?

Log in

No account? Create an account
"УБИЙЦА В РЯСЕ" - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 23rd, 2009


Previous Entry Share Next Entry
12:17 pm - "УБИЙЦА В РЯСЕ"
Всевидящее Око

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик: хлопоты и умолчания.

 

... пророчества Достоевского – увы! Все неудачные.

Иванов-Разумник

 

Вот мы и приоткрыли дверку в бесконечную анфиладу трактирных комнаток. Изнутри протягивает то робким, освежающим холодком, то бездверной тугóй. Мысль норовисто ухватывается за беглый, шарящий в обстановке взгляд, противится ожидаемой «трактирности» помещения. Представшее, и впрямь, больше напоминает целодневно сумеречную пройму, куда только сунь руку – и выпадешь из жизни весь, целиком, очутишься вовне её, точно за глухим, местами мутноватым, порою бликующим стеклом-отгородкой. Эта «пройма» – протянутая в никуда передняя мызговатой квартирки то ли во втором, то ли в третьем этаже рядового петербургского дома. Боковая дверка с противным петельным скрипом отворяется; за нею – полутупичковый, в одно окошко кабинетик, в котором не повернуться: истёртый кожаный диван, тёмная колода письменного стола с аккуратно разложенными по углам стопками газет и книг, с тяжолым, прихватистым подсвечником на две свечи, сбоку несколько плетеных стульев да небольшой столик у стены. На столике – жестяная коробка с папиросами, стакан холодного чая, пузырьки с какими-то лекарствами. Бедно.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

С дивана поднимается худой, жолтый, далеко за пятьдесят человек в бороде и в домашней поношенности однобортном сюртуке, в туфлях, подходит к столику, берёт стакан, оборачивается и, прокашлявшись, поднимая сиплый голос, с раздражением говорит кому-то: «Я придаю снам большое значение. Мои сны всегда бывают вещими. Когда я вижу во сне покойного брата Мишу, а особенно когда мне снится отец, я знаю, что мне грозит беда... Аня, ну для чего здесь...»*

В эту минуту тяжолый взгляд жолтого человека натыкается на вас, недоумённо схватывает всю вашу фигуру, и в ту же минуту вы сознаёте, что видит-то он, собственно, и не вас, а какого-то господина, «лет уже не молодых, “qui frisait la cinquantaine”**, как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином» (70; 15)***. «Что вам угодно», - сухо интересуется жолтый человек, стакан с чаем в руке его подрагивает, бурые капли падают на стёртые до желтизны голого дерева полы. Вы, добродушно и складно усмехаясь, начинаете объяснять, что, во-первых, вы присланы по одному деликатному дéльцу, насчёт старинного долга в сто талеров известному лицу, впрочем, вы не уверены и заране просите извинить; во-вторых, - вдруг выпаливается у вас, - «вас уверяли, будто хозяина квартиры дома нет, что он сослан за убийство кого-то, а кажется, что за убийство своей жены и за грабёж»****.

Жолтый человек какое-то время растерянно смотрит на вас, ставит, не глядя, стакан с чаем, всплёскивает руками и сипло кричит: «А я вовсе не хочу избавляться от своей жены, а потому сшейте-ка ей вещь по-старинному, салоп с рукавами!» И ещё, - отстранив вас, и выглядывая в сумеречную пройму передней: «Аня, где мой маленький чемодан? Мне непременно надо завтра же ехать в Москву, к Каткову, к Кат-ко-ву!..»

Всё, - вас уже нет как и не было, а жолтый человек начинает хлопотать, и хлопочет в своём кабинетике чуть не до утра – разбирает бумаги, находит давнее, позабытое, неотправленное извинительное письмо к Тургеневу, вспоминает так и неотданный долг в 50 (а вовсе не в 100!) талеров, долго и сухо кашляет, курит, снова кашляет, свёртывает и укладывает в маленький дорожный чемодан вещи: ночную и дневную рубашки, чулки и платки, галстуки и перчатки, туфли, пепельницу, портсигары с ножницами и ножиком, папиросы в жестяном ящичке, эмский стакан...

