?

Log in

No account? Create an account
ВЫСоТа ПаДеНиЯ: ДеЛО ВРаЧеЙ. ВЕРДиКТ, АСТРаЛЬНоЕ ТЕЛО - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

April 14th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
05:38 pm - ВЫСоТа ПаДеНиЯ: ДеЛО ВРаЧеЙ. ВЕРДиКТ, АСТРаЛЬНоЕ ТЕЛО
Что представляется «концептуально» значимым в общем и розни Западного и Русского мiров: живущий строгим расчотом, арифметикой повторяемости опыта, механизирующий до автоматического себя самого, среду, свои рефлексии на неё, физиологию и проч., человек «страны бывших святых и бывших чудес», буржуа-мещанин-бюргер, остаётся и навеки обречон остаться для русского буржуа-мещанина-бюргера недостижимым идеалом и возлюбленным врагом. Это точь-в-точь безумная любовененависть нищенки и вдруг «сказочной» богачки Катеньки Верховцевой и Ивана Карамазова, ищущего и для себя аналогичного, по буржуазности, «переворота», хотя и отрицающего все на сей счот подозрения (убийство отца ради завладения наследством). Это притяжение-отталкивание, одолевающее того же Ивана и ученика его, искателя места под рестораторским солнцем, бастарда Смердякова. Во всех них русское безумие обрушает себя, но рушит и буржуазную западную матрицу – привнесённое, воспринятое и копируемое безумие; дворянская русская ересь живёт фантастичностью мгновенного переворота, «чудом здесь и сейчас», вместо черепашьей эволюции европейского дарвинопитека. Вся мiровая история ХХ века, а с нею последние события нашего «текущего» сему зримым подтверждением – вся история русских революций, побед и катастроф, никем не ожидавшихся, а только лишь постфактум используемых: трофейная команда Запада всегда обходила восточного брата в дележе добытого его кровью. Но в конечном итоге это выигрыш в смерть.
Именно: живущий мёртвым – историей прежде всего, как гроссбухом, и в этом виде «истинным» отражением вчерашнего, непререкаемым образцом настоящему и завтрашнему, удобно трансформируемым в зависимости от изменений «среды», человек Запада, буржуа-мещанин-бюргер омертвляет самого себя, овеществляет, в силу того, что «окружающее» им уже омертвлено, представлено его сознанием в виде набора «вещей» и равноценного их обмена, что и есть, по сути, «справедливость» Ветхого Завета и Аристотеля: жизнь за жизнь, око за око, мера золота за меру зерна, пачка фантиков за бочку нефти и фикция перформанса за шагреневую жизнь...
Когда человек Запада твердит догмою, что его «повседневная жизнь есть по необходимости ожидание одних и тех же вещей и ситуаций»,1 он знает, из повторяемости опыта, что за утром последует день, за днём вечер, что вечером, улёгшись с ним в постель, супруга привычно раздвинет ноги, что ребёнок родится спустя девять месяцев, что на завтрак всем будет свежее молоко, овсянка и гренки с сыром, а по установленным дням выплата жалованья, ренты, снятие маржи, и расход с доходом сведутся в пользу последнего, а соседи будут почтительно приподнимать котелки и шляпы, а девочки-подростки делать игривый книксен, и проч., и проч., - и никаких «неожиданностей», никаких чудес, всё по законам «умного», и тем самым мёртвого, на штифтиках и пружинках, раз навсегда устроенного мiра: «Цена вещей становится гарантом психической экономии стоимости. Такое равновесие можно предпочесть безвозмездному и дикому растрачиванию. Но заплаченная цена – это еще и цена наслаждения, процент которого имеет тенденцию понижаться в соответствии с циклом расширенного воспроизводства удовлетворения».2 (Проще говоря, чем дальше, тем скучнее жить в «идеальном государстве», но...)
