?

Log in

No account? Create an account
ВЫСоТа ПаДеНиЯ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 28th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
06:36 pm - ВЫСоТа ПаДеНиЯ
- Кто ж он, народный смиритель?
- Тёмен, и зол, и свиреп:
Инок у входа в обитель
Видел его – и ослеп.
А. Блок
7.
Дважды проговорил я о снах, об исполненных чудес, восторга и тревоги будто бы снах моих, которые пробуждают воспоминания об оставленном «на дальней полке», полузабытом. «Бог любит Троицу», а человек на счоте больше трёх испытывает тревогу: «четвёртому не бывать!». Так человек и рубит в своих скрыжалях, так и братьев Карамазовых – для чего-то – четверо, и четвёртый из них, младший – страшный сон, грёза на письме, сказочный новый царь и высвободитель грёзы в реальность... «Как верили египтяне, Бог даровал письмо так же, как он дарует сны».1 И верно, может быть: сны отхлынут – найдёт письмо. Письмо как идея, идея – как «истолкование реальности»2: чем ещё-то прожить «немецкому критику», ну, не любовью же к человечеству?
«“Это бунт, - тихо и потупившись проговорил Алеша”. Приведенное слово – самое горькое, какое выдавилось у человека за его историю».3          
«Можно ли жить бунтом, а я хочу жить» (223; 14), - возражу я возражением Ивана его младшему брату, этому «новому человеку», которому, «даже хотя бы одному в целом мире», «всё дозволено», например, выражение в своём единственном лице горечи от всего, по Розанову, как бы исторического человечества. Возражу и прибавлю, что Розанов, вопреки даруемому им Алёше общечеловеческому «титулу», не воспринимает Алёшу действующим лицом Поэмы (и романа в целом, как ни парадоксально, может быть, это «прозвучит»), а в лучшем случае лицом служебным, не действующим, не деятельным, вопреки объявленному Достоевским: «Дело в том, что это, пожалуй, и деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся. <...> Одно, пожалуй, довольно несомненно: это человек странный, даже чудак» [Выделил. - Л.] (5; 14). Если брать смысловое ударение фразы, то не чудак ли как бы исследуемый Розановым главный герой Поэмы – не в меру разболтавшийся кардинал Великий инквизитор, и разве за стенами темницы-«исповедальни», «в мiру», кто-нибудь из умных непослушной паствы его сможет возразить утверждению, что Инквизитор, бесспорно и прежде «чудака», «деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся», то есть таящийся двурушник? И тут густая тень тожества падает через сны-письмена на фигуры Алёши, Инквизитора, «Христа не того сошествия», да что – на самого Василия Розанова, по крайней мере той поры, когда он сделал первый, «Легендарный» шаг на своём поприще.
Да, конечно, имя Алёши помелькивает в цитациях романного текста, но лишь потому, что «Алеша приготовлялся слушать».4 Слушать – не действовать; слушать – зрительствовать. Много ли в зрительстве от «исторического человечества» – не перекочевавшего массово в «высокий и горний мiр», с его «философической» отстранённостью и тем уже лишним «катарсисом», но живущего здесь и сейчас, в «истории», действительно страдающего и реально действующего?..
Так, через преодоление и «исправление» замысла Достоевского,5 Поэма вырывается Розановым из живого целого романа, вырывается с корнем, а на её место, как бы сама собою, встаёт мертворожденная «Легенда», встаёт точно так, как в комментарии Сатаны к поэме «Геологический переворот» как бы предрешается развязка «Братьев Карамазовых»: «... новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и, уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится. Для бога не существует закона! Где станет бог – там уж место божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место...» (84; 15).
Что ж, оно верно: вершина всякой эсхатологии – когда все, все до единого, равно между собою, пускай и смертные, но всё же «боги», безо всякого «начальства», грезящего, а то и грозящего бессмертием в неподвластную ему пустоту.
