитроумную Игру.

И вот, теперь, покончив с Хроносом, - главное в этом моменте, Читатель! Задолго до появления не то что в печати, а вчерне, в авторской рукописи «богохульных и гордых слов», так сказать, предмета «опровержения», само это «опровержение», само «житие», сами «поучения» старца Зосимы опробуются на редакторах «Русского Вестника», на публике, в том числе и на публике Высочайшей! Так вот, что же это за «опровержение», кому и чему это «опровержение», кого и что оно «опровергает»? Замечу: наученный своим (и Толстовским) опытом работы с редакторами «Русского Вестника», прекрасно зная о высоте нравственного чувства «многоуважаемого Михаила Никифоровича», Достоевский отводит зоркие его редакторские глаза «крайним реализмом» двух-трёх глав Второй части романа и, при этом, добивается своего – именно: «поучения» «Зосимы» (окавыченность эта – не опечатка) сглатываются редакторами, «русскими критиками» и публикою легко и непринуждённо. Достоевский опробовал свой гениально продуманный и мастерски выстроенный ход – искажение старца Зосимы через руку и уста «переписчика», «агиографа» Алексея Карамазова. При этом Достоевский прямо объявляет, что слова эти не подлинные, что в словах Зосимы «многие», в том числе и прежде всего записавший и дополнивший их отсебятиною, увидели «темноту», что «все», в легкомысленном ожидании «чего-то немедленного и великого» соблазнились, и «все» эти – монастырская братия и между ними «даже и самые строгие старцы»...

Зосима (да Зосима ли это?) вещает в пустоту непонимания, слова его искажаются втёршимся к инокам и строгим старцам ряженым мальчишкой!

Вслушайся, Читатель: будто бы Зосима начинает говорить о любви, о единоличной и общей мировой вине, о том, что сознание этой круговой и неизбывной вины «есть венец пути иноческого»; будто бы Зосима поучает не гордиться «пред малыми» и «пред великими», не делать «условий с Богом»; будто бы Зосима обращается к инокам, именно и только к инокам, «что сюда (в монастырь) пришли и в сих стенах затворились», к тем, кто «познал про себя, что он хуже всех мирских», к тем, кто, по месту и служению своему, должен быть устремлённым «в любовь бесконечную, вселенскую, не знающую насыщения»: «Когда же познает, что не только он хуже всех мирских, но и пред всеми людьми за всех и за вся виноват, за все грехи людские, мировые и единоличные, то тогда лишь цель нашего единения достигнется. Ибо знайте, милые, что каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле. Сие сознание есть венец пути иноческого, да и всякого на земле человека» [Выделение моё. - Л.] (149; 14).

Ощущение, что это не Зосима говорит, а сеньор кардинал Великий инквизитор, вяжущий всех круговою порукою, подменивший Маркелово «пред всеми» на Алёшино «за всех», и совсем уж странно и нелепо то, что единственно выделяет «Зосима» – из всего мiра выделяет, «из всех и вся на земле» – объектом и целью «иноческого подвига» и любовного усилия: «Не ненавидьте атеистов, злоучителей, материалистов, даже злых из них, не токмо добрых, ибо и из них много добрых, наипаче в наше время». Как это – от любви, «бесконечной, вселенской, не знающей насыщения», и всего-то – к отвращению иноческих сердец от ненависти к «злым из атеистов и злоучителей»?!..

Вот что проглядели – в феврале и в первые дни марта 1879 года, в рукописи Второй части «Братьев Карамазовых» – редакторы «Русского Вестника». А между тем, 10 марта Достоевский получает письмо от А.Киреева, в котором тот извещает отставного подпоручика Достоевского о том, что дело о снятии с бывшего государственного преступника полицейского надзора «не вызывает никаких препятствий», и рекомендует обратиться с запиской на имя Министра внутренних дел Л.С. Макова. После 10 марта 1879 года Достоевский таковую записку по всей форме напишет и «куда следует» отправит, указав между прочим, что со времени возвращения ему гражданских прав в 1856 году прошло уже «около 25 лет».

Вообще, это был весьма странный и тревожный год: в публике мрачно пошучивали, переставляли местами в обозначении «1879» две цифры, получая результатом «1789» – год начала кровавой революции во Франции.

Послушай, Читатель! Вот сюда-то Ликушин и вёл тебя – долго вёл, развлекая и приотдёргивая развешенные там и сям на пути нашем разные занавески; вёл к тайне, оставленной величайшим на всю мировую литературу заговорщиком – Фёдором Достоевским. «Гений есть вольность. Нет преграды, всё возможно, всё дозволено»****, - напишет в 1928 году, возвратясь с Афона, русский эмигрант Борис Зайцев. Приведу и ещё цитатку: «Опытный оратор всегда может прикрыть от слушателей свою <...> мысль и навести их на нее, не высказываясь до конца. Когда же мысль уже сложилась у них, когда зашевелилось торжество завершенного творчества и с рождением мысли родилось и пристрастие к своему детищу, тогда они уже не критики, полные недоверия, а единомышленники оратора, восхищенные собственной проницательностью»*****.

Помни, Читатель: не то слово золотое, что сказано, а то, что осталось в умолчании – до времён, до сроков. Достоевистика ныне подобна змее у Торквато Тассо, которая «ползёт за своим хвостом», не имея ни силы, ни воли изменить положение вещей. Это стыдно, но кто скажет, что это неисправимо?