«Жолтый человек» Достоевский едет в Москву, к названному Каткову. В тряском вагоне он тревожно припоминает, что Великим постом случайно, по недоумию Страхова, на лекции молодого и крайне популярного философа Владимира Соловьёва разминулся с «самим» графом Толстым*****. Июнь 1878 года долог и тревожно тих.

Спустя пару дней он напишет жене: «Встал в 10 часов утра, кашель кончился (теперь вечером опять подымается). В 1-м часу поехал к Каткову и застал его в Редакции. <...> Катков принял меня задушевно, хотя и довольно осторожно. Стали говорить об общих делах, и вдруг поднялась страшная гроза. Думаю: заговорить о моем деле, он откажет, а гроза не пройдет, придется сидеть отказанному и оплеванному, пока не пройдет ливень. Однако принужден был заговорить. Выразил всё прямо и просто. При первых словах <...> лицо его прояснилось, но только что я сказал о 300 рублях за лист и о сумме вперед, то его как будто передернуло. <...> Узнав же, что я всего в Москве на 3, на 4 дня, обещал мне дать ответ завтра, в среду <...>. Я теперь, в 10 часов вечера, во вторник, 20-го, сижу и думаю, что завтра он мне несомненно откажет. Если же не откажет, то будет хлопотать на сильной сбавке с 300 р. <...> Во всяком случае, возвратясь в Старую Руссу, примусь работать. Но если откажет Катков, то придется жить, примерно до октября, бог знает чем. С Соловьевым решили ехать в Оптину Пустынь в пятницу» [Выделение моё. - Л.] (32-33; 30.I).

16 мая 1878 года, за месяц до поездки в Москву умер младший сын Достоевских – Алёша, не прожив и трёх лет, от родимчика, от наследной, по отцу, падучей. Эта, болезненно близкая смерть и стала поводом к намерению отправиться в компании с Владимиром Соловьёвым в Оптину. Но и здесь, как, верно, и во всём в жизни Достоевского, выторчивает заноза – мелочь, из тех «странных» мелочей, что садняще отдаются в сердце вызывающим вопрошанием Иова и молчаливой загадкой ответа на это страстное вопрошание. Осенью 1877 года брат Вл. Соловьёва – Всеволод свёл Достоевского к известной петербургской гадалке и прорицательнице, г-же Фильд. Дама эта понятия не имела, кто пришёл к ней на квартиру, ища будущего и ответов о нём. Будущее г-жа Фильд своему «таинственному посетителю» открыла и, среди прочего, в нём две вести: первая – о близкой, невообразимо великой славе; вторая – о смерти ребёнка, мальчика, сына. Первым предсказанием Достоевский поделился с женой, о втором умолчал. Он о многом умалчивал, во многом таился, многим, всем почти – недоверял, но и при душевной близости с женой он не мог ей этого сказать. Он ждал: сбудется или нет, когда свершилось, - открылся в скорбном знании своём. Он давно уже утвердился в том, что его часто не понимают, хоть выверни душу наизнанку – не поверят, а поверят – не захотят понять, не смогут понять, до времён и сроков – не смогут. После, когда он сядет писать «Великого инквизитора», жена его прочтёт и спросит: о чём это? Он станет ей объяснять – умно и просто, а она выслушает и признается: всё равно не поняла...