***
Розанов увлекается критикой и обличениями Папского Рима, Лютериан-протестантов, западноевропейской философии, пересказом толкований богословов на некоторые главы Откровения Св. Иоанна, «ангелами», «драконами», «блудницами», «царями земными» и «торговцами», полагая, видимо, что всё это и есть тело Поэмы о Великом инквизиторе, а дух – «тонкая, искусительная и могучая диалектика», поданная Иваном через старика-кардинала. Для Розанова «Алеша, бедный, трепещущий Алеша, только еще растущий, бессильно поднимающий руки к небу – истинное олицетворение малого ростка в огромном гниющем семени жизни – как бы разбит и подавлен этим мощным исповеданием зла, признаниями “умного Духа пустыни, Духа смерти и разрушения”».6 И конечно, по Розанову, Алёша будто бы находит «опору против Злого Духа», находит вопрошанием к Ивану: «Брат, как же ты будешь жить?».
Хорошо взять на заметку этот момент, потому к нему позднее, может быть, стоит вернуться, с тем чтобы теперь увидеть то место, на которое ставит себя по отношению к Достоевскому Розанов: «“И ты с ним” – эти слова, которые обращает горестно Алеша к своему брату, когда выслушал его рассказ, мы неудержимо обращаем к самому автору, который так ясно стоит за ним: “И ты с ним, с могучим и умным Духом, предлагавшим искушающие советы в пустыне Тому, Кто пришел спасти мир, и которые ты так хорошо понял и истолковал, как будто придумал их сам!” Признание в частном письме, которое делает Достоевский задолго до написания романа и которое мы указали выше, и слова, написанные им в своей записной книжке незадолго до своей смерти: “Моя осанна сквозь горнило испытаний прошла”, и ссылка при этом именно на “Легенду”; наконец, совершенная отдельность легенды от романа и вместе центральное ее положение не только в нем, но и во всем длинном ряде его произведений – все это не оставляет в нас более сомнений насчет истинного ее смысла. Душа автора, очевидно, вплелась во все удивительные строки, которые мы выписали выше, лица перемешиваются перед нами, сквозя одно из-за другого, и мы забываем говорящее лицо за Инквизитором, мы видим даже и не Инквизитора, перед нами стоит Злой Дух, с колеблющимся и туманным образом, и, как две тысячи лет назад, развивает свое искусительное слово, так кратко сказанное тогда. И в самом деле, ему нужно говорить подробнее: его слушают теперь люди, и нельзя перед ними в двух-трех словах замыкать всю историю» [Выделил. - Л.].7
Розанов обличает: «Достоевский – одержим; в нём не Бог – в нём и через него Сатана говорит». Через Розанова эта мягко и обтекаемо, как бы обиняком высказанная и тем уже «подпольная» мыслишка скользнула в общественное сознание русского «Серебряного века», засела в умах и душах, дожив и до нашего времени, когда Достоевского едва не в святые пытаются пропихнуть: тот же, по сути, «чорт», разве с другого конца.8 Достоевский, определённо, завораживает и пугает Розанова, и не тем, что Достоевский так уж «страшен», но тем, что Розанов очутывается перед фактом неспособности своего выдающегося, бесспорно, ума вместить целое Достоевского – вместить в умышленную тенденцию; Розанов хватается за часть, за «отдельность», за Поэму – точно как Алёша «нахватывается» верхушек веры у старца Зосимы (как он верует не в Бога, а в самого старца, и после легко от него отрекается), и точно как Инквизитор цепляется за «спасительный» хвост Сатаны и за поцелуй «Христа не того сошествия»: все они, в меру недюжинной силы своей – слабые бунтовщики, это общая для них и характерная, по «общечеловечеству», черта.   
***
Розанов не без пафоса и пространно говорит о человечестве, о «человеческой природе», о «свободе», об «истине» и «добре», о «разуме, чувстве и воле», и вместе с тем – о «беспросветном сумраке», который накидывает «Легенда об Инквизиторе» «на всю жизнь».9 Розанов, из пассажей которого трудно понять – о произведении Достоевского он говорит, или о своём, утверждает: «Будь она истинною [«Легенда об Инквизиторе». - Л.] – человеку невозможно было бы жить, ему оставалось бы, произнеся этот суровый приговор над собою, - только умереть. Да этим отчаянием она и кончается. Можно представить себе тот ужас, когда человечество, наконец устроившееся во имя высшей истины, вдруг узнает, что в основу устроения его положен обман и что сделано это потому, что нет вообще никакой истины, кроме той, что спасаться все-таки нужно и спасаться нечем».10
Напомню, что собственно Поэма (не глава «Великий инквизитор» и уж тем более не «легенда» о Поэме) «кончается» сценой, в которой «Христос не того сошествия» Иудиным целованием выцеловывает себе спасение, а иуду Инквизитора оставляет «в прежней идее»  сатанизма, во власти над кострами аутодафе, смердящими на всю «Севилью» горелой человеческой плотью. Напомню ещё: для Розанова «Христос» Поэмы Ивана Карамазова есть Христос Истины, Христос Спасения, он, Розанов, ни в едином слове не усомнился в подмене, и вот из единого, из Евангельского Христа Розанов выводит исполненное непроходимого пессимизма: «нет вообще никакой истины, кроме той, что спасаться все-таки нужно и спасаться нечем».
