likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Category:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Всевидящее Око

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик. Поражение духа (эпизод девятый)

 

В делах наиболее трудных нельзя ожидать,

чтобы кто-нибудь сразу и сеял и жал, а надо

позаботиться, чтобы они постепенно созрели.

Ф. Бэкон Веруламский

Дела небесные управляются по совершенно

иным законам, чем дела человеческие.

Чезаре Беккариа

 

Преподобный Амвросий Оптинский любил рассказывать поучительную байку: «Сидел бес в образе человека и болтал ногами. Видевший это духовными очами спросил его: “Что же ты ничего не делаешь?” - Бес отвечал: “Да мне ничего не остаётся делать, как только ногами болтать; - люди всё делают лучше меня”»*.

Чудные коленца нет-нет да выкидывает жизнь: Достоевский ещё терзался «Бесами», тщился грозить редакторам «Русского Вестника» ультиматумами, а между тем над углом петербургского его дома, чуть выше крыш, в редкорядье столбами намёрзших дымов, можно было приметить чудо. (Тут, конечно же, и оговорка: чудо мог различить видящий духовными очами, но разве это меняет дело?) Чудо предстояло в образе светлого ангела, неслышно похаживало в сизом морозном мареве, чуть колеблемом покриками проносящихся понизу извозчиков, поглядывало в одно из тускло светящихся жолтых окон. Там, за письменным столом, старательно водя пером по листу веленевой бумаги, изумлялся Божьему миру немолодой человек – писатель. Писатель этот давненько уже был известен ангелу, не в ту, правда, меру, чтоб подглядывать за ним через окно, однако тут, кажется, особый случай.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

«... Осмеливаюсь еще раз писать к Вашему высочеству, а вместе с тем почти боюсь выразить мои чувства: одолжающему, с сердцем великодушным, почти всегда настолько тяжела слишком прямо высказываемая благодарность им одолженного, хотя бы и самая искренняя...» (226; 29.I)**.

Писатель вздохнул, отложил перо, потянул руку за лежащим на краю стола портмоне, раскрыл, перетрогал новенькие радужные сторублёвые кредитки, высыпал на зелёное сукно серебряные монеты, оглянулся к дверям, - точно поджидая, не войдёт ли кто, чтобы дать вошедшему хоть что-нибудь, хоть сущий пустяк, мелочь... Никого. Писатель снова вздохнул, собрал одну за другой монеты, сложил их столбиком на краю стола и продолжил письмо:

«... я исполнен теперь восхищения от драгоценного внимания Вашего высочества, оказанного просьбе моей. Оно дороже мне всего, дороже самой помощи, мне оказанной Вами и спасшей меня от большого бедствия. С чувством беспредельной преданности осмеливаюсь пребыть Вашего императорского высочества покорнейшим слугою. Федор Достоевский» (226; 29.I).

Под благодарственным письмом к Наследнику Цесаревичу, будущему Государю Императору Александру III Достоевский аккуратно выведет дату: 28 января 1872 по счёту от Рождества Христова года. Когда он поставит точку, ангел в небесах над его домом зябко поведёт крылом и истает в морозном воздухе, а на том месте, где он только что прогуливался, огибая белые столбы печных дымов, проявится пара ярких, волгло поблёскивающих звёзд. Так уж случится потом, что именно в этот день – 28 января – Достоевский умрёт, но это потом, после, в далёком 1881 году***. Теперь же он почти счастлив! 4 февраля он напишет С.А. Ивановой: «Теперь вдруг, благодаря одному случаю, дела мои в одном отношении поправились, не знаю только, до какой степени, совсем или нет? Получил денег и удовлетворил самых нетерпеливых кредиторов. Но совсем еще не расплатился, далеко до того, хотя сумму получил не малую. Как я ее получил, о том скажу когда-нибудь после» [Выделение моё. - Л.] (226; 29.I).