И вот он в Москве, у Каткова, он приехал по важнейшему делу – сговориться об издании существующего только в черновиках и в мечте романа, очередного своего, привычно «главного и последнего» романа – «Братьев Карамазовых». Он объявил Каткову свою цену, против Толстовских 500 рублей за лист куда как меньшую, но – свою, с которой он не намерен уступить и рубля. Но что такое намеренье, когда за спиной – семья, дети... а он вовсе не граф, не аристократ со связями и с кредитом, не помещик с имением и доходом, ему, в случае новой розни с Катковым, так запросто роман не забрать, отдельной книжкой и на свои не выпустить: где их взять, «свои»-то? Он приехал в Москву со скорбным знанием, вооружённый печальным и научительным опытом стычки с Катковым на «Преступлении и наказании», прямого конфликта на прижизненно похороненной главе «У Тихона» из «Бесов», недавней скандальной истории с категорическим отказом Каткова печатать в своём журнале последнюю часть «Анны Карениной» графа Толстого. Он ещё материально зависим от издателя, но это уже не подъяремное и крепостное, а, скорее, вольнонаёмно-гордое чувство «литературного пролетария». Он составил в себе самом заговор – против всех, и первая часть этого заговора – условиться с издателем о деньгах, об оплате труда; вторая, и важнейшая – во что бы то ни стало и вопреки всему провести свою мысль, свою идею, высказать своё «новое слово», которое, рано или поздно, - он это знал, через ту же гадалку, г-жу Фильд, - прозвучит и отзовётся. На весь мiр прозвучит и миром отзовётся.

Он ехал и приехал в Москву – переигрывать прошлое и побеждать.

Письмо к жене, датированное 22 июня 1878 года, из Москвы: «Сегодня был у Каткова и не знаю, как тебе и написать. <...> Короче, он рад, деньги вперед, 300 р. и проч. - за это ничуть не стоят <...>. В октябре решится, и я обещал приехать в Москву. Деньги же Катков не только даст, но и особенно просил меня взять вперед: то есть 2000 теперь, 2000 в октябре (или в конце сентября и проч.). <...> От денег же я не отказался <...> Итог: с Катковым я в наилучших отношениях, в каких когда-либо находился. - Он особенно велел кланяться тебе. Сегодня мы просидели и проговорили более 2-х часов. <...> Молился у Иверской» (34-35; 30.I).

Неделя уходит на поездку в Оптину, по возвращении в Москву уверенность в Каткове улетучивается, мнительность берёт своё: «Милый голубчик Аня, только что сейчас воротился из Оптиной пустыни. <...> Но пока деньги не в кармане – радоваться нечему. Там (у Каткова) не разберешь, за неделю могли передумать. Завтра отправляюсь к Каткову. Если получу, то одну часть возьму на себя (то есть на груди, попрошу зашить Варю), а другую вышлю по почте. <...> Весь ужасно изломан, припадков не было, но боюсь, что будут, пора». [Выделение моё. - Л.] (35-36; 30.I).

И всё же деньги от Каткова получены, Достоевский отправляет 800 рублей почтой, 1200 зашивает и везёт на себе. С этих, зашитых денег и начались «Братья Карамазовы», хотя окончательное решение вопроса об издании отложено на осень. Предусмотрительный Достоевский вступает в переписку с другим издателем – С.А. Юрьевым и сообщает тому на июльском письме, что «уже вошел в соглашение с Мих<аилом> Никифоровичем и даже взял из их редакции 2000 руб. вперед (как и всегда прежде брал вперед). Тем не менее о романе моем мы с ним окончательно не решили по причинам, которые <...> в сущности их заключаются в обстоятельствах посторонних, до литературной сущности романа не относящихся, но могущих случиться и быть разъясненными лишь в конце сентября или в октябре сего 1878 года. Таким образом, я и могу Вам дать совершенно точный ответ на Ваше предложение поместить мой роман в “Русской думе” лишь в октябре месяце» (37-38; 30.I).

Достоевский начинает работать над романом и не упускает случая поискать пред сильными мира сего, в августовском письме к В.Ф. Пуцыковичу интересуется и напоминает о себе, Старорусском затворнике: «В Петербурге ли Константин Петрович Победоносцев? Глубокий ему привет, если увидите его» (43; 30.I).

7 ноября 1878 года Достоевский снова в Москве, с собой у него первые две книги «Братьев», он весь на пределе нервов и не таит этого от жены: «Остановился в “Европе”, № комнаты 25. Оделся, умылся (в нетопленном нумере) и поехал к Каткову. Не застал и не застал действительно, а не нарочно. Сказал, что буду сегодня вечером у него в 8 часов. Так как я сам назначил, что приеду, а не он звал, то боюсь, что, пожалуй, откажет и не примет. <...> Это было бы для меня унизительно, и я в настоящую минуту (6 часов пополудни) в самом скверном расположении духа» [Выделение моё. - Л.] (45; 30.I).

