?

Log in

No account? Create an account
ЭПИЗоД с ПоНЯТиЯМи [№ 6]: ОЧЕВиДЦы - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

March 24th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
01:39 pm - ЭПИЗоД с ПоНЯТиЯМи [№ 6]: ОЧЕВиДЦы
Известно – Николай Павлович лично допрашивал множество взятых под арест по делу 14 декабря. Собственно допросом, т. е. допросом в нынешнем понимании этого слова происходившее трудно назвать, но и «свиданием» – язык не поворачивается.
Вот, например, пришла очередь Николая Лорера, маиора Вятского полка, доверенного лица полкового командира, Павла Пестеля. Лорер доставлен под стражею из Тульчина в Петербург, его везут в карете, он спрашивает у фельдъегеря: «Везёте вы меня в крепость?»; ответ:
- Нет, во дворец, где Государь Император хочет вас видеть.
Лорер изумлён: «Помилуйте, да теперь ещё все спят!»
В улицах по-январски темно, в главной гауптвахте Зимнего дворца, на столе караульного офицера догорает унылая свеча, на диване досыпает своё взятый Бог весть за какую провинность офицер, Лорер не признаёт – кто таков, а тот вздыхает и постанывает в тревожном сне. Эрмитаж освещон как на бал. Мельтешение теней, отблески света на золоте эполет и шитья, на оружии. Лорер имеет смелость возмутиться надобностью конвоя себе – в восемь человек гвардейских солдат, с палашами наголо; Лорер знает порядки, он служил в гвардии, он принадлежит высшему свету, и он требует послать к дежурному генерал-адъютанту: «Покуда я ещё маиор русской службы и ношу мундир, который носит с честию вся армия, а не преступник, осуждённый законом, и с конвоем я не сделаю шагу добровольно». Караульные послушно испрашивают дозволения, и дозволение получено; Лорера обыскивают, отнимают табакерку, медальон, деньги, проводят без конвоя в приготовленный покой – ждать.
«... послышался шум, и Левашов, заглянув ко мне за ширмы, просил меня пожаловать. С другого конца длинной залы шел государь в измайловском сюртуке, застегнутом на все крючки и пуговицы. Лицо его было бледно, волосы взъерошены... Никогда не удавалось мне его видеть таким безобразным.
Я твердыми шагами пошел было ему навстречу, но он издали еще, движением руки меня остановил и сам тихо подходил ко мне, меряя меня глазами. Я почтительно поклонился.
- Знаете ли вы наши законы? - начал он.
- Знаю, в[аше] в[еличество].
- Знаете ли, какая участь вас ожидает? Смерть! - И он провел рукою по своей шее, как будто моя голова должна была отделиться от туловища тут же. На этот красноречивый жест мне нечего было отвечать, и я молчал.
- Чернышев вас долго убеждал сознаться во всем, что вы знаете и должны знать, а вы все финтили. У вас нет чести, милостивый государь.
Тут я невольно вздрогнул, у меня захватило дыхание, и я невольно проговорил:
- Я в первый раз слышу это слово, государь...
Государь сейчас опомнился и уж гораздо мягче продолжал:
- Сами виноваты, сами... Ваш бывший полковой командир погиб, ему нет спасения... А вы должны мне все сказать, слышите ли... а не то погибнете, как и он...
- Ваше величество, - начал я, - я ничего более не могу прибавить к моим показаниям в ответных своих пунктах. Я никогда не был заговорщиком, якобинцем. Всегда был противник республики, любил покойного государя императора и только желал для блага моего отечества коренных правдивых законов. Может быть, и заблуждался, но мыслил и действовал по своему убеждению...
Государь слушал меня внимательно и вдруг, подойдя ко мне, быстро взял меня за плечи, повернул к свету лампы и смело посмотрел мне в глаза. Тогда движение это и действие меня удивило, но после я догадался, что государь, по суеверию своему, искал у меня глаз черных, предполагая их принадлежностию истых карбонариев и либералов, но у меня он нашел глаза серые и вовсе не страшные. Вот причина, по которой позже Николай сослал Лермонтова – он не мог видеть его взгляда...
Государь сказал что-то на ухо Левашову и ушел. Тем и кончилась моя аудиенция» [Выделил. - Л.].1
Не допрос«аудиенция». Слово найдено. Горькая ирония в подтексте.
***
В 1874 году журнал «Русский архив» публикует часть «Записок» Н.И. Лорера, это посмертная публикация: Лорер скончался годом раньше. Современник, сотоварищ по несчастью и знакомец автора, Н.А. Бестужев удивлялся мастерству автора: «Лорер был такой искусный рассказчик, какого мне не случалось видеть в жизни». Оценка справедлива, и однако, при всех достоинствах текста, более него замечателен сам «допрос». Повторю – Николай Павлович лично допрашивал многих из мятежников, пытаясь, вроде бы, нечто открыть и узнать, но сплошь и рядом ничего нового для себя не открывая. В чöм смысл его упорства? Император и грозит смертью, и обещает прощение, и даже таким из мятежников отчаянным, как капитан-лейтенант Николай Бестужев, отвечавший на предложение милости тем, что не желает ни себе, ни прочим подданным Его Величества зависеть от его капризов или минутных настроений (à l'avenir de vos caprices ou de vos impressions du moment). Пощёчина Самодержцу.
Но это ведь и призыв к братнему целованию – через том «конституции», в той её версии, которую автор, полковник Пестель, назвал «Русской правдой» и которую велел зарыть упрятанною в обитый свинцом ящик, на тульчинском погосте. Символ-то каков: русская правда в могиле... Маиор Лорер знал, где тот «гроб», но молчал, связанный словом чести, в чом и «финтил» пред «инквизиторами» Следственной комиссии. Но разве Николай Павлович, подобно кардиналу Великому инквизитору, не мог усмехнуться коллективному своему «другу четырнадцатого», положим, так: «Не отвечай, молчи. Да и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде» (228; 14)...
