?

Log in

No account? Create an account
ВЫСоТа ПаДеНиЯ: ДеЛО ВраЧеЙ. АКТ 1-й - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

March 29th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
03:03 pm - ВЫСоТа ПаДеНиЯ: ДеЛО ВраЧеЙ. АКТ 1-й
В Петербургской поэме «Двойник», идею которой Достоевский объявлял едва не высшим своим достижением, он выводит фигуру врача, служебного персонажа, выносящего «приговор» той части целого господина Голядкина, что слаба и неудачлива, хотя она-то есть «старшая», умнейшая и опытнейшая, «материнская» половинка. Врач этот для чего-то немец с переиначенным на русский лад именем «Крестьян Иванович Рутеншпиц, доктор медицины и хирургии» (228; 1), и в фамилии его спрятан шпицрутен главный инструмент для исправления болезней солдатского ума.
Доктор этот то вполне хорошо, то вдруг дурно говорит по-русски и, наверно, так же то хорошо, то дурно лечит. Впрочем, чтобы не пылить почöм зря, выну из шкапа портрет сего господина: «Крестьян Иванович Рутеншпиц, весьма здоровый, хотя уже и пожилой человек, одаренный густыми седеющими бровями и бакенбардами, выразительным, сверкающим взглядом, которым одним, по-видимому, прогонял все болезни, и, наконец, значительным орденом» (114; 1).
Отношение Голядкина-«старшего» к немцу доктору Рутеншпицу, как должно, двойственное: Голядкин ищет у доктора помощи и спасения себе, но считает, что тот «глуп, как бревно». В финальной сцене поэмы несчастному безумцу суждено увидеть рядом с собою нечто вовсе ужасное: «Вдруг он обмер: два огненные глаза смотрели на него в темноте, и зловещею, адскою радостию блестели эти два глаза. Это не Крестьян Иванович! Кто это? Или это он? Он! Это Крестьян Иванович, но только не прежний, это другой Крестьян Иванович! Это ужасный Крестьян Иванович!..»
«Не прежний Крестьян Иванович» (за спиною которого победно-торжествующе суетится, мельтешит пролаза и подлец Голядкин-«младший»), нечто вдруг вычленившееся из «прежнего» Крестьяна Ивановича, из Крестьяна Ивановича «не того сошествия», объявляет Голядкину-«старшему» сентенцию «приговора», объявляет на невозможно ломаном для доктора Рутеншпица русском языке:
« - Ви получаит казенный квартир, с дровами, с лихт и с прислугой, чего ви недостоин» (229; 1).
В сознании «старшего» Голядкина проявляется двойник доктора Рутеншпица, в дышавшем благодетельностью «спасителе» Крестьяне Ивановиче открывается «ужасный Крестьян Иванович», чьи глаза блестят «зловещею, адскою радостию»; и это уж точно Сатана, Чорт, истый «немец», без переодеваний, без жалости и пощады.
Что это галлюцинация помраченного рассудка, или вдруг приоткрывшаяся истина, одна из легиона подобных ей? Ну, вроде тех, что в фантазии г-на Розанова открываются преступнику и самоубийце, а для прочих, для «тварей дрожащих», для «стада» не существующие, по недоступности слабакам горней высоты...
***
В предыдущих главах «Высоты падения» и её «эпизодах» выяснено было, в частности, следующее: а) «безлицесть» Ивана обусловлена тем, что обретение чести, достоинства и спасительной «красоты» лица русского дворянина, единственно, по Достоевскому, возможного героя русского романа, отложены на второй роман дилогии;1 б) Иван «нездоров», «но ему с отвращением не хотелось быть больным в это время, в эти наступающие роковые минуты его жизни, когда надо было быть налицо, высказать свое слово смело и решительно и самому “оправдать себя пред собою”» [Выделил. - Л.] (70; 15); в) утрата лица Иваном есть проявление «болезни», это «психическая болезнь», и один из трёх выставленных в романе врачей доложил суду, что Иван сам ему «признавался, что наяву видит видения, встречает на улице разных лиц, которые уже померли, и что к нему каждый вечер ходит в гости сатана» (122; 15); г) начало болезни Ивана отнесено к внефабульной части романа; болезнь проявилась до того, как началось собственно действие; дикая выходка Ивана по отношению к Максимову была вызвана тем, что Иван «узнал» в нём «чорта» (по обличью и повадкам приживальщика), ко всему, Фёдор Павлович, обличил в «чорте» мертвеца «фон Зона», что привело Ивана в состояние исступления.