Жизнь и в этом случае распорядилась по-своему: до нас не дошло ни единого, сколько-нибудь внятного свидетельства о том, как именно Достоевский получил спасительные для него и его семьи деньги, какова их сумма. Но таков уж непреложный закон и условие всякого истинного чуда – тайна. Известно одно: деньги, вечная нехватка денег, долги и угроза судебного преследования за неуплату перестали донимать Достоевского, ему была дарована свобода! (И ни слова о «субсидьерах»!) В том же письме к С.А. Ивановой он припишет: «Базунов, к которому я зашел вчера в магазин за книгами, торжественно поздравлял меня вслух с получением наследства и что это уже “всем известно”. Какая глупость...» (227; 29.I). Но тут уже, с наследством, речь о других деньгах, о тех, которые чудом не даются, а только дразнятся – точно тот бес из байки старца Амвросия: «Да мне ничего не остаётся делать, как только ногами болтать; - люди всё делают лучше меня».

Ровно через год, 10 февраля 1873 года Достоевский удостоится чести поднести законченных к тому времени «Бесов» Государю Наследнику Цесаревичу. Обязательное в таких случаях сопроводительное письмо будет содержать следующие слова: «В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы, в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. <...> Так думать у нас теперь и высказывать такие мысли значит обречь себя на роль пария. А между тем главнейшие проповедники нашей национальной несамобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемственность мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моем. Далеко не успел, но работал совестливо. <...> Вы, государь, наследник одного из высочайших и тягчайших жребиев в мире, <...> может быть, обратите хотя малое внимание на мою попытку <...> изобразить в художественном образе одну из самых опасных язв нашей настоящей цивилизации, цивилизации странной, неестественной и несамобытной, но до сих пор еще остающейся во главе русской жизни» [Выделение моё. - Л.] (260-261; 29.I).

В этом письме Достоевский выказал себя не только Художником, но и политиком, не только мудрецом, но и Пророком; но главное, что высказано здесь – это прямое и бесстрашное смотрение и в глубину и задачи русского духа, видение одной из самых опасных язв, разъедающих этот дух, нулящих его задачу. Увидеть, изобразить и предостеречь, предупредить и одолеть год от году набирающую силу пагубу – вот дух и задача Достоевского на все оставшиеся ему в сей жизни, именно последние времена. Родственности и преемственности мысли и духа «Белинских, Грановских и Нечаевых» он противопоставляет родственность и преемственность своей мысли, своего духа, исступающих из Евангелия, из Христа, из Православия, в Них и с Ними в неразрушимой связи оставаясь.

Несколько времени назад (много уж воды утекло!) выманив тебя, Читатель, из трактиришки с надмирным названием «Столичный город», уверенно обещая «непродолжительную прогулку» по жизни, сознанию, душе писателя Достоевского, Ликушин перенёсся в август далёкого 1865 года, в курортное местечко – немецкий городок Висбаден, полагая, что оттуда-то, собственно, Достоевский «Братьев Карамазовых» и «начался». Замечательно, что подзатянувшееся, кажется, путешествие наше помогло выяснить некоторые, как представляется, удивительные подробности, «мелочи», «чепуху», без коих главного и целого ни за что не увидать; но теперь, когда уже это «многое» узнано, жизнь и строка, кольцуя мысль, приводят в другое, и опять же – курортное местечко, в тихий городок Старая Русса. Начинается «другой» Достоевский – Достоевский, умудрённый и освободившийся, просветлённый и до душевного сумрака одержимый вылившейся в нём, и теперь уже вполне, мыслью и идеей. И то: там и тогда была «чужая игра», здесь и теперь – «своя»!