Умственные, так сказать, отцы Европы (о духовности их отечества вряд ли возможно говорить), древние греки, и оплёвывали все разом «ценности» из маргиналий кинической бочки, и благодушно посмеивались над ними,3 но верх-то одержала разумная, расчотливая версия гедонизма, в которой высшим мерилом явлена была «польза» – краеугольный камень всех последующих «экономий»: «... большинство людей знает своим вещам счет, хоть бы их было у них очень много; а друзей, хотя их и мало, не только числа не знают, но даже, начавши пересчитывать их кому-нибудь, кто спросит, сперва назовут некоторых в числе друзей, а потом исключат: так мало думают о друзьях! А между тем, с какой вещью ни сравни хорошего друга, он окажется гораздо ценее всякой: какая лошадь, какая пара волов так полезна, как добрый друг? Какой раб так предан и привязан? Какая вещь так пригодна на все?»4   
Итого, на щолкающих костяшках канцелярского раритета: жизнь «есть» наслаждение вещами, обладанием набором вещей – друзьями ли, братьями ли, ослами, волами, машинами; нужно только принять её «как она есть», до «смысла», в  отгороженности от тревог, исканиями «смысла» доставляемых, принять инстинктом и только инстинктом, вне человеческого, оскотинившись, но «в рамках приличия», против того, например, что отвращает и манит Ивана Карамазова в папеньке его, и что он сам в себе и родителе своём и в братьях определяет как «карамазовщину», то есть «силу низости» (240; 14) человеческой. Но ведь странно, что «Христос не того сошествия», Алёша зовёт брата именно к скотству низкого стада, уча, что спасение и воскресение есть в том, чтобы жизнь «полюбить прежде логики» (210; 14), то есть «сначала полюбить, а после её, любимую, расчислить», обретя тем самым «высший» смысл.
***
Когда слушаешь современных наших «либералов», «западников», и разбираешь в их простой ради «доходчивости», снисходительной казуистине из века в век повторяемое «сначала накормите народ, благоустройте быт, насадите справедливость, а после уж “о подвигах, о доблести, о славе” поговорим, после уж, дескать, “духовность” сама, точно елей по проложенной из Рая трубе, на нас и попрёт», задумываешься: ведь люди-то, кажется, искренно любят жизнь, любят человечество и себя в нём, говорят о человеке и гражданине как о «высшей ценности», и значит в них, в «либералах» и «западниках», дóлжно видеть сначала «любовь к жизни», и уж после «любви» конечно трезвый расчот, и расчот не по правилам простейшей какой-нибудь, школьной арифметики, а по законам сложнейшей и высшей, на одну ногу с «европейскими ценностями», евклидовой и не-евклидовой разом «геометрий»?
Но вот о чом задумываюсь: ведь они, эти-то человеколюбцы, всю свою механику сначала по собственного же сочинения теориям рассчитали, но ведь предлагаемое ими и есть пресловутое «жить в брюхо», или хлебы Трёх искушений, но ведь люди эти, эти пропагаторы «святых чудес» читали же наверное Евангелие, «проходили», как minimum, Достоевского, а и без того – разве мало на свете умных и бесполезных, по нынешнему времени, книг и книжек, книжонок и вовсе чепухи?..
Пожмёшь плечами на подозрении своём, сплюнешь неприлично, переключишь волну – там вроде «свои», там «русские», там «почвенные» и, по мундиру, «православные»; и умны они, и начитанны, и «интеллигентны», то есть по лицу от первых ничем не отличишь... Что ж эти-то, думаешь, возразят? «Да, - подтверждают эти, - народ надо накормить, быт благоустроить, справедливость поднять на должную высоту, но вот что до “духовности”, то она из нас никуда не уходила, она к нам от предков великих перешла, по проложенной из их Рая трубе»; и, как и первые, начинают и эти сыпать наизусть из Пушкина, из Тютчева, из Достоевского, из Розанова, из Бердяева, из многих прочих – сыплют, и твердят на том «Веру, Бога, Православие, Культуру, Духовность, Справедливость, Величие, Империю» (всё непременно с прописью). И непременно вспомнит кто-нибудь из этих вторых про Алёшу Карамазова, и проговорит о нём как о «русском герое», «русском иноке», «русском Христе» и «пророчестве» всем нам дуракам, которое вот-вот да начнёт наконец исполняться, и пригрозит исполнением сего оппонентам, вот так, к примеру: «Вы раньше начали, но мы вас догоним, вы нас не любите, но мы одолеем; мы столько перетерпели и перенесли, и во многом “благодаря” вашим научениям и злодействам, что времени на эволюции у нас нет, и народ наш герой, он привычен к подвигу, его хлебом не корми, а дай Магнитку построить, Боярскую узкоколейку проложить, ракетой по небесам стрельнуть, это и зовётся в мiре “русским чудом”, и совершают его героические “русские богатыри”...» И вылетают из этих вторых правильные и честные и упругие по энергичности произнесения слова, и летят слова точно в цель и точно из машинки с теннисными мячиками, из «страны святых чудес» или из филиала её заокеанского вывезенной. И запевают эти вторые, хором, замечательную песню, одну из множества сложенных их великими по музыкальному и поэтическому чутью предками, вот такую, наверное:
«Я люблю тебя, жизнь, и хочу, чтобы ты это знала!..»