Что Иван выводится к читателю уже больным, «безлице раздвоенным», ясно из опубликованной им «странной» статьи «на поднявшийся повсеместно тогда вопрос о церковном суде». В статье Иван «высказал и свой личный взгляд», однако подан этот взгляд был таким образом, что у читателей статьи в глазах «задвоилось»: «многие из церковников сочли автора за своего <...>, но даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодировать» (16; 14). Что стоит за странным эффектом, становится ясно из мнения «некоторых догадливых людей», понявших, что «вся статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка». Но ведь именно дерзкий фарс и насмешка составляют суть бытия той сущности, которая явится в главе «Чорт. Кошмар Ивана Фёдоровича», и которая, ловко балансируя между «болезнью» и «мистикой»,  «верой и безверием», не преминет вспомнить о Гётевом Мефистофеле, засвидетельствовавшем о себе, «что он хочет зла, а делает лишь добро» (82; 15).
«Умный и страшный Дух», для которого плоть ценна лишь разнообразием масок к «переодеванию», в этой же главе романа много говорит о медицине, о докторах, о «чудодейственных» эликсирах, и чуть не сплошь анекдотами, то есть «фарсом и насмешкой» говорит; да что! - он на «простуду» и «ревматизм» жалуется «галлюцинирующему» безумцу. Но при том как бы заботливо интересуется у своего «пациента»: «Я знаю, ты ходил вчера к тому доктору... ну, как твое здоровье? Что тебе доктор сказал?» (74; 15).
Ни малейшего сомнения нет, что Сатане доподлинно известны мельчайшие подробности «врачебной тайны». Нет сомнения и в том, что здоровье Ивана, состоянием которого обеспокоен Сатана, находится в прямой зависимости от степени овладения этим последним душою болезного. В этом смысле болезнь есть выяснение инфернального, овладевающего или овладевшего человеком, а медицина часто (по крайней мере часто) суть лишь дерзкий фарс и насмешка над страждущими. Но не то ли  самое это выяснение, которым озабочен г-н Рассказчик романа по отношению к «неопределённому, невыяснившемуся» братцу Ивана Алёше?..
***
Аксиома: параллели пересекаются. В Петербургской поэме «Двойник» на месте одного Голядкина «чудом» образуются два Голядкиных «старший» и «младший»; «старший» ищет в «младшем», силится как-то соединиться с ним, «познакомиться», действовать заодно, однако успеха не достигает: «младший» мало-помалу отнимает у «старшего» всё, на что тот притязал «по праву», и в конце концов буквально запихивает выпотрошенную «половинку» в карету совершенного безумия, чем окончательно утверждает и преемство своё, и отдельность свою и «вседозволенность».
В семейке Фёдора Павловича Карамазова есть два родных брата Иван и Алёша; в сценах судебного заседания Иван отчего-то называется «старшим братом», при том, что старшим-то является сводный брат Дмитрий; но таким образом Иван и Алёша, вероятно, выделяются в нечто цельное, произошедшее от одной матери и одного отца, о которых известно, что оба-то этих родителя «бесноваты»; старший брат Иван ищет в младшем, Алёше, силится как-то соединиться с ним, «познакомиться», действовать заодно, однако успеха не достигает: младший мало-помалу отнимает у старшего всё то, на что тот притязал «по праву», в том числе «право» убить отца (см. об этом «Убийца в рясе»), получить наследство (Дмитрий осуждён, Иван недееспособен), «право» организовать подготовлявшийся Иваном побег Дмитрия и проч.; чередой поступков своих Алёша буквально запихивает несчастного Ивана в «карету» совершенного безумия (см., например, сцену «под фонарём»), чем окончательно утверждает и преемство своё, и отдельность свою и «вседозволенность». Напомню, что центральной, ключевой частью происходящего в целом романа и в целом этих двух братьев Карамазовых является поэма «Великий инквизитор», в которой они, опосредованно, через персонажей поэмы и воплощонные в этих персонажах идеи, выступают «дублёрами» действующих лиц, Инквизитора и «Христа не того сошествия» тоже, выходит, двух половинок одного «целого».