С начала весны 1872 года Достоевские подыскивали себе летнюю дачу (вовсе не предполагая постоянного проживания), и подыскали: «... кажется, наверно наймем в Старой Руссе, тем более что уж очень много удобств – дешевизна, скорость и простота переезда и, наконец, дом с мебелью, с кухонной даже посудой, воксал с газетами и журналами и проч. и проч.» (235; 29.I). Первые впечатления по приезду у самого Достоевского были, впрочем, самые желчные: «Да и вся эта Старая Русса ужасная дрянь» (240; 29.I). Ну да это особая история. Достоевский капризничал, изводил себя и жену: себя – тем, что работа не ладится, её – тем, что ревновал к её задержке в Петербурге. Почитаешь иные письма той поры, - что там крещендо, выдернутое из 33-х старых ворчливых роялей с выпавшими бемолями – хлеще, ну, просто невозможно не умилиться и удержать смех: до чего ж исковерканный был характер!

Близко знавшая Достоевского Елена Штакеншнейдер после напишет: «Кто-то заметил, что Достоевский всегда любил квартиры со странными лестницами и переходами...»**** Оно верно – давнее наблюдение: дом всегда есть внешнее от-ражение, материальное вы-ражение души и духа проживающего в нём человека, отчёркивающее его раз-ность с миром, выделенность и отстояние от него, при всей соединённости и совокуплённости с ним. Зеркала, русские зеркала! Достоевский – точно – был такой: «со странными лестницами и переходами», и жизнь его была такая, но и не только у него одного, таков был общий характер эпохи – эпохи заговоров и заговорщиков, эпохи лагерей и партий. Достоевский, бывший государственный преступник, заговорщик «со стажем», чувствует себя в этой стихии, как рыба в воде. Да что Достоевский! - в заговорщиках и с заговорщическим видом ходили не только нелегалы из революцьонеров и частные, отсебяшные борцы с революцьонной идеей, но и люди власти, столпы, что называется, режима. Вот, пример: 1873 год, Достоевский в должности редактора «Гражданина», при службе, и по случаю, наскоро, пишет вполне заговорщическое и секретное письмецо: «В квартире редакции живет один писарь; ему, без означения, разумеется, Вашего имени, и дана Ваша статья для переписки. Завтра она, переписанная чужой рукой, поступит в типографию. В типографии же Вашу руку знают еще с прошлого года, и именно корректорша <...> Таким образом, никто не будет знать на этот раз, что статья Ваша, кроме меня и секретаря редакции» (306; 29.I). Адресат письмеца – К.П. Победоносцев. Тс-с, Читатель, смотри не проболтайся, - это большущий секрет!

Что волнут, что задевает Ликушина в осмыслении общественного нестроения той поры (а ведь и всегда, и теперь в этом деле – так), то это отражения, зеркальности в противостоянии и противодействии. 26 февраля 1873 года Достоевский пишет к М.П. Погодину: «Моя идея в том, что социализм и христианство – антитезы» [Выделение моё. - Л.] (262; 29.I). «Свои» и «чужие», одевшие маски заговорщиков, против друг друга и рядом друг с другом неразличимы, неузнаваемы; грань, шагни через которую, - и ты в противном лагере, - почти незрима. Силы в этой игре равны, тождественны приёмы и зеркальны ходы, победа оказывается в руках того, кто первым нанесёт удар, кто сумеет внедрить в сознание русских мальчиков, что если цель – счастие человечества, а душа и сердце требуют «веры полной и совершенной», то решение подвига легко и скоро: коли «порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас» же и «в атеисты и в социалисты»! С какой стороны достигать этого счастья – внешне – не столь важно. Главное – победа, результат: «счастие человечества»!

Достоевский, с его «светлой идеей» сумрачно двоящегося в самом себе человека, с его «новым» и ветхим героем-лжеподобием точно создан для этой эпохи... и/или – она для него. Вот, ей-Богу, замечательно подходящая для отточия фраза: «... антихрист создается этим миром (миром расшатавшимся, миром перевернутых понятий) – у Гоголя, или является расшатанному миру – у Достоевского – именно тогда, когда возникает необходимость в суде и правде, когда “ищут, кому поклониться”, забыв о свете истинном»*****.