Я и подпеваю им, потому что видится мне правда в некоторых их словах и песнях, и вспоминаю, хотя как-то не в лад общему: «Прибавьте, что он был юноша отчасти уже нашего последнего времени, то есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью» (25; 14).
Из любви к жизни, разумеется. И разумеется, что этот-то юноша (у Достоевского) был действительно негромких лет молодец, а эти-то, «наши», которые хором поют, мужи сплошь зрелые, виды повидавшие, вранья разной свежести понавпитавшие, и на веру как-то трудно, по внешним, хотя бы признакам, принимаемые. И морщусь я на них, и ворчу нечто себе под нос, и в ворчании моём сплошь, вопреки восторженности момента, кажущееся неприличным.
***
Подуставши на сопоставлениях внешне несопоставимого, отключаюсь я от всех волн, выглядываю в окно и вижу: жизнь как снег и дождь и Бог по воде идёт босым чередом, и вся разница между верою первых и вторых в том лишь заключается, что взращивают «дух» или лечебным голоданием, или кормёжкой на убой. Но «на убой» в любом случае. И ещё я вижу, что буржуа-мещанину-бюргеру, по сути, без разницы – первые одолеют вторых, или вторые первых, чья сила возьмёт: он при любом режиме – «западном» или «восточном» – возьмёт своё, усилием ума и ловкостью возьмёт и примет любое «решение», а приняв, будет недоволен – собою, прежде всего, и одни буржуа-мещане-бюргеры запишутся в кружок хорового пения, другие в театральную секту с паролем «Баба Яга всегда против», а третьи примутся дурачить и тех и других, не стесняясь клейма «двурушников», и рады будут, за одно только наслаждение от дерзости фарсов своих и насмешек, до скончания века дурачиться и дурачить...
Родившийся в 1856-ом, в год коронации Александра II и увольнения бывшего государственного преступника Достоевского «для определения к статским делам», Василий Розанов, сын чиновника лесного ведомства, дворянчик одним то есть прозвищем, провинциал, выросший в нужде, будет вспоминать в 1909 году, когда совершенно заматерел в нём «легендарный» двурушник, «богоискатель», «интеллигент»: «... всё “обычно русское”. Учился я всё время плоховато, запоем читая и скучая гимназией... Кончил я “едва-едва”, - атеистом (в душе), социалистом и со страшным отвращением ко всей действительности».5             
Это дворянин? элитарий русского общества? Помилуй Бог! Но это и лицо поколения, одно из множества по одной мерке скроенных лиц, разве более прочих из ряда вон выдающееся. Когда Достоевский, в заключительной главе романа «Подросток», выводит формулой, что из утраты исторического русского «красивого типа» следует явление «некрасивых лиц», он ставит дело так, что в таком мiре «невозможен дальнейший русский роман», и «роман ли только» (454; 13). Пророча чуть не конец света, Достоевский исходил из давних своих наблюдений. Из таких, к примеру: «С Петровской реформой, с жизнью европейской мы приняли в себя буржуазию и отделились от народа, как и на Западе. Оттого развилось сознание и самоанализирование, но материалу для познавания (непосредственно народной жизни) всё менее и менее становилось <...>. NB. Социальные теории уже тем грешат, что они есть продукт этой высшей отломленной жизни. Человек отрезал себе нос и все члены, и радуется, что без них можно бы обойтись, тогда как наоборот надо бы, то есть стремиться дать развитие всем отрезанным членам. <...> И вот всё поколенье оказалось несостоятельно, и это плоды трудов Петра! Что принесло, чем кончило наше поколенье: социальные не свои теории и рабскою боязнию иметь свою мысль <...>. И это еще лучшее, потому что ж представляют нам другие-то представители высшего общества? <...> Это даже и не буржуазия; это какие-то вполне уж личинки. <...> Есть еще доктора, студенты; эти - или обличиваются как-нибудь и где-нибудь, или идут в социалисты-западники» [Выделил. - Л.] (194; 20). И вот ещё, из оставленного в черновых записях: «Вся интеллигенция России, с Петра Великого начиная, не участвовала в прямых и текущих интересах России, а всегда тянула дребедень отвлеченно-европейскую (Александр I, Мордвиновы, Сперанские, декабристы, Герцены, Белинские и Чернышевские и вся современная дрянь)...»