Таким образом, несомненной представляется связь «старшего» и «младшего» Голядкиных и младшего и старшего братьев Карамазовых с медициной (а также, в свою очередь связь медицины с инфернальным), однако прежде чем приступить к обстоятельному разбирательству с «порочащими» указанных персонажей связями, обозначу пару моментов, особенно важных для понимания целого рассуждения.
Первый. Старец Зосима, выйдя на скитский дворик, рассказывает анекдот об одном докторе, человеке «уже пожилом и бесспорно умном», который говорил Зосиме, «скорбно шутя», следующее: «чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц»; и наоборот: «чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще» (53; 14).
Второй. Рассказчик романа позволяет себе пространное рассуждение о «страшной женской болезни», приводит мнение «специалистов-медиков» о «психическом» феномене, который в церкви зовут «кликушеством», и делает это ради «объяснения» тех чудес, которыми старец-экзорцист обыденно исцеляет одержимых бесом. Поскольку экзорцист «профессия» более чем редкая, нельзя исключить, что старец Зосима изгонял злых духов и из матери Ивана и Алёши – бесноватой «мадонны», кликуши; и Зосиме-то более, наверное, чем кому-либо известна «подноготная» братьев, особенно младшего, прибившегося к монастырю, пригретого старцем и монахами, однако не то что в монашество, а и в послушники не допускаемого.
Ну, известно – недоучившийся гимназист «рад стараться», живёт себе «двойной жизнью» – и в подрясник ряжен, и вполне себе мiрской человек. Это не только выгодно в известных случаях, но, кроме того по-мальчишески увлекательно: видимость ограничений, накладываемых социальной ролью – долгом, честью, ответственностью, которыми она неизбежно обременена, оборачивается безграничностью свободы подпола, бесконечностью лабиринта, на любом из поворотов которого можно столкнуться с проекцией одного из множества своих «я» на податливый воск посмертной маски, но вот что! – ничего на том не потерять, напротив – всё больше и больше свободы приобретая. «Той самой» свободы, которою одарил человечество Христос «того сошествия».
Одно обязательно и непременно для героев сего сумрачного мiра – никому и ни при каких условиях не открывать зияющей безднами подмасочной пустоты, вплоть до последней минуты, до рокового мига, где разом обнажится полнота исступления незаметно, подспудно и – sic! – вынужденно содеянным.
Это и есть высота падения к очередному из легиона «высоких и горних мiров». Это и есть мёртвое зерно «Легенды» Василия Розанова. Её тело, её дух, её казнь.
***
Если в «Двойнике» Достоевский обходится одним, хотя двоящимся, доктором – русским немцем Крестьян Ивановичем Рутеншпицем, в «Братьях Карамазовых» докторов – именно в качестве действующих лиц, с «персонами», выведено трое. Два доктора принадлежат старшему поколению, «отцам», третий молод; два доктора русские по национальности, один немец; все они не коренные жители уездного городка: один вызван из Москвы частным образом, для участия в суде над обвинённым в отцеубийстве Дмитрием; другой – прибыл по долгу службы из Санкт-Петербурга накануне фабульного действия; третий – из немецких, вероятно, земель, и приехал давно, и, что называется, укоренился в Скотопригоньевске.
Встречаются все три доктора вместе в зале суда, в главе «Медицинская экспертиза и один фунт орехов», и из встречи «вышло даже как бы нечто комическое, именно по некоторому разногласию докторов» (103; 15). «Нечто комическое» есть не что иное, как выражение «дерзкого факта и насмешки», вызванного, в свою очередь, силой трагических обстоятельств, влиянием «среды». Дело в том, что московского доктора для того и выписали в Скотопригоньевск, что Дмитрия «сумасшедшим хотят <...> показать. <...> Катерина Ивановна “свой долг” до конца исполнить хочет» (32; 15). Напомню, что «долг» этот заключается в счастьефикации, или «исцелении» всех и всякого, попадающих в орбиту внимания «великого гнева женщины», одержимой идеей «деятельной любви». В случае Дмитрия  «исцеление» видится в том, чтобы выделать из него «нормального человека» через признание помешательства, что сулит освобождение от уголовного наказания, от общественного порицания («что с убогого взять»), от угрызений совести, от суда морали и нравственности («а Бог и без того всех простит»). Медицина в этом случае призвана дать «санкцию на мошенничество» (чем будет дразнить Ивана Сатана), обеспечить торжество вседозволенности одержимому человеко-божеской идеей, положить основу «справедливой христианской церкви», собравшей в себе убийц и воров, а с нею и в ней дать росток башни «идеального государства». (Отчеркну на полях, что у Достоевского, вопреки измышлениям г-на Розанова, именно «научная медицина» даёт залоги «окончательного устроения судеб человечества», а не «католическая» антропофагия сокровенного царства Великого инквизитора.)