Но не это ли и есть то самое «самое горькое» и горчайшее из слов, «какое выдавилось у человека за его историю»? Это уже не «бунт» и не констатация братнего «бунта», это тихенькая капитуляция прежних бунтовщиков, из которой единственным «выходом» предстаёт пропагируемый Розановым порыв в мгновение суицида, к обретению «горнего и высокого мiра», то есть Ада и его вечного проклятия. Порыв к вечному и «неодолимому» бунту тотальной смерти.
Но в то же время, если Розанов всё-таки имеет в виду не Поэму Достоевского и Ивана, но свою «Легенду» о них, то он прямо насмехается: «будь она истинною», тогда и «человеку невозможно было бы жить, ему оставалось бы, произнеся этот суровый приговор над собою, - только умереть». Как понять Розанова, не зная о дерзком фарсе и насмешке «Легенды», как?..
***
Разве похерить, совсем похерить, сжечь на аутодафе – писания Розанова и самую память о нём, в присутствии всех королей, всех королевских дворов, всей знати, во всём их – королей, дворов и знати (и дам-с!) – блеске и великолепии, со всею их «истинностью» и «торжеством»? Но тогда проще сжечь самих себя (к чему и зовёт Розанов), потому – с неслышимым грохотом падёт лезвие неверного мгновения, скользнёт тихою малахитовой змейкой в умиротворённую чью-нибудь душу вкрадчивый шорох «Тёмного лика» – приоткрытием метафизики Розановского «христианства» (на самом-то деле – «Легендарной» «диалектики», в развитии её):
- О Сладчайшем Иисусе и горьких плодах мира следует, сестробратие, судить так: «С рождением Христа, с воссиянием Евангелия все плоды земные вдруг стали горьки. Во Христе прогорк мир, и именно от Его сладости. Как только вы вкусите сладчайшего, неслыханного, подлинно небесного – так вы потеряли вкус к обыкновенному хлебу. Кто же после ананасов схватится за картофель. Это есть свойство вообще идеализма, идеального, могущественного. Великая красота делает нас безвкусными к обыкновенному. Все “обыкновенно” сравнительно с Иисусом. Не только Гоголь, но и литература вообще, науки вообще. Даже более: мир вообще и весь, хоть очень загадочен, очень интересен, но именно в смысле сладости – уступает Иисусу. И когда необыкновенная Его красота, прямо небесная, просияла, озарила мир – сознательнейшее мировое существо, человек, потерял вкус к окружающему его миру. Просто мир стал для него горек, плоcк, скучен...»
Кто-то из нервных петлю настраивать полезет, кто-то – бумаги исчерканные жечь, кто-то – в хрустальные сферы биться, стуча об них всклокоченною головой, а Розанов продолжает шептать, а змейка, тихо поблескивая, всё струится:
- Внимайте и разумейте же, сестробратие: «Монах может сблудить с барышней; у монаха может быть ребенок; но он должен быть брошен в воду. Едва монах уцепился за ребенка, сказал: “не отдам”; едва уцепился за барышню, сказал: “люблю и не перестану любить” – как христианство кончилось. Как только серьезна семья – христианство вдруг обращается в шутку; как только серьезно христианство – в шутку обращается семья, литература, искусство. Все это есть, но не в настоящем виде. Все это есть, но без идеала...»