Широк, словом, русский человек (дворянин), но куда шире пожирающий его червь «карамазовщины», как силы низости человеческой, ни сословных границ с внутрисословными перегородками, ни глупых плев имущественного ценза не признающей. Это вроде и буржуа-мещанин-бюргер, то есть «западник», но он «даже и не буржуазия», он «личинка червя». Он и «то», и «не то». Точь-в-точь по «наставлению» Алёши Коле Красоткину, или по реплике обезумевшего Ивана Карамазова: «Я, ваше превосходительство, как та крестьянская девка... знаете, как это: “Захоцу – вскоцу, захоцу – не вскоцу”. За ней ходят с сарафаном али с паневой, что ли, чтоб она вскочила, чтобы завязать и венчать везти, а она говорит: “Захоцу – вскоцу, захоцу – не вскоцу”... Это в какой-то нашей народности...» (116; 15).
Не стоит обольщаться тем, что «народность» эта этнографией какой-нибудь изучаема и ею же «отдаёт», - о! нет: это у Ивана с Достоевским именно политическая «народность» – «народность дребедени отвлечонно-европейской», «народность» декабристов, «народность» ходоков в народ, множественных «народных демократов» вроде Герцена, Белинского, Чернышевского и прочих, включая юношу Розанова, зрелого мужа Розанова, старца Розанова даже включая, потому – широка «современная дрянь», и через смерть Достоевского до наших последних времён достаёт, и за нами грезящееся за шкирку схватывает, и дальше, кажется, много дальше...
***
Философ Шестов: «У нас <...> и в Европе <...> давно уже художественное творчество принято считать бессознательным душевным процессом. По-видимому, этими взглядами была вызвана к жизни так называемая литературная критика. Художники недостаточно сознательно делают свое дело, нужно, чтобы кто-нибудь их проверил, объяснил, в сущности – дополнил».6
Вдуматься – Пушкина и Достоевского, как «недостаточно сознательных», кто-то, ряженый в сертук литературного «русского» критика, явится «проверять, объяснять» и, главное, «дополнять»! А не умней ли запустить «народный контроль» в действие до того, как «бессознательный» художник чего-нибудь «не дельного» надарвалдает? Страшна власть «лекарей-психиатров», серой разит от их врачеваний: «Критик точно хочет лечить. Он верит или обязан верить в современные идеи – в будущее счастье человечества, в мир на земле»; но: «Нет большего заблуждения, чем распространенное в русской публике мнение, что писатель существует для читателя. Наоборот – читатель существует для писателя».7
Как человек для бога-тирана. Как падаль для стервятника. «Где стану я, там сейчас же будет первое место» (84; 15). Верно ли столь простое «оборачиванье словечек», разве оно не постановка одной лжи на место другой, столь же опасной? Шестов и даёт оценку современной ему реальности, но в своей «диалектике» радикален до закрайних перекосов, в нём бурлит, если помнить Розанова, нечто стремящееся к «орлиному», «героическому» завершению истории, точно в суицидальном мгновении соития с «мiром высоким и горним»: «Западная Церковь, конечно, есть только романское понимание христианства, как Православие – греко-славянское его понимание, и протестантизм – германское. Но дело в том, что из этих трех ветвей, на которые распалась всемирная Церковь, только первая возросла во всю величину своих сил; другие же две лишь возрастают. Католицизм закончен, завершен в своем внутреннем сложении, он отчетливо сознал свой смысл и непреодолимо до нашего времени стремится провести его в жизнь, подчинить ему историю; напротив, другие две Церкви чужды столь ясного о себе сознания».8  
Розанов дал «Легенду» как выражение неудовлетворения «отставанием в развитии», «незавершонностью» Православия, он вроде бы и «плачет» о том, но и надеется, что «не вечно же суждено» человеку «оставаться ареною борьбы» света и тьмы. Как это? Значит ли это, что нужно подобраться к «завершению истории» со своего, Восточного края, возвести свою, башенно многоярусную версию «идеального государства»? По сути, Розанов критически «проверил, объяснил, в сущности – дополнил» не только Достоевского и его «бессознательный душевный процесс», но и саму Церковь, русскую веру. Он не только и не столько, может быть, художнический подвиг Достоевского взялся «дополнять» и «исправлять», но исторический подвиг Православия. Он поставил читателей в положение стада слабых бунтовщиков и взялся научить их «силе», утверждая тем самым то, что Шестов сформулует позднее, именно что «читатель существует для писателя», точнее – для «русского критика». Но хорошо бы Розанов, «объясняя» и «проверяя» Достоевского, ни разу не солгал, не исказил первоисточника своей «Легенды»; куда бы ни шло, если бы он «дополнял» взятый к толкованию текст, оставаясь верным и букве его и духу; но ведь нет такого, ведь передёрнуто и перелгано важнейшее, передёрнуто и перелгано с умыслом...