Таков «комизм» ситуации в общем её и целом; в частности же (что и вызывает в читателе улыбку и смех) – экспертиза психического состояния Дмитрия основывается докторами на том, как подсудимый входил в залу суда, в чью сторону смотрел, куда должен или не должен был смотреть в своём положении.
Дмитрий противится, восстаёт на мошенников, силящихся «спасти» его, осчастливив «безумием»: «Не позволю!» – восклицает он, как бы догадываясь, что, приняв хлебы сего фарса, он действительно и лицо потеряет, и красоту в нём, и надежду на спасение, и веру, и Бога, и раздвоится и распадётся в себе, и обезумеет безо всяких притворств и погибнет окончательно...
Республика равно мёртвых – таков идеал «окончательного устроения судеб человечества», успевшего убежать антропофагического царства Великого инквизитора. Республика, образцом которой Достоевский выставляет Северо-Американские Соединённые Штаты (именно туда проложен путь Дмитрия в случае побега с каторги). «Идеальное государство», где «истина» и закон – ложь «не по лжи» (или, что то же самое – «ложь на лжи» [см.: 49; 15]), бог «в отсутствие» Бога, смерть без воскресения. Главный мертвец сего мiра – Сатана, раздвоившийся в себе, потерявший ангельское лицо первоизгнанник. Всё сходится: еxsul sicut mortius – изгнанник подобен мертвецу; есть, повторю, такая поговорка у латынян.
***
Таков, в первом приближении, «диаволов водевиль», в протагонистах которого три представителя медицинской науки, и первый из них, будучи взятым под увеличительное сткло рассуждения, являет собою нечто и впрямь сатанинское, хотя глаза его не блестят, подобно известному в докторе Рутеншпице, «зловещею, адскою радостию», и говорит он не ломаным русским языком, да и сам не немец. И всё же именно этот доктор ставит Дмитрия Карамазова перед выбором: либо каторга, либо...
« - Ви получаит казенный квартир, с дровами, с лихт и с прислугой, чего ви недостоин» (229; 1).
Кто он, проявился ли как-нибудь в других сценах романа, и кто прочие два лица странной этой профессии; есть ли, наконец, в этих трёх фигурах нечто «инфернально» общее, помимо собственно медицины?
В первую очередь следует выставить, что доктор этот, как уже упоминалось, пользует Ивана Карамазова, который вконец извёлся в исканиях ненаходимого – душевного спокойствия: «В последнюю неделю этого месяца Иван сам начал чувствовать себя очень худо. С приехавшим пред самым судом доктором из Москвы, которого выписала Катерина Ивановна, он уже ходил советоваться» (56; 15).  В этот-то визит Иван Фёдорович и открылся доктору, что называется, как на духу: он «признавался, что наяву видит видения, встречает на улице разных лиц, которые уже померли, и что к нему каждый вечер ходит в гости сатана». И тут любопытная параллель образуется, если воротиться к Петербургской поэме «Двойник»: «Дело в том, что господину Голядкину немедленно понадобилось, для собственного же спокойствия вероятно, сказать что-то самое интересное доктору его, Крестьяну Ивановичу. И хотя с Крестьяном Ивановичем был он знаком с весьма недавнего времени, именно посетил его всего один раз на прошлой неделе, вследствие кой-каких надобностей, но ведь доктор, как говорят, что духовник, - скрываться было бы глупо, а знать пациента – его же обязанность» [Выделил. - Л.] (113; 1). Очевидна довольно простая, по бинарности, система: если священник духовник от Бога, и встреча с ним относится к отправлению религиозного культа, то медик – «что духовник» от науки, двойник духовника, и за ним, разумеется, не Бог – Сатана. Какова «загогулина»! – «духовнику» от Сатаны признаваться (ища исцеления себе), что ежевечерне Сатаною страдаешь: «клин клином»?..