И все разом замолкли, и стихло всё в подлунном мiре, и даже звёзды не стали «одна с другою говорить»: не о чем. И монах, и барышня, и ребёнок, и поэт, и философ, и немецкий критик – все прекратились как истекло наконец мгновение дверного вскрипа к «мiру горнему и высокому», в тотальную смерть. А змейка всё шелестит им вослед:
«Вообще вся история, быт, песни, литература, семья суть задержки, теперь уже слабые – со времени Христа слабые – задержки мирового испепеления всех вещей во Христе-смерти. Смерть – вот высшая скорбь и высшая сладость. Таинство смерти никто ведь не разгадал. Она венчает скорби, а в скорбях истома таинственной эстетики. Трагедия трагедий. С этих точек зрения Христос есть Трагическое Лицо – как всегда и открывалось человеку, вождь гробов – как опять же это открывалось человеку: а мы не знаем, что это все – божественное, и именно не знаем – поскольку еще живем, так как жизнь есть “та сторона”, “изнанка” Бога. Пытаются смерть отождествить с рождением. Возможно. Но отчего, например, рождение не отождествить со смертью? Когда родился человек – он в сущности умер; утроба матери – могила, уже зачатие меня – переход в смерть. Дело в том, что “здесь” и “там” пропастью разделены, как “низ” и “верх”, “наружное” и “внутреннее”. И что бы ни поставили на одном, какой бы термин, какой бы значок ни начертали – на другой придется выставить термин противоположный. “Мир”, “бытие”, “жизнь наша” – не божественны; значит, “гроб”, “после кончины”, “тот свет” – божественны. Или обратно: “мир”, “бытие”, “жизнь наша” – божественны; тогда “гроб”, “после кончины”, “тот свет” – демоничны».
Что тут прибавишь? Аминь.
***
Явил ли Розанов фарсовым своим «опытом» нечто доселе не виданное, не слыханное, или вброшенное им зерно легло в удобренную, задолго до Розанова приготовленную почву? То есть – не само ли русское общество той эпохи породило Розанова как откровение себе, получило по запросу, как должное, вроде того мошенника, который всё мошенничал сам по себе, а тут ещё и санкцию выдали? И как так вышло, к примеру сказать, что это у Достоевского, а не у Тургенева, не у Гончарова, не у Льва Толстого наконец, годы и годы грелся на груди «русский критик» Страхов, и так ловко грелся, что одной рукой елействовал в посмертной биографии Достоевскому, а другой – в «откровенном» письме Толстому покойного друга своего грязью на века вымазал? И сам Достоевский – разве не начал он с тайного общества, и не окончил личным «заговором» против редакторов «Русского Вестника», где «Братья Карамазовы» увидели свет? И разве Суслова не ужаснулась своему любовнику, прочтя «Записки из подполья», где вдруг увидела его «истинное лицо»? И разве Розанов, на Сусловой «вдруг» женившийся, не сознавал перверсийной «подпольности» такого брака?..
Разве, разве, разве... Мерещится во всём этом нечто бóльшее – бóльшее Розанова, бóльшее самого Достоевского, бóльшее целой эпохи, может быть. И об этом необходимо будет сказать, и сказать отдельно, и говорить, может быть, долго и трудно, но чувствую – нужно, иначе не выговорюсь «весь».
И это будет, а пока – пара моментов «Легенды», где Розанов выговаривает, кажется, важнейшее для себя. Первый: «Нам остается отметить еще последнюю черту этой “Легенды”: ее отношение к великим формам, в которые уже вылилось религиозное сознание европейских народов. В своем характере, в своем происхождении оно, это отношение, в высшей степени независимо: очень похоже на то, что человек, разошедшийся с религиозными формами какого бы то ни было народа и какого бы то ни было времени, начинает тревогами своей совести приводиться к мысли о религии и развивает ее самостоятельно, исключительно из этих тревог. Строго говоря, в ней только мелькают имена Христианства и Католицизма; но из первого взято для критики только высокое понятие о человеке, а из второго – презрение к нему и страшная попытка сковать его судьбы и волю индивидуальною мудростью и силой. Бурно, неодолимо развертывающаяся мысль, как будто почуяв в двух фактах истории что-то подобное себе, потянула их к себе, искажая и перемалывая их в оборотах диалектики, ничем, кроме законов души, в недрах которой она зародилась, не управляемой» [Выделил. - Л.].11         
***
Утвержу допущением: говоря о «последней черте “Легенды”», Розанов имеет в виду Поэму, её героев и её авторов – Ивана и Достоевского. Героями Поэмы, в разной степени их значимости, являются: Инквизитор, «Христос не того сошествия», «человек» – и отдельными персонажами, мелькнувшими в в сцене аутодафе, в сцене явления «Христа», в сцене воскрешения девочки (и сама девочка в том числе), и массой, «человеческим стадом», пасомым Церковью, лишь частью которой является сам Инквизитор, и с ним оставленные за занавеской его заединщики, участники тайного общества поклонившихся «умному и страшному Духу».