Если Рим, по Розанову, находится в окончательном тупике, без шанса на изменение и развитие, он, если не совершен, так «завершен» (предположим, это и вправду, может быть, верно); но что же Протест на Католичество и что Православие? Эти Церкви, напротив – «лишь возрастают», они «чужды столь ясного о себе сознания»; но значит сознание возможно менять, «совершенствовать», вести. Вот Розанов и «повёл», но как и куда?
Тут хорошо понимать следующее: «Русская литература, философия и политическая мысль – не зеркала русской революции; скорее наоборот, революции совершались в текстах, а оттуда смотрелись в свое историческое отражение, тусклое и всегда неверное. Поэтому история текстов, разразившихся революцией, имеет самостоятельное значение».9             
***
В «Апокалипсисе нашего времени» В.Розанов напишет: «Нет сомнения, что глубокое основание всего наличного заключается в том, что в европейском человечестве (всём, – в том числе русском) образовались колоссальные пустоты от былого христианства: и в эти пустоты проваливается всё: троны, классы, сословия, труд, богатство. Всё потрясено, все потрясены. Все гибнут, всё гибнет. Но все проваливается в пустоты души, которая лишилась древнего содержания».10       
Розанов знал, что говорит. В 1905 году он, в компании с Бердяевым, Ремизовым, Венгеровым, Вяч.Ивановым, Сологубом и проч. принял участие в «радении». Радение имитировало «только что описанный в Русском вестнике ритуал инициации, принятый в южно-русской общине хлыстов-шелапутов: “Клятва эта той мрачной обстановкой, при которой она совершается, напоминает кровавые языческие мистерии <...> Клянущийся урезывает палец, берет на перо каплю крови и ею подписывает акт о своем переходе <...> в секту”, - рассказывал в 1904 сумской епископ Алексий; принят у шелапутов был и обряд братского целования. Важным могло быть и то, что наряду с кружениями епископ описывал социалистические начала жизни шелапутов – “общую кассу”, “братские ссуды”, “духовные браки”» [Выделил. - Л.].11   
Александр Блок отозвался о «мистерии» как о «любительском спектакле». И впрямь, как на театре господа развлекались: «если одни понимали этот ритуал как подражание хлыстовскому радению, то другие понимали его как подражание еврейскому жертвоприношению».12 Капля крови – всего лишь капля, игрушковое подписание «творческого акта» как эхо поданного Розановым в «Легенде» акта «истинного сотворения» человека Сатаной... Любительский спектакль, подумал Блок? Какие-то хлысты, какие-то шелапуты? Пустячок-с ? Смех и грех, и первого-то, конечно, больше: многоумные господа скуку прочь гонят, в групповуху «духовного брака» вступив? Но имена-то какие, звучные и по сей день имена, цвет русского «Серебряного века», «вожди и учители», «богоискатели», философы и писатели, «православные»!..