Очередь вторая: если о приехавшем в Скотопригоньевск из Москвы гениальном поэте и философе Иване Фёдоровиче Карамазове читателю известно всё, кроме его внешности (Иван представлен «наполовину»), то в выписанном из Москвы «духовнике» его, в знаменитости, о подобных которому принято говорить, что то, дескать, «человек с именем», подаётся «половина» вторая – полнота портрета и никакого имени. Вот он, щедро оплаченный счастьефикаторшею всего и вся Катенькой Верховцевой, выбравшись из кареты, принадлежащей другой исповеднице «деятельной любви», г-же Хохлаковой, является на порог избы несчастного семейства Снегирёвых.
« - Сне-ги-рев? - произнес важно и громко доктор. - Господин Снегирев – это вы? <...> Где же пациент? - спросил он громко и настоятельно» (499; 14).
«Пациент» – это больной чахоткою мальчик Илюша, о существовании которого и о нужде его и страдании г-жа Верховцева узнать могла только, пожалуй, от Алёши Карамазова. Мальчик обречон, жизни ему осталось всего ничего, и все кругом это понимают, и сам мальчик догадывается, что визит доктора – кому-то «третьему» чорт знает для чего нужная обманка, подслащонная ложь, «виньетка пустоты»...
«Но уже доктор входил – важная фигура в медвежьей шубе, с длинными темными бакенбардами и с глянцевито выбритым подбородком. Ступив на порог, он вдруг остановился, как бы опешив: ему, верно, показалось, что он не туда зашел: “Что это? Где я?” – пробормотал он, не скидывая с плеч шубы и не снимая котиковой фуражки с котиковым же козырьком с своей головы. Толпа, бедность комнаты, развешанное в углу на веревке белье сбили его с толку. <...> Доктор еще раз брезгливо оглядел комнату и сбросил с себя шубу. Всем в глаза блеснул важный орден на шее» (497-498; 14).
Вылитый Крестьян Иванович Рутеншпиц; да что, за отсутствием фамилии, имени и отчества – «двойник»!
***
В сенях московскую знаменитость поджидает мальчик с «ранним развитием», Коля Красоткин, восполняющий портрет безымянного «светила»: «какая отвратительная, однако же, харя, не правда ли? Терпеть не могу медицины! <...> Шельмы! Медицина шельма!» (499; 14). Здесь-то, на фоне «медицины-шельмы», выкладывается мозаика мальчишечьего, нахватанного вольтерьянства – с аксиомою, что «бог есть только гипотеза», что «если б его не было, то надо бы его выдумать», «для мирового порядка», с вопросом о том, можно ли, «не веруя в бога любить человечество», с упоминанием Вольтерова «Кандида»; более того – Коля утверждает, что он «не против Христа», что это «была вполне гуманная личность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам и, может быть, играл бы видную роль» (500; 14). Весь этот бред венчается признанием Коли, - и тут надо понимать – кому он признаётся, ведь с ним рядом кумир его, Алёша Карамазов, - в следующем: «Я воображаю иногда бог знает что, что надо мной все смеются, весь мир, и я тогда, я просто готов тогда уничтожить весь порядок вещей» [Выделил. - Л.] (503; 14).
Так, легко, играючи, «выдуманная для мiрового порядка» «гипотеза Бога» обнуляется, вместе с «уничтожением» этого самого «порядка». Но кто таков – в понимании мальчика Коли – Алёша Карамазов: доктор? духовник? А не всё ли едино, при «Боге-гипотезе» и «медицине-шельме»! Ведь, если вспомнить г-на Голядкина, то выйдет всё тот же чорт, «ведь доктор, как говорят, что духовник, - скрываться было бы глупо, а знать пациента – его же обязанность». А если вспомнить к сему «обстоятельства», при которых г-ну Голядкину «воображается бог знает что, что над ним все смеются», невозможно не ужаснуться зародышу безумия, давшему росток в душе юного «христианского социалиста». Но невозможно не сознавать при том, что маленький человечек Коля Красоткин получит, рано или поздно, «казенный квартир, с дровами, с лихт и с прислугой» не в одном из «жолтых домов» Санкт-Петербурга, но в том «высоком и горнем мiре», двери в который открываются, по реконструкции г-на Розанова, через мгновение суицидального преступления и эшафот.