Пленник Инквизитора, «Христос не того сошествия», известно, молчит – молчит своею волей, но и, вероятно, повинуясь приказанию, как бы отвечая угрозе смертью: «мне нечего было отвечать, и я молчал». Слова Инквизитора «Я слишком много знаю, что ты скажешь» полностью отвечают реалиям ситуации и вполне могут быть отнесены к мысли Николая Первого: он действительно «слишком знал», что услышит ответом на свои вопрошания. Знал и покойный Император Александр, да и сами заговорщики известны были об осведомлённости властей относительно существования тайных обществ, их намерений, их слов и дел. Да, конечно – основополагающий документ мятежников, их «Русская правда», их «конституция», «третий Завет» сих «Христов не того сошествия» до поры лежал в тайнике могилы, но даже если бы он так и остался сущей тайной, вряд ли кто возьмётся оспоривать, что отсутствие «улики» в материалах Следственной комиссии хоть букву изменило бы в приговоре, в судьбах автора и хранителей. В этом, кстати говоря, убеждены были сами подследственные; Лорер в «Записках» прямо говорит, вспоминая свои мысли во время заключения, что суда над участниками дела нет и не будет, что ни права голоса, ни права на защиту арестованным не дано, что все они до вынесения приговора осуждены.
И любой чиновник Следственной комиссии, и Император имели право бросить своим пленникам уничижительное: «Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде». Собственно, так оно и было, вне зависимости от того, как формуловалась сентенция, озвучивалось нечто подобное, или нет. И главное, пожалуй, в этом-то смысле: само понятие допроса как части следственных действий оказалось вывернутым наизнанку: слабым бунтовщикам оставлено было право молчать и слушать, право голоса власть удержала за собой, точь-в-точь по той схеме, какой Достоевский одарил автора поэмы о Великом инквизиторе, Ивана Карамазова.
***
К высказанному – о слове и молчании – хорошо присовокупить следующее, чтобы и ситуацию «финтящего» Лорера прояснить, и дело «декабризма», и диспозицию схватки (или того, что представляется схваткой) в «аудиенции», данной «Христом не того сошествия» кардиналу Инквизитору (или наоборот – кардиналом «Христу»).
Лорер, освободившийся от клятвы молчания признанием Пестеля о месте нахождения «Русской правды» (чтобы ценою молчания в смерти «заговорить» в истории), даёт свидетельство, в котором раскрывается бытие «достоевщины» в русском общественном сознании, в той части этого сознания, которая получит, с одной стороны, именование «декабризма», с другой, позднее, «бесовства»; бытие явления, проявившего себя задолго до того, как изобрели сам термин – «достоевщина». Итак...
«Однажды, придя к Пестелю вечером, по обыкновению, я застал его лежащим. При моем входе он приподнялся и после краткого молчания, с челом сумрачным и озабоченным, сказал мне как-то таинственно:
- Николай Иванович, все, что я вам скажу, пусть останется тайной между нами. Я не сплю уже несколько ночей, все обдумывая важный шаг, на который решаюсь... Получая все чаще и чаще неблагоприятные сведения от управ, убеждаясь, что члены нашего общества охладевают все более и более к notre bonne cause [нашему делу (франц.)], что никто ничего не делает в преуспеяние её, что государь извещен даже о существовании общества и ждет благовидного предлога, чтоб всех нас схватить, - я решился дождаться [18]26 года (мы были в ноябре 1825 г.), отправиться в Таганрог и принесть государю свою повинную голову с тем намерением, чтоб он внял настоятельной необходимости разрушить общество, предупредив его развитие дарованием России тех уложений и прав, каких мы добиваемся. <...> Что скажете вы на мое намерение?
- Признаюсь вам, Павел Иванович, что вы подымаетесь на рискованное дело. Хорошо, ежели государь снисходительно примет ваше извещение и убедится вашими доводами, а ежели нет? Ведь дело идет о спокойствии и счастии целой страны. <...> По-моему, вам одним не следует решаться на такой важный шаг и нужно непременно сообщить ваш план хоть некоторым членам общества, <...> хоть для того только, чтоб никто не мог вас заподозрить, что вы ищете спасения личного, делаясь доносчиком дела общего, в котором отчаиваетесь...
Пестель пожал мне руку и замолчал» [Выделил. - Л.].2
Пронзительная сцена. Вождь мятежников за месяц до бунта и катастрофы почти решился на отчаянный шаг: он ищет аудиенции у Императора, чтобы «разрушить [тайное] общество, предупредив его развитие дарованием России тех уложений и прав, каких мы добиваемся»; он наверное знает, что тайна его открыта, что ровно как Бог известен обо всём, происходящем в мiре во всякое мгновение бытия его, так Помазанник Божий знает о безнадежном предприятии слабых бунтовщиков. Более того: вождь мятежников, изнемогши под «негласным надзором» всё знающей и молчащей власти – под тяжестью ее «всевидящего ока» ли, в терзаниях совести ли, в сознании обречонности жертве, – обдумывает предательство сотоварищей своих, на чём ловит его за руку ближайший из заединщиков, Лорер. Но это лишь одна сторона парадокса. Другая в том, что оба участника аудиенции, случись таковая, могли и должны были обменяться, при самом начале её, одной-единственной фразой: «Молчи. Я слишком знаю, что ты скажешь». На это обстоятельство Лорер и указывает запутавшемуся в себе, как раздвоившемуся, Пестелю: «Хорошо, ежели государь... убедится вашими доводами, а ежели нет?»...
Словом – «зачем же ты пришел нам мешать?»
***
Но: если на минутку сосредоточиться на поэме «Великий инквизитор», то ведь «Христос не того сошествия», будь он вправду Бог, имеет куда больше прав и оснований объявить Инквизитору, пресекая его многоречие при самом начале «аудиенции»: «Я слишком знаю, что ты скажешь».
Ей-ей – страшен лабиринт тайной счастьефикации, где раздвоения личности как потери лица не убежишь, и ведь вот что: полковник Пестель вовсе в этом лабиринте не одинок; напротив – раздвоенность до безлицести есть характерная черта «декабризма», а с ним и всего позднейшего протестного движения, вызревшего в просвещонном классе русского общества той поры и докатившегося, пускай полубессильным эхом, но так-таки и до нашего времени, в явлении, называемом «интеллигенцией». Хитросплетения сего «чуда архитектуры» так устроены, что в них нет ни малейшей возможности разобрать – кто допрашивающий, а кто допрашиваемый, кто герой и кто подлец, кто говорит и кто молчком обходится, кто «Христос не того сошествия», а кто очередной «инквизитор». В этом, если угодно, и только в этом, по моему глубочайшему убеждению, и следует различать феномен «полифонии», а не в чудовищных нагромождениях quasi-смыслов а ла мсье Бахтин... Несколько примеров.