У Ликушина – то ли келья в Чудовом монастыре, то ли корчма на литовской границе, то ли комната, называемая буфетною, которой дверь выходит «прямо в сени, на черную лестницу», а то вообще бесприметная «меблированная комната в семействе одних мещан». Но за дверкой её, - слышишь, Читатель, - скрипит перо, тихонько пошуршивает бумажный лист – это некогда рядившийся монастырским послушником русский мальчик с серыми глазами в правильном, хотя несколько удлинённом овале лица старательно выписывает «житие» когда-то любимого им и почившего без славы старца, выписывает казнь себе, торит широкую и просторную дорогу на эшафот. Каждое воскресенье (а нынче, непременно – воскресенье, потому как у нас здесь всё из одних только воскресений и сложено), в короткую пору «белых ночей» с Вознесенского проспекта в определённый час открывается невиданная перспектива – он обретает своё продолжение ли, отражение ли, но он длится и длится...

« - Дорога в ад, о повелитель, - откликнулся Сатана, - легка и удобна; посредине она вымощена камнем для колесных экипажей знатных господ, а по обочинам обустроена асфальтовыми тротуарами для пешеходов попроще; ее затеняют огромные липы и цветущие деревья, несущие приятную прохладу; она пролегает между симпатичными домиками с многочисленными злачными заведениями и шикарными ресторанами, где всем заправляет рулетка и развеселые девицы, выряженные под великосветских дам. Там можно вкусно поесть, вдоволь попить и поспать; там в любой час и на каждом шагу проматывают состояния, здоровье и самое жизнь...» *******

Войдём, Читатель, в «Записки» – они и есть подлинный дом и обиталище...

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** И.С. Тургенев. Воспоминания о Белинском. // И.С. Тургенев. Собр. соч. в 12 тт. Т. XI. М., 1979. С. 262-263.

*** Цит. по: И.Волгин. Последний год Достоевского. М., 1986. С. 240.

**** Б.Зайцев. Афон. Париж. 1928. С. 76.

***** Сергеич П. (Пороховщиков П.С.). Искусство речи на суде. С. 246. Цит. по: В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 57.

****** См.: В.Бачинин. Достоевский: метафизика преступления. СПб., 2001. С. 286.

******* Ф. Сулье. Мемуары дьявола, М., Наука. 2006. С.428.

 

 


(8 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 30th, 2009 04:12 pm (UTC)
(Link)
Зашифровался как-то по-ликушински уж очень сильно... и от читателя - самого обычного читателя тоже. А ведь- при этом всём - хотел
...до того ясно выразить в лицах и образах романа свою мысль, что читатель, прочтя роман, совершенно так же понимает мысль писателя, как сам писатель понимал ее, создавая свое произведение.

Такое вот противоречие, не мог же и Достоевский - в "пустоту непонимания" говорить...
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2009 04:23 pm (UTC)
(Link)
Это "не мог же" - забавно полезная вещь. Имеются очевидности, некоторые из которых я уже выставлял, и которые "почему-то" никак не прочлись "до того как", и при вскрытии которых иные и теперь сидят молча, не имея чем крыть (не беря в расчёт шельмования Ликушина под тем или иным "благовидным" предлогом). А ведь выставленного - всего-то на грош.
Так что, просю прощенья.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 30th, 2009 04:49 pm (UTC)
(Link)
Ах, так и быть - прощаю... может, ты уже где-нибудь "выставлял", и в своё время всё прочитано - вот уж тут не принимаются упрёки (прочитано, да).
Но на 20 выставленных авторских листах найти эти разбросанные грошики... трудно, внутренние связи текста теряются, и очевидности превращаются в невероятности)
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2009 05:07 pm (UTC)
(Link)
Главное, чтоб мальчишки копеечку не украли, а остальное к копеечке приложится. Скоро собирать камушки начну, вот все "потери" и вылезут. Ещё припомню Вам это "не мог же".)
[User Picture]
From:rozapol
Date:May 30th, 2009 11:40 pm (UTC)
(Link)
А нельзя ли почаще размещать тексты? Слишком уж большой временной промежуток.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 31st, 2009 01:10 pm (UTC)
(Link)
Не раз и не два я задумывался над этим вопросом, однако всякий раз решал оставить периодичность выпуска главок без изменения - по выходным, еженедельно. Помимо "традиции" немаловажно для меня и то, что загонять себя скаковой "Фру-Фрой" под графом Вронским нет желания. Так что, прошу набраться терпежу.)
From:teleshev08
Date:June 1st, 2009 10:50 pm (UTC)
(Link)
Абсолютно согласен с Вами, что все бахтинское: полифония, диалог и т.д. возникли на непрочитанности романа. Отсюда, и исходной точкой его работ стал именно Достоевский: от упорного желания докопаться до сути романа. Любопытно, что литературоведы, апеллирующие к Бахтину, тем не менее уверенно могут заявить:" Достоевский, устами Зосимы говорит.....". И, пожалуй, нигде:" ...устами Алексея Карамазова...", когда цитируют "Из жития"
[User Picture]
From:likushin
Date:June 3rd, 2009 07:39 am (UTC)
(Link)
Бахтинисту, если он правоверный, кажется, должно быть без разницы, какую из фигур поставлять на место в формуле с "устами" - Зосиму, Алёшу, Фёдора Павловича, Инквизитора... Ведь они все в этом "многоголосье" "равны", и все в один рост с их Автором, и даже выше его, потому как для правоверного бахтиниста Автор не знает наверно, куда выговорят его текст эти фантомы. Бахтин сделал из Достоевского нечто вроде одурманенной серными испарениями пифии из Дельф, и его изделие восторжествовало: у нас любят слушать "передовую мысль", и любят въезжать на ней в очередной раёк. Одно слово - кукольники!
Сон разума рождает чудовищ.

> Go to Top
LiveJournal.com