Уверенности в таком исходе придаёт ответ «доктора-духовника» Алёши своему «пациенту», являющий квинтэссенцию дикой смеси «карательной психиатрии» и бреда раздвоенного сознания: «Да и что такое смешон? Мало ли сколько раз бывает или кажется смешным человек? При том же нынче почти все люди со способностями ужасно боятся быть смешными и тем несчастны. Меня только удивляет, что вы так рано стали ощущать это, хотя, впрочем, я давно уже замечаю это и не на вас одних. Нынче даже почти дети начали уж этим страдать. Это почти сумасшествие. В это самолюбие воплотился черт и залез во всё поколение, именно черт <...>. Вы как и все, <...> то есть как очень многие, только не надо быть таким, как все, вот что. <...> Один вы и будьте не такой. Вы и в самом деле не такой, как все: вы вот теперь не постыдились же признаться в дурном и даже смешном. А нынче кто в этом сознается? Никто, да и потребность даже перестали находить в самоосуждении. Будьте же не такой, как все...» [Выделил. - Л.] (503-504; 14)
«Вы такой, как все, но вы не такой, как все»… Прочитывая по сотому, наверное, разу это научение, этот, лучше сказать, диагноз и рецепт от «доктора-духовника» Алёши, остаюсь при первом впечатлении от него: это точно чортова баушка надвое сказала, а если не баушка, которой, по ветхости её, и говорить-то, верно, не полагается, то уж точно в говорящего «воплотился чорт, именно чорт», тот самый, что аналогичными казуистинами станет морочить Ивана, а мимоходом пробросится: «Алёша милый»... Но только ли в одном-то поколении русских мальчиков и русских отцов проявилось действие лукавой сущности, только ли в персонажах давно минувших эпох и театральных, на матерьяле этих эпох, постановок? Только ли в г-не Голядкине, в Смердякове, в Иване и Алёше Карамазовых, в Коле Красоткине и Илюше Снегирёве (да, да – и в этом тоже)?..
Вот он окончен, этот визит великодушия, и сребролюбивый, ничего и никого не спасший спаситель без имени выходит вон из грязной избы, и щедро оплаченное из «сказочных» денег Катеньки Верховцевой благодеяние оборачивается фарсом и насмешкой над нищими, не имеющими средств к рекомендуемой доктором оздоровительной поездке, без разницы: на Кавказ, в Париж, на Сицилию, в Сиракузы, в какой из иных краёв «благоприятных климатических условий». Вот Коля, ничего иного не ожидавший и всё же по-детски надеявшийся на чудо, грозит «лекарю» («для оскорбления») собакой, и эта-то собака, оказывается, «раздвоена» безумным мiром, она не то «Жучка», не то «Перезвон», не то «сука», не то «кобель». Вот доктор, изумившийся внезапной угрозой, переводит взгляд с тщедушной фигурки дерзкого мальчишки на собаку, и видит вдруг: «два огненные глаза смотрели на него в темноте, и зловещею, адскою радостию блестели эти два глаза».
« - Выс-сечь, выс-сечь надо, выс-сечь! - затопал было ногами слишком уже почему-то взбесившийся доктор» [Выделил. - Л.] (506; 14). Можно с уверенностью, при этих словах, утвердить-с: то был, всенепременнейше, доктор Рутеншпиц, Крестьян Иванович. Или – Шпицрутен, что, конечно, то же «понятие», то же лицо, та же отвратительная, замечу, харя той же сущности.