16-летний мичман Д.И. Завалишин выдумывает «Орден Восстановления» – тайное общество с идеей «исправления общественных расстройств», назначает себя «великим магистром», а спустя три года, набаловавшись втихомолку, пишет к Императору Александру и – поразительно! – получает аудиенцию, где излагает свои «ордонансы», предлагает использовать «Орден» для целей выявления и ликвидации «злоумышленников». Александр выслушивает и... отпускает безумца с миром. Завалишин идёт к Рылееву, вербует офицеров Гвардейского экипажа, обещает итогом усилий «Всемирную республику», в которой его «Орден» будет исполнять функцию «государства в государстве», репрессивно-просветительской «церкви», обладающей исключительным правом на добродетель и принуждение к таковой.
Именно с этим «знаменем» Экипаж будет выведен 14 декабря на Сенатскую площадь. «“Явился Завалишин и <...> ослепил нас, - рассказывал А.П. Беляев. - Его красноречие, пламенная любовь к человечеству, самая вера <...> и все в нем приобретало к нему уважение, и даже удивление. Он вдохнул <...> в нас мысль Всеобщей Республики, так удачно действовал Священным Писанием и добродетелью, что показал глазам нашим новый свет”. В результате господствующей мыслью в кружке стала “мечта спасти Россию, так как мы считали ее состояние ужасным, - показывал А.П. Беляев. - <...> в наших мечтах осуществлялся чудный идеал всесовершенного счастья человеческого рода на земле, идеал, которого достигла, как мы думали, Америка, считавшаяся тогда раем либералов”. “Думали Россию сделать федеративной республикой. Воображали, как все процветет: торговля, промышленность. <...> Думали, что в нынешнее время, то есть при жизни покойного императора, достаточно одной роте взбунтоваться, чтоб совершиться перевороту, так считали гвардию готовой”» [Выделил. - Л.].3
Но вот что: «Позднее, во время следствия Завалишин уверял, что агитировал участников кружка с тем, чтобы “по времени” ввести их в тайное общество Рылеева, узнать через них все “тайны”, скрываемые от него, Завалишина, и затем открыть все правительству» [Выделил. - Л.].4 Не Верховенский ли фамилия сего господина? Но ведь где Верховенский, там и Шигалёв, а где Шигалёв, там место Великого инквизитора необходимейшего звена к полноте «достоевщины»! «Переворот стал восприниматься кружковцами, как “благо для целого света”. Особенно был увлечен этой мыслью А.П. Арбузов <...>. Если братья Беляевы и Завалишин принадлежали к умеренным и считали “чистую нравственность непременным условием при стремлении к такой высокой цели”, основывали идею республики на Библии и, “хотя были готовы на всякое действие, где надо было жертвовать собой, но приносить в жертву кого бы то ни былоотказывались, то Арбузов договаривался иной раз до того, что, “если бы требовалось истребить 25 миллионов, чтобы другим 25 доставить свободу, то и такие бы средства должно было принять”. “Он был очень сурового характера, - вспоминал А.П. Беляев, - и его мнения всегда были крайними до пошлости во всем”» [Выделил. - Л.].5
Запомнить это «чистая нравственность» и «республика на Библии». Арбузов проговаривался на том, где Завалишин предпочитал до поры помалкивать.
***
Был и другой Завалишин, родной брат названного, и тот хлеще номера откалывал, «декабрячась» на все стороны разом, и можно было бы отнести это к узко семейному помешательству, сбою в генах, фамильному беснованию, «трихинеллёзу» и проч., а «арбузовщину» счесть досадным исключением из «декабристского светлого правила», но куда девать прочих счастьефикаторов 14-го декабря? Г.С. Батенькова, к примеру, о котором известно, что когда «А.Бестужев и Рылеев, заметив его вольнодумство, начали его “обработку”, давая понять о существовании “некоторых людей”, объединенных в общество, цель жизни которых состоит в “произведении переворота”, Батеньков, как он признавался, пошел на сближение с ними, для того, чтобы превратить их объединение в “кадр” своего общества, “а ежели в том не успею, - рассказывал он, - то истребить его, как вредное”, распространив в Петербурге слух, что открыт “заговор на бунт, в коем те и те лица подозрительны”».6 Как можно не видеть раздвоения и потери лица в полковнике М.И. Пыхачеве, «который за несколько месяцев до этого “с жаром” клялся <...> “первым выстрелить за свободу моего отечества” и никому не уступить этой чести, - как раз командовал артиллерией, разогнавшей повстанцев» [Выделил. - Л.].7 Или в А.И. Якубовиче, которого бойцы Сенатской площади избирали себе в начальники? Вот ведь: «капитан А.И. Якубович с повязкою на простреленном челе, с безответною саблею, лихой рубака на Кавказе, - не принял начальства, он хотел действовать независимо. И в самом деле – хотел ли он протянуть или затянуть дело, - но он играл роль двусмысленную: то подстрекал возмутителей, то обещал императору склонить их к покорности» [Выделил. - Л.].8 И ведь это тот самый Якубович, «истый карбонарий и либерал», клявшийся в намерении совершить цареубийство, и на счöт которого Следственной комиссии стало доподлинно известно, что друзья и заединщики его, «Фонвизин, Орлов и Никита Муравьев говорили, что должно препятствовать Якубовичу всеми возможными средствами, а в крайней необходимости уведомить правительство» [Выделил. - Л.].9
И ведь всё это не post-советские «болотные» какие-нибудь интеллигенты, не представители второй из древнейших профессий, не постарелые «герои минувших дней», но дворяне, но «белая кость», но «голубая кровь», офицеры, гвардейцы, люди слова и чести и долга... Лучшие люди России, имевшие способность и храбрость, но «избравшие себе отдельный круг действия», как избрал полковник Булатов, чья трагедия хоть что-нибудь, да искупает, может быть, в катастрофе не того сошествия.