Розанов представляет этого «человека» через «отношение» Поэмы «к великим формам, в которые уже вылилось религиозное сознание европейских народов», имея при этом в виду, что «Католицизм есть романское понимание Христианства, и протестантизм – германское».12 Напомню, что авторы Поэмы (Иван и Достоевский) прямо указывают на время её действия (шестнадцатое столетие), на конфликт Католического мiра и Протестантского (который есть «страшная новая ересь»); на то, что в последнем «стали богохульно отрицать чудеса», но «тем пламеннее верят оставшиеся верными» (226; 14), и оттого-то в Католических землях, символом которых выставлена «Испания», раз за разом, «в великолепных автодафе» сожигаются сотни еретиков. Это и есть реальное, основанное на исторической действительности, определённое Иваном и Достоевским «отношение» Поэмы «к великим формам, в которые уже вылилось религиозное сознание европейских народов». Этим обусловлены «характер» и «происхождение» «отношения» Поэмы к изображаемому в ней её авторами; в этом «зависимость» её «отношения» к «материалу».  
Но что делает Розанов? По опробованной ранее схеме замены Ивана Карамазова своим «Иваном» (гением, которому, как и «всем» гениям, не дано обрести признания при жизни, и которому прямая дорога в смерть), Розанов выводит «человека» Поэмы из рамок «какого бы то ни было народа» и «какого бы то ни было времени»; утверждает, что «человек» Поэмы есть «человек, разошедшийся с религиозными формами»; что этот-то зачищенный «человек» (прямо говоря – фантом человека, «идеальный дикарь» Жан-Жака Руссо) вдруг, в «отвременье» своём и в «безнародности», «начинает тревогами своей совести приводиться к мысли о религии и развивает ее самостоятельно, исключительно из этих тревог»;13 что авторы (из которых «говорит Злой Дух»), сотворившие «чистого», «пустого» «человека», одержимые дьявольской игрою «тонкой, искусительной и могучей диалектики», ловко используют «имена Христианства и Католицизма» – только лишь «имена», и «имена» эти в мысли «человека» «только мелькают», то есть по сути ничего не значат для него, в его удивительном и страшном «опустошении», в его страшной, голенькой «новизне»; Розанов уверяет, что «неодолимо развертывающаяся мысль» такого «человека» «искажает и перемалывает» только лишь по «именам» известные ему и Бог весть откуда возникшие «два факта истории» – Христианство и Католицизм (ведь ни «времени», ни «народа», а следовательно, истории для Розановского «человека» не существует); «искажает и перемалывает» в механизме «оборотов диалектики», и единственною ниточкой, единым мгновением, которое ещё связывает этот механизм с живой жизнью, являются некие «законы души» фантомного существа, его душою как-то «управляющие» и, стоит предположить, неодолимо влекущие обречонную душу к прилганному Розановым «соприкосновению с таинственным мiром иным», «с мiром горним и высоким».
Но что здесь от Достоевского, что – из романа «Братья Карамазовы» и «отдельной» от него Поэмы «Великий инквизитор»? Ничего, кроме  искажонной и перемолотой в прах – о! даже не идеи, но живой жизни.
***
И однако, лишив действующих лиц Поэмы «какого бы то ни было народа» и «какого бы то ни было времени», поставив на место исторического человека некую абстракцию, Розанов вдруг обнаруживает в ней «душу» и «законы души», сводя дело к тому, что «тонкая, искусительная и могучая диалектика» сатанизма порождена не историей, не народом, не временем и не религией, но этой-то самой, опустошонной Розановым «душой», и её, «души», «законами» управляема.