... С конца декабря 1872 года по конец апреля 1874-го Достоевский – редактор нового журнала «Гражданин». Его вступление в эту должность тут же вызвало упрёки в «измене прогрессивным традициям». Либерал-прогрессисты объявляют Достоевскому войну, начинается подтравливание, поливание грязцой. Характерна в этом отношении статья А.Пыпина в июльском номере «Вестника Европы», возвращавшая ко временам «заговора» Петрашевского, но целящая в теперешнего Достоевского, в автора «Бесов»: «Нынешний редактор “Гражданина” приобрел тогда (“Бедными людьми”) свою славу как писатель беллетристический <...> но о других его произведениях Белинский еще тогда же метко отозвался как о “нервической чепухе”, которая в последнее время и господствует, кажется, безраздельно в его произведениях»******. Что ж, у этих людей всё, кажется, с «нервическим» было в порядке; занервничают, спустя 44 года, их дети и внуки – когда Россию настигнет предвиденная Достоевским «чепуха».

В первые же дни по оставлению Достоевским должности редактора одиозного «Гражданина», «в одно апрельское утро» к нему на квартиру явится Николай Алексеевич Некрасов с предложением: дать для его журнала «Отечественные Записки» новый роман. Достоевский выставит Некрасову условия, о каких у Каткова, в «Русском Вестнике» до сей поры мог только мечтать: по 250 рублей с листа гонорару (против Катковских 150-ти) и аванс – «в две-три тысячки». Некрасов... соглашается!

Впрочем, обнаружилось некоторое затруднение. Вот как о нём рассказывает Анна Григорьевна, подслушавшая весь разговор: «Некрасов, видя нашу очень скромную обстановку, вероятно, думал, что Федор Михайлович будет чрезвычайно рад такому увеличению гонорара и тотчас даст свое согласие. Но Федор Михайлович, поблагодарив за предложение, сказал:

- Я не могу дать вам, Николай Алексеевич, положительного ответа по двум причинам: во-первых, я должен списаться с “Русским вестником” и спросить, нуждаются ли они в моем произведении? Если у них на будущий год материал имеется, то я свободен и могу обещать вам роман. Я давнишний сотрудник “Русского вестника”, Катков всегда с добрым вниманием относился к моим просьбам, и будет неделикатно с моей стороны уйти от них, не предложив им своего труда»*******.

Тут же выяснив, что жена его подслушивала, «подбашмачник» (по наблюдению Некрасова) Достоевский пришёл было в негодование, но был немедленно поставлен на место: «Ничего не стыдно! Ведь ты не имеешь от меня тайн и все равно непременно сказал бы мне. Ну, что за важность, что я подслушивала, ведь не чужие дела, а наши общие» [Выделение моё. - Л.]********.

24 апреля Достоевский едет в Москву к Каткову – за уступкой «прав» на себя. 26 числа он напишет «милой Ане»: «Катков был очень любезен и просил отложить ответ до воскресения. Ясно, что хочет посоветоваться <...>. Но не думаю, чтоб согласился, хотя я его, по-видимому, и не удивил: сам мне сказал, что Мельников тоже 250 руб. просит. Боюсь, что на 250 согласятся, а на выдачу вперед не решатся. (Может денег не быть.)» (318-319; 29.I).

Позволим Анне Григорьевне завершить отчёт об этой немудрящей историйке: «Катков, выслушав о предложении Некрасова, согласился назначить ту же цену, но когда Федор Михайлович просил дать ему аванс в две тысячи, то Катков сказал, что им только что затрачены большие деньги на приобретение одного произведения (романа “Анна Каренина”) и редакция затрудняется в средствах. Таким образом, вопрос о романе был решен в пользу Некрасова» [Выделение моё. - Л.]*********.