«На Адмиралтейском бульваре, в двадцати шагах от императора, стоял полковник Булатов, командир армейского Егерского полка в дивизии Н.М. Сипягина, недавно прибывший в Петербург в отпуск. Он имел два пистолета заряженных за пазухой с твердым намерением лишить его [Николая Павловича. - Л.] жизни: но рука невидимая удерживала его руку. В Булатове всегда было храбрости и смелости довольно. Лейб-гренадерам хорошо известно, как он в Отечественную войну со своею ротою брал неприятельские батареи, как он восторженно штурмовал их, как он, под градом неприятельской картечи, во многих шагах впереди роты увлекал людей куда хотел. Этот смелый воин, когда государь при личном допросе изъявил ему удивление свое, что видел его в числе мятежников, ответил откровенно, что, напротив того, он видел пред собою государя. “Что это значит?” – “Вчера с лишком два часа стоял я в двадцати шагах от вашего величества с заряженными пистолетами и с твердым намерением убить вас; но каждый раз, когда хватался за пистолет, сердце мне отказывало”. Государю понравилось откровенное признание, и он приказал не сажать его в казематы в крепости, где мы все содержались, но поместить его в квартире коменданта и дать ему хорошее содержание. Через несколько недель Булатов уморил себя голодом, выдержав ужасную борьбу: имея пред собою хорошую и вкусную пищу, он сгрыз ногти своих пальцев и сосал кровь свою. Эти подробности передал мне плац-адъютант капитан Николаев и прибавил: Булатов сделал это от угрызений совести и глубокого раскаяния. “В чем же он раскаивался, когда он никого не убил и все стоял в стороне, как прочие зрители?” – спросил я. “То господу богу известно одному!” – ответил адъютант крепости» [Выделил. - Л.].10
В чöм раскаивался полковник Булатов? - вот великая и страшная тайна русских души и сердца, которую, - как знать, - может и искал открыть русский немец Николай Павлович, и которая, несмотря на усилия его, осталась известна одному Господу Богу.
Ну – какую тайну можно открыть из допроса капитана Майбороды, прогулявшего сколько-то тыщ рублей полковой кассы и, «во искупление» греха, донёсшего на полковника своего и «брата» по тайному обществу Пестеля? Какую тайну можно открыть из аудиенции генералу графу Витту, нагенекральствовавшему несколько миллионов рублей из казны, а ради «покрытия» недостачи запросившего у того же Пестеля членства себе в «карбонариях», и вместе с собою сулившего привесть под знамёна «конституции» сорок тыщ стоящих под ружьём солдат?11 (В «покрытии недостачи» всё тот же, что у Майбороды, донос.)
***
Ф.Ф. Вигель полагал, что «в воздухе бывают и нравственные повальные болезни», к таким «болезням» он относил прежде всего «тайные общества»; Ф.М. Достоевский вывел «на воздух», в романе о «наполеоне» Раскольникове, опасность «трихинной эпидемии»; исследователи нашего времени уверяют, что таков был «дух времени», «выражавшийся в широком внедрении в обыденное сознание моделей романтического поведения».12 Где-то и в чöм-то оно, может быть, и вправду так уж «романтично», однако не желают укладываться в ординарное сознание весьма и весьма расчöтливые сожаления Петра Чаадаева, известного, кроме прочего, философическими рассуждениями о «прогрессивности» Католицизма, а с тем и «диагнозом» умственного помешательства, установленным лично Императором Николаем Павловичем. Вот в чöм дело: Чаадаев, принятый в 1823 году в тайное общество, говорил принявшему его И.Д. Якушкину, что напрасно тот не принял его прежде, «тогда он не вышел бы в отставку и постарался бы попасть в адъютанты к великому князю Николаю Павловичу, который, очень может быть, покровительствовал бы под рукой тайному обществу, если бы ему внушить, что это общество может быть для него опорой в случае восшествия на престол старшего брата”» [Выделил. - Л.].13   
Вот он входит к нам – вчерашний Великий Князь, ныне Император Николай I, помазанный Её Величеством Историей на трон Великого инквизитора; я вижу его, вижу глазами Николя Лорера: «Лицо его было бледно, волосы взъерошены... Никогда не удавалось мне его видеть таким безобразным». Я вижу его глазами Достоевского: «в эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе. За ним в известном расстоянии следуют мрачные помощники его и “священная” стража. <...> Он хмурит седые густые брови свои и взгляд его сверкает зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам...» (227; 14). Я вижу зелёный на красном подбое с золотыми петлицами Измайловский мундир Императора, застегнутый на все крючки и пуговицы – мундир «как тачку», оборачивая словечко Достоевского. «Тачку», обязательную для всех. Мундир как «рясу» Имперского ордена, как жест и знак, напоминающие о братстве – по общей службе и общей крови: при учреждении Измайловского полка Анной Иоанновною велено было господ офицеров выбирать по немецкой, остзейской, курляндской крови. Лорер из них. Но ведь и Николай Павлович – немец: такова Царская русская кровь, но таков и знак, таков жест. Я вижу, что суда не будет: «“завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь ты это? Да, ты, может быть, это знаешь”, - прибавил он в проникновенном раздумье, ни на мгновение не отрываясь взглядом от своего пленника». Я подхожу к себе, быстро беру другого себя за плечи, поворачиваю к свету лампы и смело смотрю себе в глаза, ища глаз чорных, предполагая их принадлежностию истых карбонариев и либералов, но нахожу другое – не то, что у Михаила Лермонтова, который позже будет сослан и убит, но то, что у Николая Ставрогина, который позже будет написан и на гвозде повесится: «волосы его были что-то уж очень черны, светлые глаза его были что-то уж очень спокойны и ясны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел, румянец что-то уж слишком ярок и чист, зубы как жемчужины, губы как коралловые, - казалось бы писанный красавец, а в то же время как будто и отвратителен. Говорили, что лицо его напоминает маску...»
Та же кисть, та же манера, то же суеверие: бретёр, джентльмен, развратник, умница. Иван-царевич. Дурак. Неужели и это – я?..