Спустя три года в Петербурге, на Литейном проспекте откроется театр гиньоли, с представлениями «убийств, гильотинирования, всаживаний ножа в грудь, обливаний лица соляной кислотой» (подробнее см. заметку «Grand Guignol»). «“Мы живем среди кровавых призраков, все вокруг пропитано кровью”, - писал в 1909 году обозреватель “Речи”. <...> Залившая Россию кровь отталкивала и гипнотически манила, завораживала застывшее в ужасе общество. “Русский «Grand Guignol», по-видимому, отвечает какому-то спросу, - размышлял критик, - по крайней мере спектакли этого театра сильных ощущений неизменно привлекают много публики”. <...> “... Саван сделался самой модной в России одеждой. Трупы и трупики стали львами сезона”. К.И. Чуковский, которому эти слова принадлежат, отмечая в обзоре сезона 1908/09 года сильнейшую вспышку некрофильства в литературе, приводил список произведений русских писателей за 1908 год: “Навьи чары” – роман Ф.Сологуба, “Смерть” Сергеева-Ценского, “Смерть” Бориса Зайцева. Эту завороженность вселенским отрицанием, мазохистское созерцание смерти во всех ее обличьях К.Чуковский склонен объяснять крушением революционного утопизма, которое постигло российскую интеллигенцию» [Выделил. - Л.].13
Чуковскому нужно верить, однако думаю я, что «крушение революционного утопизма» постигло русского интеллигента много раньше даже 1905 года, когда Розанов и компания поигрывали то ли в хилиастическое хлыстовство, то ли в иудейское мессианство, и тут уже с Блоком надо соглашаться – без стакана «кровавой мэри» муть эту интеллигентскую не разберёшь. Потому ведь когда ещё Ренаном было «научно доказано», что «нарождавшееся Христианство <...> только шло по следам иудейских сект, основанных на отшельнической жизни. Принцип коммунизма был душой этих сект <...>. Мессианизм, имевший у правоверных иудеев чисто политический характер, у этих сект превращался в социализм» [Выделил. - Л.].14 Крушение началось одномоментно с зарождением, задолго до того, как вчерашний гимназист Вася Розанов сознал себя атеистом в душе, социалистом и нигилистом; задолго до того, как одержимый бесом Иван Карамазов, силясь взбунтоваться на «князя мiра сего», обличил в себе девку-шалаву с её «захоцу – вскоцу, захоцу – не вскоцу»; задолго даже до того, как Ф.Н. Глинка – русский офицер, адьютант генерала Милорадовича, масон, благотворитель, консерватор-традиционалист и «декабрист» (sic!) зафиксировал в своих бумагах одну из примет эпохи: «Со времени революции [«Великой» Французской. - Л.] дети стали тыкать отцам своим. Они говорят кучеру – вы и отцу – ты». У Ивана Карамазова: «это в какой-то нашей народности». Уточнить нужно: это в осатанении «народностью», когда под той или иной степени «народностью» стали понимать катастрофу превращения прежде красивого лица русского дворянина в безликое, вненародное и инородное тело, в прожорливую «личинку» буржуа-мещанина-бюргера.
Вот что говорит Виктор Шкловский о 1910-х годах: «Вещи умерли, мы потеряли ощущение мира, мы подобны скрипачу, который перестал осязать смычок и струны... Мы не любим наших домов и наших платьев и легко расстаёмся с жизнью, которую не ощущаем».15 Прочитывая Шкловского, как не вспомнить «друга», «овеществлённого» ещё древним греком Ксенофонтом («с какой вещью ни сравни хорошего друга, он окажется гораздо ценее всякой»)? Шкловский фиксирует происходящее у него на глазах «умирание вещей», но умирало куда большее – умирали «овеществлённые» друг для друга отцы и дети, братья и друзья, да что! – умерла любовь к жизни, вроде как обретённая дворянами в теле буржуазной «личинки», но оказавшаяся, в отсутствие отринутого, живого смысла, мёртвой.