Катков отпустил Достоевского на свободу, - «променяв» (это важно) на графа Толстого с его «Анной Карениной». Но свобода эта оказалась иллюзорной. К зиме 1874 года пришло понимание, что цена этой свободы может оказаться куда выше гонорара. Анна Достоевская будет вспоминать эти времена: «... в этом деле была и тяжелая для Федора Михайловича сторона: “Отечественные записки” были журналом противоположного лагеря <...> В составе редакции находились несколько литературных врагов Федора Михайловича <...>, и они могли потребовать от мужа изменений в романе в духе их направления. Но Федор Михайлович ни в коем случае не мог поступиться своими коренными убеждениями. “Отечественные записки”, в свою очередь, могли не захотеть напечатать иных мнений мужа, и вот при первом сколько-нибудь серьезном разногласии Федор Михайлович, несомненно, потребовал бы свой роман обратно, какие бы ни произошли от этого для нас печальные последствия» [Выделение моё. - Л.]**********.

Опасения были обоснованными: найди коса на камень, и в чужой во всех отношениях редакции «Отечественных Записок» Достоевскому пришлось бы куда как туго, в сравнении даже с недавней историей с главой «У Тихона». Но – обошлось. В феврале 1875-го Некрасов встретится с Достоевским и выскажет ему свой восторг по поводу только прочтённой первой части нового романа – «Подросток»: «Всю ночь сидел, читал, до того завлекся, а в мои лета и с моим здоровьем не позволил бы этого себе». «И какая, батюшка, у вас свежесть». <...> «Такой свежести в наши лета уже не бывает и нет ни у одного писателя. У Льва Толстого в последнем романе лишь повторение того, что я и прежде у него читал, только в прежнем лучше» [Выделение моё. - Л.]***********.

Ох, уж этот Лев Толстой! Ни шагу без него Достоевский ступить не может. Вот, делится с женой своими («нашими») переживаниями: «Не очень-то нас ценят, Аня. Вчера прочел в “Гражданине” (может, и ты уже там слышала), что Лев Толстой продал свой роман в “Русский вестник”, в 40 листов, и он пойдет с января, - по пятисот рублей с листа, то есть за 20 000. Мне 250 р. не могли сразу решиться дать, а Л.Толстому 500 заплатили с готовностью! Нет, уж слишком меня низко ценят, а оттого, что работой живу. Теперь Некрасов вполне может меня стеснить, если будет что-нибудь против их направления: он знает, что в “Р<усском> вестнике” теперь (то есть на будущий год) меня не возьмут, так как “Русский вестник” завален романами. Но хоть бы нам этот год пришлось милостыню просить, я не уступлю в направлении ни строчки!» (370; 29.I).

... Это случилось летом 1874 года, в самом начале июня, в Петербурге. Над городом раскрылась ночь – одна из знаменитых петербургских белых ночей. «Небо было такое звездное, такое светлое небо, что, взглянув на него, невольно нужно было спросить себя: неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди?» (102; 2). Но как тут спросишь, когда, только взглянув на небо, тебе уже и спрашивать ничего не хочется: там, над углом одного из домов, чуть-чуть повыше крыш, еле приметный, самую малость поблёскивающий серебром крыла, стоял на воздухе ангел. Самый настоящий ангел, и совсем даже не призрак! Ангел заглядывал в окно, за которым, в свете жолтой лампы сидел у стола человек – всё тот же писатель; в руке его было перо, и водил он этим пером по листу веленевой бумаги – задумчиво и тихо: писал письмо другому писателю, ещё более, чем он сам, знаменитому:

«Случайно узнав сегодня в лавке Базунова о Вашем приезде в Петербург, а так как завтра сам я выезжаю из Петербурга, то и упросил князя Владимира Петровича, встретясь с ним, передать Вам те пятьдесят талеров, которыми Вы одолжили меня еще в 65 году, по моей чрезвычайной просьбе из Висбадена...» (320; 29.I).

- Да, да! - покачал головою ангел. - Это старинный долг и старинный обычай – бояться выразить свои чувства: «одолжающему, с сердцем великодушным, почти всегда настолько тяжела слишком прямо высказываемая благодарность им одолженного, хотя бы и самая искренняя...» Но ничего! Иван Сергеевич Кармазинов... то есть нет, конечно же – Тургенев, он примет и простит, простит, это наверно!..