1 Н.И. Лорер. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 363-364.
2 Там же. С. 349-350.
3 В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 515.
4 Там же. С. 514-515.
5 Там же. С. 515-516. 
6 Там же. С. 517-518.
7 Там же. С. 447. 
8 А.Е. Розен. Записки декабриста // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 95.  
9 Цит. по: А.Е. Розен. Записки декабриста // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 155.   
10 Там же. С. 96-97.
11 См.: «... граф Витт прислал Пестелю объявить, что он знает об тайном обществе, предлагает свои услуги и просит принять и его самого в члены общества, намекая о своей пользе, так как под его командою состоит 40.000 войска. <...> Можно ли довериться Витту? Кто не знает этого известного шарлатана? Мне известно, что в настоящую минуту Витт не знает, как отдать отчет в нескольких миллионах рублей, им истраченных, и думает подделаться правительству, продав нас связанными по рукам и ногам, как куропаток...» - Н.И. Лорер. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 346-347.
12 В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 210.
13 Там же. С. 450.

(18 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:March 24th, 2014 11:19 am (UTC)
(Link)
Хорошо так написали, насквозь.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 24th, 2014 11:51 am (UTC)
(Link)
В ножки Вам на добром слове. Но вот ещё что: Вы к этому "насквозь" попробуйте приставить линзой ту запись Пушкина о холерном бунте 1831 года, в Старой Руссе, которую так тщательно Вы же сами и сняли с имеющейся у Вас книжки. Там есть замечательный один момент, который во всей этой истории с "Великим инквизитором" сыграл, как подозреваю, если не решающую, то уж точно не последнюю партию.
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:March 24th, 2014 12:05 pm (UTC)
(Link)
Я когда читала Ваш текст, вспомнила тот Пушкинский. Что-то спараллелилось... Связанное с императором. Про братское целование и пощёчину, кажется. А может, ещё что.