Впрочем, на другой день, а это был день именин «многоуважаемого Михаила Никифоровича» всё, кажется, решительно переменилось... Эхе-хе, да если б, и верно, «всё», если б не это «кажется», если б не эта вечная-то заноза в характере! Достоевский подробно извещает жену о происходящем, пишет не письмо, а бюллетень: «... вчера ровно в 8 часов был у Каткова. Он меня уже ждал и принял превосходно и любезно, но видимо был занят. Я, впрочем, просидел час. Говорил об романе. Он оставил рукопись <...>. Затем сказал, что он всё это прочтет. “Ведь вы наверно у нас дней пяток али недельку пробудете”. Таким образом, я вывожу, что мне надо будет, до того времени как он прочтет, и не беспокоить его, то есть не то чтоб он сам об этом намекнул, а мне-то самому кажется, что мне это будет приличнее, ибо, посещая его и на другой день, и на третий, как будто буду торопить его, сгорая нетерпением: что скажет он о моем произведении. Я оставил в Редакции мой адресс, так что если в эти два-три дня, пока я не буду ходить, ему понадобится мне сказать что-нибудь, то всегда можно будет мне дать знать об этом. <...> Прощаясь, я упомянул о деньгах. Он сказал, что конечно так, и очень можно, но что всех 2000 р. ему будет зараз выдать затруднительно, <...> а что не соглашусь ли я частями получить. Впрочем, прибавил он, если вам очень нужно, то я и разом выдам, но мне будет трудно. Я, разумеется, согласился частями, примерно 1000 р. <...> Теперь не знаю, как всё решится на деле. Мне грустно то, что я было хотел попросить на этот раз не две, а три тысячи, но так как он и на двух замялся, то я и спросил две. Ну вот ход дела: не знаю, хорошо ли это всё или нет. <...> Теперь вот что: так как он сам, несмотря на всю искреннюю любезность, меня на сегодня (8-е число) не пригласил обедать и так как не только не пригласил, а сам сказал об этих двух или трех днях жданья, не заботясь о том, что я в антракте буду делать, то я и решил окончательно не ездить сегодня поздравлять. Это значило бы просто заискивать у него. Не знаю, правильно ли я рассуждаю, но, однако, мне так окончательно показалось, и я не поеду» [Выделение моё. - Л.] (46-47; 30.I).