… Дела, казалось бы, «давно минувших дней», однако русское тело, хотя и шевелит механически своими членами и частями, но не излечено, забитая в «личинку», четвертованная катастрофами душа не исцелена, дробна, раздвоена, безлица; разве нет? Но вот что по видимости оптимистическое твердит авторитетный западный исследователь: «Начиная с Французской революции, мир сотрясали политические утопии, стремящиеся создать рай на земле путем перестройки самых основных общественных институтов – от семьи и частной собственности до государства. <...> К концу столетия практически все эти эксперименты провалились, и на место утопий пришли усилия создать или восстановить равно современные, но менее радикальные политически либеральные демократии».16  
Насколько нынешние либеральные демократии, особенно самые развитые из них, «менее радикальны» в сравнении с проектами «идеального государства», реализованными в ХХ веке? События последних десятилетий мiровой истории демонстрируют если не полное тождество, то явную тенденцию к таковому. Дело врачей, хочу я сказать, далеко не окончено; прежде всего тех врачей, что профессионально озабочены нашими душами; именно тех, что, наблюдая за населяющими всемiрную нашу «психушку», залечивают нас, ласково и доверительно убивают; и мы, - вот что на самом деле парадоксально! - симпатизируем им и их врачеванию, вот так: «Краткостью врач для нас убедителен, а какой-никакой надеждой – симпатичен. Мы и должны симпатизировать тем, кто лечит наших родных. Упреждение чувства – мы нуждаемся в этом».17

1 А.Бергсон. Творческая эволюция. М., 2006. С. 226.
2 Жан Бодрийяр. К критике политической экономии знака. М., 2007. С. 301.
3 «Плотин называет “смешным” представление о счастье как о благополучии <...> в смысле телесно-чувственного благоденствия». - А.Г. Гаджикурбанов. Идея самопревосхождения в доктрине Плотина // Этическая мысль: современные исследования. М., 2009. С. 248.
4 Ксенофонт. Воспоминания о Сократе // Ксенофонт. Сократические сочинения. М., 2003. С. 74.
5 Цит. по: А.Николюкин. В.В. Розанов – литературный критик // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 11.
6 Лев Шестов. Философия трагедии, М., 2001. С. 139.
7 Там же. С. 145.
8 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 109.
9 А. Эткинд. Хлыст (Секты, литература и революция). М., 1998. С. 21.
10 В.В. Розанов. Апокалипсис нашего времени. М., 2000. С. 61.
11 А. Эткинд. Хлыст (Секты, литература и революция). М., 1998. С. 9.
12 Там же. С. 10.
13 Л.Тихвинская. Повседневная жизнь театральной богемы Серебряного века: кабаре и театры миниатюр в России. 1908-1917. М., 2005. С. 177.
14 Эрнест Ренан. Жизнь Иисуса. СПб., 1906. С. 133-134.
15 В.Шкловский. Воскрешение слова. СПб., 1914. С. 12.
16 Фрэнсис Фукуяма. Наше постчеловеческое будущее. М., 2008. С. 28.
17 В.Маканин. Андеграунд, или герой нашего времени. М.: Вагриус, 1999. С. 144.

(16 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:bumblebeat
Date:April 14th, 2014 02:06 pm (UTC)
(Link)
"Русский мир" как нечто, противоположное Западу, - абстракция, выдуманная пропагандистами и философами.
Все эти цитаты к современной реальности уж точно не имеют никакого отношения.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 14th, 2014 02:09 pm (UTC)
(Link)
Меня, как абстракцию, вполне устроит место в будущем. :)
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:April 14th, 2014 03:36 pm (UTC)
(Link)
По поводу гедонизма и жажды жизни... Вроде бы об одном, но "польза" отчего-то оборачивается "бесполезным". И "прежде логики", прежде смысла будто бы на эту "бесполезность" указывают. И вот эта животная, нутряная любовь становится в один ряд с любовью к Божьему творению, миру, славой Ему. Это я вспомнила стихотворение одного из "богоискателей" Серебряного века - Мережковского, "Весеннее чувство", списанного с Ивановых и Алёшиных слов. Очередное литературное воровство. )
[User Picture]
From:likushin
Date:April 14th, 2014 07:32 pm (UTC)
(Link)
Что ж, Вы правы - воровство в наличии. Это я как тонкий знаток клептомании ответственнейше подтверждаю. Но заметить должен, что в Мережковском вдруг пробилось своё, и от-собственническое, от-мещанское, от-буржуазное, как "вольная трактовка":
...Нам дорого - пойми -
Одно лишь бесполезное,
Забытое людьми.
Это не Алёша и это не Иван. Это сам Мережковский. Но тем не менее, в ножки Вам за этот стишок: не знал-с. И вот что скажу - похоже, Оскар Вайлд был прав, когда утвердил замечательную формулу: "дайте человеку маску, и он скажет вам правду". Потому Мережковский, натянув маску персонажа Достоевского, взял и проговорился.