Надо бы лучше глянуть. )
[User Picture]
From:likushin
Date:March 24th, 2014 12:05 pm (UTC)
(Link)
Гляньте, там и поглубже есть. И именно с императором связанное. )
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:April 7th, 2014 07:52 pm (UTC)
(Link)
Не знаю, поглубже ли... Но расскажу о нескольких моментах.
В записи от 26 июля император говорил с депутатами мятежников, послал их назад, приказал слушаться гр. Орлова и обещал сам к ним приехать со словами: "Тогда я вас прощу". В записи от 29 июля государь разбранил мятежников, заявил, что не может их простить и требовал, чтобы они выдали ему зачинщиков. Ведь как тут можно было сказать "прощу"? Чтобы задобрить, умаслить, сделать "своими", усмирить, предотвратить до своего появления бунт? Но ведь никакого прощения не могло быть. Более ста жертв, да ещё таких злодейских. И в письме к Вяземскому от 3 августа 1831 г. Пушкин пишет: "Государь приехал к ним вслед за Орловым. Он действовал смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их простить, и требовал выдачи зачинщиков". Вот "прямо".
Далее... Личное желание императора "разобраться" во всём, снисхождение до разбойничьего люда. И то же молчание "Доныне государь, обладающий даром слова, говорил один". И тут же "таинственная власть", которую чернь может перестать бояться. И замечание Пушкина "сие решительное средство, как последнее, не должно быть употребляемо".
Ну и дальше солдаты, не выдержавшие своего бунта... Поразительно, конечно, это: "Солдаты встретили его с хлебом и медом" (замечание Арендта отличное про кутью). И вот ещё "Свидетели с восторгом и изумлением говорят о мужестве и силе духа императора." Эти же люди совсем недавно убивали, насильничали, грабили.
Император у Вас выходит и Инквизитором, и Христом не того сошествия, явившемся к жителям Севильи, накануне участвующим в сожжении чуть ли не сотни еретиков. Здесь более сотни.
И роль императора... Бога народ не боится, а императора боится (когда он является воочию). Бог - не авторитет, государь - авторитет. И прощение от него ждёт.
А вот когда нет перед глазами государя, может и такое сказать:"Из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть" (из В.В., слова старика 60 лет из Новгородской губернии).