Помнишь, Читатель, как этот же Автор, открывая «Дневник писателя» на 1877 год, объявлял, что «никогда <...> не будет подлаживаться, льстить и хитрить» (6; 25)? Увы, но кому «увы» – Автору ли, или всё ж таки «духу века, силе властвующих и господствующих»?.. Вот чем закончился этот день, это 8-е число: «Милый мой голубчик Аня. Вчера, отправив тебе письмо, уже в четвертом часу пополудни, пошел к книгопрод<авцу> Соловьеву. <...> Между прочим, сказал мне: “А у Михаила Никифоровича были с поздравлениями?” И когда я сказал, что нет, прибавил: “Как же это не сходить, когда там такой был съезд, молебен и проч. Как же это вам не сходить?”. Я подумал: в самом деле, зайти поздравить можно, и пошел. Действительно, съезд был и продолжался. На этот раз меня прямо пригласили к хозяйке Софье Петровне. Она встретила меня необыкновенно любезно <...> Затем прошел в кабинет к Каткову. У него сидели тоже два каких-то светских московских старичка. И вдруг вошел сам генерал-губернатор кн. Долгорукий, в четырех звездах и с алмазным Андреем Первозванным. - Раскланявшись сановито и соблюдением всего своего сана (немного комическим) с Катковым, начал подавать руки гостям и первому мне. Тут Катков поспешил сейчас же сказать ему мое имя, и Долгорукий изволил вымолвить: “Как же, та-ка-я Зна-ме-ни-тость, гм, гм, гм” – решительно точно 40 лет назад, в доброе старое время. Затем происходил общий разговор, в котором Катков показал себя в высшей степени порядочным человеком, ибо, начав рассказ о приобретении им московского имения, поминутно обращался от Долгорукова ко мне, несмотря на то, что я сидел несколько сзади Каткова, у окна. Посидев немного, я встал и простился. Катков проводил меня до дверей. К Софье Петровне я уже не заходил, а прошел другим ходом, между прочим, через столовую, и заметил, что стол накрыт не более как на 20 или даже на 18 кувертов. А так как только Каткова семейства садится за стол не менее 12 человек, то я и заключил, что званого обеда никакого нет, а обедают лишь ближайшие родственники. - Затем отправился <...> к Любимову. Того не застал, но встретила жена его <...> Пришел затем Любимов, удивительно любезный. Говорили о романе. Катков непременно хотел сам читать, и как Любимов (еще 7-го числа вечером) ни упрашивал его дать ему прочесть, но Катков не согласился и оставил у себя, ему же сообщил и план романа и всё, что я слегка, во время свидания, передал ему о романе. (Значит, интересуется очень.) Любимов обещал мне, по просьбе моей, ускорить чтение. “Я буду приставать к нему”, - сказал он. - После того пристал ко мне, чтоб я остался обедать “чем бог послал”. Я согласился. И вот не знаю, так ли они всегда обедают или был у них праздничный день (обедали кроме меня еще две дамы гостьи и один профессор Архипов): закуски, вина, 5 блюд, из которых живая разварная стерлядь по-московски. Если это каждый день у них, то, должно быть, хорошо им жить. <...> Любимов подтвердил, что у Каткова никакого званого обеда нет» [Выделение моё. - Л.] (48;30.I).

Ещё несколько дней Достоевский будет томиться в московской гостинице, ждать обещанных денег, писать жене, что «не знает, как быть», что пребывает «в прескверном расположении духа», но наконец нетерпеливо ожидаемая тысячка из редакции получена и 13 ноября, в день памяти бессребренников и чудотворцев Космы и Дамиана Достоевский возвращается из Москвы в Петербург. История великого романа началась (напомню: две первые книги его уже отданы в редакцию «Русского Вестника»), но началась-то она с мельком проскочившей на письме фразы, из которой упрямо и властно выторчивает истинное положение фигур в начатой Достоевским игре – игре с редакторами «Русского Вестника», со своими издателями: «... план романа и всё, что я слегка, во время свидания, передал ему о романе»!

Помня горькие уроки сшибок с редакцией «Русского Вестника», Достоевский затаился в своём «подполье», повёл игру, истинные смысл и цель которой должны были раскрыться пред лицем изумлённого читателя только во втором, в главном романе «Братьев». Он лишь слегка приотдёрнул занавеску, показал план (и только план!), поманил, показался, позвал, но чтобы провести наконец свою мысль, свою идею, своё новое слово, чтобы высказаться вполне и, может быть, в последний раз, ему потребуется теперь, сейчас и на два года обратиться в заговорщика и во что бы то ни стало, подлаживаясь, льстя и хитря, сохранить свою тайну – тайну, если не большую, то уж, наверно, и не меньшую, чем та, о которой Достоевский скажет в 1880 году в «Речи о Пушкине»: «Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем» (148-149; 26).

Не о своей ли тайне, обречённой остаться рядом и наравне с тайной Пушкина, он тогда полуговорил? Не о величайшей ли тайне мировой литературы, теперь уже явленной как факт, но тогда...