На такой-то пустопорожности всё смешалось (и не могло не смешаться) в «Легендарном» доме, Розанова понесло и занесло в трясину совершенной абракадабрицы, откуда он силится выволочь себя, подобно не менее легендарному барону Мюнгхаузену: «Абстрактный, обобщающий склад этой души сказался в том, что “Легенда” только опирается на внутренние потребности человеческой природы, но отвечает не им, а историческим противоречиям. Устроить судьбы человечества на земле, воспользовавшись слабостями человека – вот ее замысел. И этою стороною она совпала с тем, что можно было предполагать в одной из установившихся форм религиозного сознания, - в Римско-Католической Церкви. Отсюда фабула “Легенды”, канва, в которую вотканы ее мысли. Но здесь, заговорив об ее отношении к предполагаемой католической идее, мы должны высказать взгляд вообще на взаимное соотношение трех главных христианских Церквей. В нем откроется и окончательная точка зрения, с которой следует смотреть на эту “Легенду” в ее целом» [Выделил. - Л.].14        
Попробую дать перевод: «абстрактная душа», «склад» которой «сказался» в «Легенде», «только опирается» на «законы души» (они же «потребности»), «но отвечает» не абстрактным «законам», но «историческим противоречиям» (которые, замечу, немыслимы без помноженных на ноль понятий времени, народа, религии, истории); «замысел» возникшего здесь кадавра («легенды-души») заключается в подлом «устроении судьбы человечества», и в этом он, «замысел», «совпал» с «предполагаемой католической идеей» (которая вовсе не абстракция), и вот на этом чудесном «совпадении» абстракции и «исторических противоречий» Розанов намеревается дать оценку «соотношению трех главных христианских Церквей» и тем самым открыть «окончательную точку зрения» на самоструганного Протея – не то «“Легенду” в ее целом», не то Поэму авторства Ивана Карамазова и Достоевского.
Если не помнить о том, что Розановым в свою очередь управляют «обороты диалектики» его собственной даже не души – умышленной тенденции, которая не что иное как «дерзкий фарс и насмешка», понять что-либо в этом глубокоумном по виду пассаже нет, на мой взгляд, никакой возможности. Такого рода текстами в наши дни, случается, развлекаются иные шутники из мiра науки, разводящие редакторов «толстых» и серьёзных журналов шизоидным бредом в исполнении специфических компьютерных программ. Но вот уже более 120 лет сряду «Легенду» Розанова как бы читают и как бы понимают! Не удивительно ли, не парадоксально ль?

1 Ж.Деррида. Письмо и различие. М., 2007. С. 337.
2 «То, что обычно называют реальным или “внешним” миром, не есть нагая, истинная и первозданная реальность, но данное человеком истолкование реальности, стало быть идея». - Х.Ортега-и-Гассет. Эстетика. Философия культуры. М., 1991. С. 484.
3 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 98.
4 Там же. С. 106.
5 Ср., например, - у позднейшего, сравнительно с «Легендой», Шестова: «У нас <...> и в Европе <...> давно уже художественное творчество принято считать бессознательным душевным процессом. По-видимому, этими взглядами была вызвана к жизни так называемая литературная критика. Художники недостаточно сознательно делают свое дело, нужно, чтобы кто-нибудь их проверил, объяснил, в сущности — дополнил» [Выделил. - Л.]. - Л.Шестов. Философия трагедии, М., 2001. С. 139.
6 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 155.
7 Там же. С. 134-135.
8 «Одного, только одного искал он [Достоевский. - Л.]: убедиться в “истинности” своей идеи. И, если бы потребовалось, он готов был бы разрушить весь мир, обречь человечество на вечные страдания - только бы доставить торжество своей идее, только бы снять с нее подозрение в ее несоответствии с действительностью. Хуже всего было то, что в глубине души он и сам, очевидно, боялся, что правота не на его стороне и что противники хотя и поверхностей его, но зато ближе к истине» [Выделил. - Л.]. - Л.Шестов. Философия трагедии, М., 2001. С. 228.
Вздор, разумеется, - вздор, характерный для слабых бунтовщиков, уже и философов, уже и признанных, однако всё и по-прежнему мальчишек, школьников, рядом-то с неколебимым Достоевским.
9 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 141.
10 Там же. С. 141-142.
11 Там же. С. 144.