Интересно вообще, сколько всего удерживалось в голове Фёдора Михайловича. И про холерный бунт он, наверняка, хорошо знал, со слов бывшего владельца дома, в котором жил, да и записки Пушкина читал. Да и дело даже не в этом. Поразительная и показательная история. Много в ней объединилось, того же, о чём и Достоевский в "Великом Инквизиторе".



[User Picture]
From:likushin
Date:April 9th, 2014 10:50 am (UTC)
(Link)
Да, работа большая, без шуток. Но вот что.
Я думаю, прощение вполне могло быть, и не такие получали прощение, и "против закона", но в том и смысл Самодержавства и его сакральности: "Бог - простит", хотя бы смягчением казни.
Ещё. "Свидетели" у Пушкина, наверное всё же не те, которые убивали. Это свидетели, вероятно, свитские или из команды, прибывшей вместе с Николаем Павловичем.
Ещё. Формула "Бога народ не боится, а императора боится", на мой взгляд, в контексте, как упрощение или выпрямление дела, не верна: для народа дважды два что последний есть Помазанник Божий; здесь зерно "раздвоения" власти.
И вот в том, что касается "задвоившегося" Императора, тут есть зерно. И оно не моё - Достоевского. Поразительный был человек.
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:April 9th, 2014 11:21 am (UTC)
(Link)
Формула - естественно упрощение. И это понятно, про Помазанника Божия в голове держала, иначе и быть не может, но вот страх (преклонение) перед "человекобогом" оказывается более действенным, чем перед собственно Богом, которого мало кому доступно узреть.
Про свидетелей всё правильно, хотела стереть, но подумала, что это восприятие - общее. И те же "убийцы" ощущали подобное - мощь, силу, исходящие от императора, ну разве что менее "тонко" могли это выразить. Но восторг непременно был.
В прощение не поверила... Особенно после того, как ещё письмо к Вяземскому прочитала. Хотя всякое, конечно, бывает, как в истории с полковником Булатовым. И человек на "всякое" надеется. И пусть на каторгу отправили не всех, но пройти через строй шпицрутенов (а так, как я поняла, наказали большинство) для некоторых (и здесь уж Божья воля) оказалось смертной казнью.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 9th, 2014 12:09 pm (UTC)
(Link)
Читали же, наверное, о практике гуманных сожжений в аутодафе: жертву удушали, и на костре горел труп.
Что до Николая Первого и друзей 14-го декабря, то, как это ни парадоксально, многие известные по состоянию в тайных обществах и заговоре остались вне наказания. Помилован был арестованный брат графа Орлова, например, хотя был в главарях; родной брат Пестеля сделался губернатором (никаких люстраций); называются десятки имён оставленных в армии и во власти, продолжавших карьеру.
А что до "человекобога", тут самое-то зерно и сидит. Пушкин знал не меньше Достоевского. )
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:April 9th, 2014 07:37 pm (UTC)