2-го декабря 1878 года в «Московских ведомостях» будет пропечатано извещение о скором начале публикации в «Русском Вестнике» нового романа Достоевского. 6 января 1879 года Вс.Соловьёв напишет К.Н. Леонтьеву: «... совсем у нас мало истинных талантов. Вот и теперь жду – не дождусь нового романа Достоевского – он в последние годы страдает художественной лихорадкой и пишет так: удачная вещь, потом неудачная, потом опять удачная. Теперь очередь за удачным романом – авось так оно и будет»******. 1 февраля 1879 года выйдет «Русский Вестник» с частью первой, содержащей первую и вторую книги «Братьев Карамазовых». Несколько дней спустя Достоевский будет приглашён на студенческий вечер в память основания Санкт-Петербургского университета; свидетельница его выступления запишет сказанное им: «Никогда не продавайте своего духа... Никогда не работайте из-под палки... Из-под аванса. Верьте мне... Я всю жизнь страдал от этого, всю жизнь писал торопясь... И сколько муки терпел... Главное, не начинайте печатать вещь, не дописав ее до конца... <...> Это не только самоубийство, но и убийство... Я пережил эти страдания много, много раз... Боишься не представить в срок... Боишься испортить... И наверное испортишь... Я просто доходил до отчаяния... И так почти каждый раз...»*******.

И это говорит человек, который в очередной раз обрёк себя на муки, получил аванс, приговорил себя «не только к самоубийству, но и к убийству», «продал свой дух»!..

... Прежняя или другая, но столь же мызговатая квартирка то ли во втором, то ли в третьем этаже рядового петербургского дома, протянутая в никуда полутёмная пройма передней. Отворяется дверь с лестничной клетки, в переднюю входит дама на вид лет сорока, одетая в лисий, по замоскворецкой моде середины века «сооружённый» салоп. Отворившая входную дверь прислуга шёпотом объявляет даме, что «Фёдор Михайлович проснулись». Дама понимающе кивает, снимает салоп, с минуту задерживается у зеркала и, слыша приглушённое покашливание, спешит на голос – в полутупичковый, в одно окошко кабинетик.

- Послушай, Аня, - восклицает, едва дама появляется в дверях кабинетика, худой, жолтый, пожилой человек, - как у апостола Павла чудесно сказано: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

Дама успевает согласиться, что, «действительно, сказано чудесно», что «любовь, бесспорно, больше», и только собирается о чём-то спросить своего горячо обожаемого мужа, как из передней доносится необычно громкий шум, голоса, и через минуту в кабинетик врываетесь... вы – вы, собственною своею персоной. Одна небольшая заминка, но это ничего: обернувшиеся на созданный вами шум жолтый мужчина и дама что-то около сорока видят вас совсем уже немолодою дамою, к тому же явно провинциалкой, но ведь это же, согласитесь, - ничего?

- Жив ещё? Вы живы, Фёдор Михайлович? Как я рада, что вы ещё живы! - вскрикиваете вы, голос ваш неприятно визглив, вопрос вовсе не ждёт ответа, потому что... это вы, и вы точно за глухим, местами мутноватым, порою бликующим стеклом-отгородкой.

- Но, сударыня, что с вами? - восклицает жолтый мужчина. - Я жив и намерен ещё долго жить!

Но, повторяю, это вы, и вас не смущает ответ, вы радостно улыбаетесь и начинаете, подвизгивая, частить, что «у вас в Харькове разнеслись слухи», будто Фёдора Михайловича «бросила жена, что от измены её он тяжко заболел и лежит без помощи, и вы тотчас же выехали, чтоб за ним ухаживать». Вы решительно, как последний довод реальности своего присутствия прибавляете:

- Я к вам прямо с машины!********

... Опомнившиеся после минутного замешательства хозяева находят предлог, чтобы выпроводить вас, и для чего-то всё заглядывают в в фотографические карточки, невесть откуда появившиеся у них в руках, точно сравнивая и отыскивая вашу личность в невидимых для вас изображениях. Перед тем, как исчезнуть, вы замечаете на обороте одной из карточек надпись – крупным шрифтом, каллиграфически: «Вор по передним».

Впрочем, вас это уже не интересует. С вашим исчезновением из передней пропадает замечательно и задорого пошитый «замоскворецкий» лисий салоп.

Верный и истинный свидетель и тому, и всему прочему – Ликушин.