***
Финал. Промежуточный. Потому здесь лишь первая часть Дела о врачах, равно – с именем и без такового. Дело это не только и не столько, может быть, о персонажах тех или иных произведений Фёдора Достоевского, и даже не об измышленных «доктором-духовником» русской интеллигенции Василием Розановым «Легендарных» казуистинах. Дело о большем и, как представляется, современном, в силу чего продолжение непременно воспоследует. Залогом повешу пока Лермонтовскую афишку:
«Вчера приехал сюда фокусник Апфельбаум. На дверях ресторации явилась длинная афишка, извещающая почтеннейшую публику о том, что вышеименованный удивительный фокусник, акробат, химик и оптик, будет иметь честь дать великолепное представление сегодняшнего числа в восемь часов вечера, в зале благородного собрания (иначе – в ресторации); билеты по два рубля с полтиной».2

1 См. следующее (даю повтором): В завершающей «Подросток» главе Достоевский, укрывшись под маской персонажа-романиста, объявляет: «Если бы я был русским романистом и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского родового дворянства, потому что лишь в одном этом типе культурных русских людей возможен хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе <...> Еще Пушкин наметил сюжеты будущих романов своих в “Преданиях русского семейства”, и, поверьте, что тут действительно всё, что у нас было доселе красивого. По крайней мере тут всё, что было у нас хотя сколько-нибудь завершенного. Я не потому говорю, что так уже безусловно согласен с правильностью и правдивостью красоты этой; но тут, например, уже были законченные формы чести и долга, чего, кроме дворянства, нигде на Руси не только нет законченного, но даже нигде и не начато» (453; 13). С набором характерных для манеры Достоевского оговорок, вроде того, что «красивого типа уже нет в наше время, а если и остались остатки, то, по владычествующему теперь мнению, не удержали красоты за собою», персонаж-романист выводит: «явятся новые лица, еще неизвестные, и новый мираж; но какие же лица? Если некрасивые, то невозможен дальнейший русский роман. Но увы! роман ли только окажется тогда невозможным?» (454; 13).
2 М.Лермонтов. Герой нашего времени // М.Лермонтов. ПСС. М. 1953. Т. 4. С. 262.

(36 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:March 30th, 2014 07:53 am (UTC)
(Link)
Да уж, врачи, они же цирюльники и колдуны, явно бесовского происхождения, тут не поспоришь, традиция давняя.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 30th, 2014 09:25 am (UTC)
(Link)
Кровопускатели и кровопийцы. )
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:March 30th, 2014 09:49 am (UTC)
(Link)
В любой профессии есть специалисты по названию только, а есть - по призванию.
Глубоко так копаете, было интересно почитать.
Но есть одно "но", для меня, по крайней мере. Чем больше я читаю Вас, тем больше во мне отторжения к Достоевскому и всему его творчеству. Парадокс.
Может поясните,почему он писал,в основном,о темной стороне человеческой натуры?
[User Picture]
From:likushin
Date:March 30th, 2014 10:02 am (UTC)
(Link)
Как это "в основном"? Без "светлых" образов Достоевский был бы точно "второй Гоголь".
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:March 30th, 2014 10:06 am (UTC)
(Link)
"светлые образы" у него по пальцам можно пересчитать.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 30th, 2014 10:07 am (UTC)
(Link)
У кого сколько пальцев.
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:March 30th, 2014 10:11 am (UTC)
(Link)
"светлых" у него явно в разы меньше,чем противоположных. о чем спорим? :)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 30th, 2014 10:21 am (UTC)
(Link)
Я не спорю. Я утверждаю, что арифметика стыдная наука. Светлые есть, сего факта довольно.
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:March 30th, 2014 10:32 am (UTC)
(Link)
я тоже не спорю. У меня, видимо, от обилия отрицательных персонажей остается и "послевкусие" соответствующее. С некоторых пор не читаю подобное чтиво, интерес потерян.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 30th, 2014 10:46 am (UTC)
(Link)
Если "чтиво", то конечно.
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:March 30th, 2014 10:58 am (UTC)
(Link)
Не надо видеть пренебрежительные нотки там, где их нет.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 30th, 2014 11:00 am (UTC)
(Link)
Слово само за себя говорит. )
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:March 30th, 2014 11:06 am (UTC)

не всегда)

(Link)
Фома неверующий.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 30th, 2014 11:09 am (UTC)

Re: не всегда)

(Link)
А кто из апостолов был дурак, знаете? (Прости, Господи.)
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:March 30th, 2014 11:14 am (UTC)

Re: не всегда)

(Link)
об этом, видимо, только Вам известно)




> Go to Top
LiveJournal.com