12 Там же. С. 152.
13 Когда Розанов напускал тумана в алхимические свои построения с «превращением» одного в другое и подменами одного другим, и заговорил о «мысли», которая суть не что иное, как идея, не было ещё г-д Энгельгардта и Бахтина с их несогласием, но сам предмет несогласия уже, кажется, возник – у Розанова. Ср. со следующим: «Достоевский умел именно изображать чужую идею, сохраняя всю ее полнозначность как идеи, но в то же время сохраняя и дистанцию, не утверждая и не сливая ее с собственной выраженной идеологией. Идея в его творчестве становится предметом художественного изображения, а сам Достоевский стал великим художником идеи. <...> Не идея сама по себе является “героиней произведений Достоевского”, как это утверждал Б.М. Энгельгардт, а человек идеи. Необходимо еще раз подчеркнуть, что герой Достоевского – человек идеи; это не характер, не темперамент, не социальный или психологический тип: с такими овнешненными и завершенными образами людей образ полноценной идеи, конечно, не может сочетаться». - М.Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979. С. 97.
14 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 144-145.

(15 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:cost_yan
Date:February 28th, 2014 05:27 pm (UTC)
(Link)
Гордо реет буревестник над ревущим гневно морем? Мне кажется Вы пытаетесь словами передать пульсацию , а это можно сделать только ритмом.А тут ноты .
[User Picture]
From:likushin
Date:February 28th, 2014 05:29 pm (UTC)
(Link)
"Тут" - это где?
[User Picture]
From:likushin
Date:March 1st, 2014 06:58 am (UTC)
(Link)
С утра вспомнил: каннибалы разных, там, африк и островов и америк, приготовляя жертву, оглушали её - но не ударом дубинки, как можно бы подумать, а РИТМОМ тамтамов и прочей подручной барабанятины.
Что ж, тоже метод.
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:March 1st, 2014 12:08 am (UTC)

опять на уме майдан

(Link)
ну, хоть олимпиада кончилась:-)
(вот честно, что бы ни читала - заставляет свернуть и отождествить, старческое скудоумие уже, наверное)

устроение судьбы человечества невозможно в принципе - ни абстракциями идей, ни историческими противоречиями, ни художественными изображениями, ни - тем более! - разбором всех этих полётов, эх.

p.s. как, всё-таки, замечательно вы пишете, просто невозможно!
[User Picture]
From:likushin
Date:March 1st, 2014 07:51 am (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
Да невозможно на самом деле то, что я с утра любимую африканскую пепельницу в мелкий глиняный черепок раскокал, и на этом "фоне" идея устроения судеб человечества как-то разом и сама собою померкла. :)
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:March 1st, 2014 03:31 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
у меня железная, с крутилкой:-)))) хотите?
[User Picture]
From:likushin
Date:March 1st, 2014 03:33 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
Пепельница с крутилкой? И чего ж она крутит?
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:March 1st, 2014 05:46 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
она закручивает роман с окурком:-) даже запаха не остаётся от бедолаги:-) прячет внутри. http://img11.wikimart.ru/38/9d/3680fe0d-a339-4351-8c08-2fb7c69d386b.jpeg вот такая
[User Picture]
From:likushin
Date:March 1st, 2014 05:50 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
А! У меня такая в деревне стоит. Благодарю на заботе. )
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:March 1st, 2014 05:50 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
или можно такую - почти Африка:-) http://www.vashi-podarki.ru/upload/1/images/medium/8739.jpg
[User Picture]
From:likushin
Date:March 1st, 2014 05:51 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
Это больше "почти Украина". Ржу-не-магу.)
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:March 1st, 2014 05:55 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
ну, что-то понесло меня по инерции:-)) вот ещё что нашла: http://www.1md.ru/foto/www.1md.ru10532752013-12-10-11.png
[User Picture]
From:likushin
Date:March 1st, 2014 05:56 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
Забавная вещица, верно. "Кури дольше - ползи дальше". )
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:March 1st, 2014 06:41 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
всё своё ношу с собой:-)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 1st, 2014 06:43 pm (UTC)

Re: опять на уме майдан

(Link)
Была бы голова на плечах, остальное, часто - лишнее. )

> Go to Top
LiveJournal.com