 

* См.: А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 75.

** «Под пятьдесят» (франц.)

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

**** «Подлинный» слух, но куда более раннего, так сказать, хождения. Да-с!

***** Достоевский в сердцах выговорит Н.Страхову: «Что портреты, разве они передают человека? То ли дело увидеть лично. Иногда одного взгляда довольно, чтобы запечатлеть человека в сердце на всю свою жизнь. Никогда не прощу вам, Николай Николаевич, что вы его мне не указали!» (А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 320).

****** Цит. по: Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского в 3 тт. СПб., Т. III. С. 301.

******* Там же. С. 301.

******** См.: А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 330.

 


(13 comments | Leave a comment)

Comments:


From:ma_tzya
Date:May 23rd, 2009 09:18 am (UTC)
(Link)
Не представлял как он трудно и одиноко жил...
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2009 10:01 am (UTC)
(Link)
Да, Вы правы: не позавидуешь...
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 23rd, 2009 11:40 am (UTC)
(Link)
хороший салоп, да с куницей! и ведь, немотря на агента, так и не нашли)))
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2009 10:04 am (UTC)
(Link)
Да уж, пропал салопчик. Хорошо, хоть жена не бросила и сам пока жив.)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 23rd, 2009 12:13 pm (UTC)
(Link)
Спасибо, Олег.

Вот завершу свою кампанию и по-настоящему Вас почитаю...

Одно только сейчас не могу не спросить - в "водух" - ну, почему и этот скромный Иванов-Разумник, и, напр., несколько в другой форме, Мамардашвили приписывают Ф.М. какие-то дурацкие претензии?

Почему решительное выражение человеком своей жизненной позиции объявляется "пророчеством", да еще радостно констатируется, что "не сбылось"?

Ответ, в общем-то, понятен: "Вот он какой, ваш "гений" - ничего не понимал, все 'мимо'".

Какие мелкие, элорадные людишки...
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2009 10:10 am (UTC)
(Link)
"Претензии" сыпались и при жизни, и после - сразу. Личность обрастала легендой, и каждый норовил в эту легенду, по-своему понимаемую, свой камушек доложить.
Такова селява.)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 30th, 2009 12:52 pm (UTC)
(Link)
Ну, да, конечно, это не новость.
Например, в подготовительных материалах к «Дневн<ик>у 1881 г.» читаем: «Григорию Градовскому. «Не беситесь, г-н Дост<оевский>». Бедненький, воображал, что я от его статьи буду беситься и вскакивать с места. В этой наивной идее есть нечто даже трогательное». – см.: Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30-ти тт.: Т. 27. – Л.: Наука, 1984. – С. 51.
А, уж, это: «Мистико-аскетический роман: [Братья Карамазовы]» (М.А. Антонович, 1881) и «Жестокий талант» (Н.К. Михайловский, 1882)...
[User Picture]
From:rozapol
Date:May 23rd, 2009 04:58 pm (UTC)
(Link)
Часть воспринимается как отдельный рассказ - материал хорошо организован и написан.Через эпизод из жизни - вся жизнь: и вечное безденежье, и униженность бедностью, и гордость таланта, и через все - "одержимость" своей идеей, стремление успеть высказать ее. Спасибо!
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2009 10:31 am (UTC)
(Link)
А и не за что.)
[User Picture]
From:igor1960
Date:May 24th, 2009 10:20 am (UTC)
(Link)
Спасибо!
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2009 10:33 am (UTC)
(Link)
"Он был прилежный ученик, пока в зазнайстве не обвык". Это я про себя.)
From:teleshev08
Date:May 24th, 2009 09:56 pm (UTC)
(Link)
"И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем". Кажется, что каждый его роман так и остался тайной. Нет согласия не только среди читателей, но нет его и среди достоевистов. Ваша версия, кажется, наиболее близка к истине. Логика восхищает!
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2009 10:34 am (UTC)
(Link)
"Бедный Йорик" всех нас рассудит.)

> Go to Top
LiveJournal.com