6

(Link)
Зёрнышко к зёрнышку - будет мешок. )


[User Picture]
From:likushin
Date:April 10th, 2014 10:30 am (UTC)

Re: 6

(Link)
Мешочница как-то не идёт к Вам. )
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:April 10th, 2014 11:07 am (UTC)

Re: 6

(Link)
Не идёт, Ваша правда. Пусть другие мешки таскают. А мне и нескольких зёрнышек довольно. :)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 10th, 2014 11:29 am (UTC)

Высунувшись из норы:

(Link)
Что-то такое я, кажется где-то читывал - про зёрнушки.
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:April 10th, 2014 12:01 pm (UTC)

Re: Высунувшись из норы:

(Link)
У кого читали?
[User Picture]
From:likushin
Date:April 10th, 2014 12:23 pm (UTC)

Re: Высунувшись из норы:

(Link)
Сослепу не разглядел.
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:April 15th, 2014 06:56 pm (UTC)
(Link)
Вот ещё вспомнилось в продолжение темы, впрочем, Вы, может и цитировали, даже скорее всего, из Гаспаровых записок: "Мясник сказал Щепкину в 1848 г.: "Что это, батюшка Михаил Семенович, какие беспорядки везде? То ли дело у нас! мирно, смирно, а прикажи только нам государь Николай Павлович, так мы такую революцию устроим, что чудо!"
[User Picture]
From:likushin
Date:April 18th, 2014 09:43 am (UTC)
(Link)
Замечательная фигура нарисована. Запомнил. В мешок поклал. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:March 24th, 2014 05:37 pm (UTC)
(Link)
Да уж, тяжела счастьефикаторская доля, и романтизм какой-то очень поздний.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 26th, 2014 09:05 am (UTC)
(Link)
С "поздним романтизмом" поспорю.

> Go to Top
LiveJournal.com