Разве нет?
"Его пример другим наука..."
Что же касается моего "дома четырёх времян", этого сущего пустяка, безделки, то должен объявить, что вчерне (как кусок одной пространной задумки) надарвалдаен он был не мене, чем за полгода до публикации Вашего, замечательного в своём роде строения, а с тем и отложен пропылиться как следует: ну, у меня такое правило. Можете верить, можете нет, но иные идеи гуляют на вольном воздухе и дышут из кого хочут, и кого хочут при встрече "на стороне" удивляют своей дежавюшностью. :)
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:April 14th, 2014 07:51 pm (UTC)
(Link)
Да верю я, верю, и не сомневалась. :)
А стихотворение сама недавно узнала. Дочь его выбрала в качестве стихотворения о весне на школьный конкурс чтецов. Просто книжки листала и выбирала "весеннее". А когда я прочитала, удивилась несколько, особенно, если учитывать, что предыдущее её школьное было "Эти бедные селенья".
[User Picture]
From:likushin
Date:April 14th, 2014 08:13 pm (UTC)
(Link)
Жизнь странная штука, детская душа часто ловит то, что ободнявшим в жизни увидеть не дано. Детские сны и детские яви как сиамский близнец; это после его "умно" разъединят, раздвоят, а пока он "глупенько" един. Это я не из начитки знаю - из себя. Сны имеют свойство сбываться. Сбы-вать-ся.
[User Picture]
From:Mustard Barbosov
Date:April 15th, 2014 04:23 pm (UTC)
(Link)
интересна в этом контексте фигура Тихона в бесах (имхо автор зелбст), который предлагает Ставрогину, по сути, не париться..
еще рефлексии Есенина по этому поводу, корившего себя в смердяковщине, увенчавшиеся "черным чел´ом". дувалиситична наша вселенная..
[User Picture]
From:likushin
Date:April 18th, 2014 09:37 am (UTC)
(Link)
Это да: "Розу белую с чорной жабой на земле я хотел повенчать". С пацанства запало.
[User Picture]
From:Mustard Barbosov
Date:April 18th, 2014 10:13 pm (UTC)
(Link)
похоже так и не удалось повенчать и кончил как Смердяков со Ставрогиным( не смог совместить чистую манишку и мармеладовщину), сам ФМ похоже повенчал.. эти славяне все или алеши или иваны (апо и ниги), Митя все же чистый аристократ был, не бастард.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 21st, 2014 09:02 am (UTC)
(Link)
Я б сказал - аристократ Духа. Настоящий положительный герой дилогии.
[User Picture]
From:Mustard Barbosov
Date:April 15th, 2014 05:44 pm (UTC)
(Link)
еще одно примечание, забавно что Ивана величают все старшим братом, по аналогии с биг брозер)) И ПапА то же выделял его вуаяризм. сорри за оффтопы.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 18th, 2014 09:41 am (UTC)
(Link)
Я всё думаю - кем из прототипов - живых, современных Достоевскому - мог быть выведен Иван во втором романе: увлекательный пасьянс, между прочим.
[User Picture]
From:Mustard Barbosov
Date:April 18th, 2014 09:39 pm (UTC)
(Link)
у вас есть соображения? уж не граф Т. ли?)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 21st, 2014 09:04 am (UTC)
(Link)
Я всё думаю. :)
[User Picture]
From:Mustard Barbosov
Date:April 18th, 2014 10:03 pm (UTC)
(Link)
каюсь, в последнее время стал много читать Пелевина, занимательная хрень надо признаться, но главным образом помогает понять что и как происходит в современной России, похоже там одной интуицией н обходиться... А по содержанию ничего нового, одну и ту же мысь то так то эдак.

извиняюсь за навяживость, не с кем поделиться, кроме вас..)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 21st, 2014 09:12 am (UTC)
(Link)
Пелевин действительно интересен, особенно ранний. Крайнего романа его, впрочем, я не читал, за малыми досугами. Может, когда-нибудь доберусь и до него. Впрочем, у меня, изнутри России, другой взгляд на способы понимания текущего, и его можно высказать по профессору Преображенскому, не советовавшему читать газет. )
И не стесняйте себя "навяжливостями", кому, кому, а Вам я всегда рад.

> Go to Top
LiveJournal.com