Писатель вздохнул тяжело и продолжил водить пером: «Возвращая этот долг с глубочайшею благодарностию, я в то же время не нахожу ни одного аргумента в оправдание такой поздней отдачи...» (320; 29.I).

Писатель снова отложил перо, посмотрел на стол, где на зелёном сукне желтели несколько новеньких радужных сторублёвых кредиток, потёр пальцами глаза: ему померещилось, что на месте кредиток, аккуратно сложенные столбиком-башенкою, тихо посвечивают иностранные серебряные монеты разного достоинства, суммой как раз в те, из минувших времён пятьдесят талеров. Писатель оглянулся к дверям, - точно поджидая, не войдёт ли кто, но никого не было. Писатель снова вздохнул, поднял перо и дописал: «Во всяком случае прошу Вас принять изъявление моего глубочайшего уважения...» (320; 29.I).

Ангел улыбнулся и, по обыкновению своему – исчез. Кажется, это был всё тот же ангел – из русской церкви в Висбадене.

А что до писателя, то он теперь уже наверно свободен: впереди его ждут-поджидают новый герой и новый роман: «Братья Карамазовы».

На сегодня – всё. Вот. Поднимаю перо и подписываюсь: «Ли-ку-шин».

А-а! Чуть не упустил: граф-то наш, Лев Николаевич, с «многоуважаемым Михаилом Никифоровичем», то есть с Катковым разругался-таки, забрал «Анну Каренину» из «Русского Вестника», не сойдясь... в чём-то не сойдясь, может, даже и в «направлении». Не иначе, ленивый бес ножками наболтал-накопытил!

 

* Житие и наставления Преподобного Амвросия старца Оптинского. М., 1990. С. 37.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Не могу не привести ещё одного случайного совпадения, намертво сцепленного с целым той самой «светлой мыслью», «моноидеей», владевшей Достоевским. Вот, Читатель, - письмо к М.М. Достоевскому от 1 февраля 1846 года, из самого начала Фёдора Михайловича: «… я до самого последнего времени, то есть до 28-го числа, кончал моего подлеца Голядкина. Ужас! Вот каковы человеческие расчеты: хотел было кончить до августа и протянул <...> «Бедные люди» вышли еще 15-го. Ну, брат! Какою ожесточенною бранью встретили их везде! <...> Но я помню, как встречали Гоголя, и все мы знаем, как встречали Пушкина. Даже публика в остервенении: ругают ¾ читателей, но ¼ (да и то нет) хвалит отчаянно. <...> Ругают, ругают, ругают, а все-таки читают. <...> Так было и с Гоголем. Ругали, ругали его, ругали, - ругали, а все-таки читали и теперь помирились с ним и стали хвалить. Сунул же я им всем собачью кость! Пусть грызутся – мне славу дурачье строят <...> А у меня будущность преблистательная, брат! Сегодня выходит Голядкин. 4 дня тому назад я еще писал его» [Выделение моё. - Л.] (118; 28.1).

Упомянутое «28-е число» есть именно 28 января. Не правда ли, - странные, прямо-таки мистические совпадения случаются на протяжении жизни иного человека с «преблистательнейшей будущностью»! (Впрочем, кажется мне и то, что все эти «совпадения» к рассмотрению серьёзной наукой не годятся.)

**** Е.А. Штакеншнейдер. Из “Дневника и записок”. // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников, в 2 тт. М., 1964. Т. 2. С. 312.

***** Т.А. Касаткина. Антихрист у Гоголя и Достоевского. // Достоевский и мировая культура. СПб., 1996. С. 96.

****** Цит по: Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского. СПб., 1994. Т. 2. С. 390.

******* А.Г. Достоевская. Из «Воспоминаний». // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников, в 2 тт. М., 1964. Т. 2. С. 259-260.

******** Там же. С. 260.

********* Там же. С. 260-261.

********** А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 265-266.

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments