?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

April 11th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
11:19 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик. Поражение духа (эпизод седьмой)

 

... не вечно буду Я вести тяжбу и не до конца гневаться;

иначе изнеможет предо Мною дух и всякое дыхание,

Мною сотворенное. За грех корыстолюбия его Я гневался

и поражал его, скрывал лице и негодовал; но он, отвратившись,

пошел по пути своего сердца. Я видел пути его, и исцелю его,

и буду водить его и утешать его и сетующих его.

Исаия. 57, 16-18

 

В игре – в подлинной и единственно достойной своего имени игре интеллекта – человек играющий жертвует одну фигуру за другой, вплоть до последней, ради одного вершащего, тонко рассчитанного, победного своего хода; но есть игры, в которых Игрок делает всё возможное и невозможное для спасения, сохранения и вооружения своего игрушечного народца, и вершиной возможного и невозможного в этой игре может и должна стать жертва самого себя, здесь и сейчас – ради долгого и мучительного возрождения в неизменно счастливом, вечно далёком и невозможном будущем. В такие игры иной раз принимается поигрывать живая жизнь. На её жертвах и на её победах и стоит по сю пору мир. Всё прочее – игрушки-лаврушки, ведь завзятым игрокам тоже надо чем-то жить! Этим последним никогда не суждено обрести пропись в первой букве своего имени, но скоро и само имя истлеет. А жизнь... жизнь весело зашагает вдоль дороги, часто утыканной крестами, не пропуская ни единого из них, влезая на каждый и старательно приколачивая свои руки-ноги к мёртвому дереву минутных успокоений. Потому и выведено мудрым, что «жертва не терпит никакого расчёта, всякий раз пересчитывающего её на какую-то пользу или бесполезность»*.

... В день 9 (21) октября 1870 года Достоевский пишет, одно за другим, три письма – к племяннице С.А. Ивановой, к А.Н. Майкову и к Н.Н. Страхову. Последнее, если вернуться к рассуждениям главного, именно действующего лица «Бесов», особенно интересно:
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

«Вначале, то есть еще в конце прошлого года, - я смотрел на эту вещь как на вымученную, как на сочиненную, смотрел свысока. Потом посетило меня вдохновение настоящее – и вдруг полюбил вещь, схватился за нее обеими руками, - давай черкать написанное. Потом летом опять перемена: выступило еще новое лицо, с претензией на настоящего героя романа, так что прежний герой (лицо любопытное, но действительно не стоящее имени героя) стал на второй план. Новый герой до того пленил меня, что я опять принялся за переделку. И вот теперь, как уже отправил в редакцию “Русского вестника” начало начала, - я вдруг испугался: боюсь, что не по силам взял тему. Но серьезно боюсь, мучительно! А между тем я ведь ввел героя не с бух-да-барах. Я предварительно записал всю его роль в программе романа (у меня программа в несколько печатных листов), и вся записалась одними сценами, то есть действием, а не рассуждениями. И потому думаю, что выйдет лицо и даже, может быть, новое; надеюсь, но боюсь. Пора же наконец написать что-нибудь и серьезное. А может быть, и лопну» [Выделение моё. - Л.] (148-149; 29.I)**.

Достоевский сомневается, мучается, терзается неуверенностью в своих силах, но новый герой уже пленил его, этот удивительный, этот грандиозный новый герой, с его небывалой, неслыханной прежде ролью. Между тем в Европе идёт война, 4 сентября 1870 года пала Вторая Империя, Наполеон III низложен, прусские войска во Франции, не за горами появление новой империи – Германской, и многое-многое ещё. Россия на подъёме: 19 (31) октября 1870 г. Канцлер А.М. Горчаков объявляет об одностороннем отказе России от соблюдения Парижского трактата 1856 года. На Чёрном море снова будет русский флаг и флот. В ноябре 1870 г. Достоевский получает письмо от Страхова: «... всё у нас молодо-зелено; всё так свежо, так не установилось, так полно порываний и колебаний, - что это истинно юный, даже отроческий и почти детский народ. Меня это очень утешает – нигде я не вижу никакого признака дряхлости, усталости, истощения. Много безобразий, но мы непременно от них отделаемся» [Выделение моё. - Л.]***. 30 ноября (12 декабря) Достоевский от лица подданных Российского Императора, проживающих в Дрездене (около 100 лиц), составляет приветственный адрес Государственному канцлеру Горчакову: ура-а!..

Текущее вроде и утешает и обнадёживает, однако Страховская «молодая» уверенность не застилает проницающего бездны взора, «действие» не снимает внутренне ощущаемой Достоевским потребности «рассуждать» зримые и прозреваемые «безобразия»; он пишет, что «к роману мнителен» – к своему роману «Бесы», но так-таки желает «высказаться вполне открыто, и не заигрывая с молодым поколением», однако сможет ли – это-то и мучает его.

Новый, 1871 год Достоевский, не сумев открутиться от приглашения, встречает на балу у русского консула в Дрездене. У него уже созрела идея главы «У Тихона»: его новый, его «действующий» герой должен совершить страшный, великий грех растления плоти и души малолетнего ребёнка. В феврале он прочтёт на письме Страховские строчки: «Роман Ваш читается с жадностью, успех уже есть, хотя не из самых больших»****. Этот почти успех и почти неуспех почти добьёт Достоевского: в марте у него хандра, «раздражение нервов и мука» (189; 29.I); в конце месяца – припадок: «я весь разбит и раздражен, весь в расстройстве» (195; 29.I). 12 апреля он пишет С.А. Ивановой: «даже писать роман не могу» (196; 29.I)...

Внешнее, событийность: в январе 1871 года объявлено о создании Германской империи, 28 марта – в Париже провозглашена Коммуна.

Ему ещё будут писать, будут, кажется, искренне нахваливать удавшийся образ либерала 40-х годов Степана Трофимовича Верховенского («очень недурно обрисованное лицо»), но эти похвалы ничто для Достоевского, они могут быть предметом гордости ремесленнику, «физиологу», «реалисту», но не пророку «идеального», не гению, прозревающему грядущее и назревшую в нём угрозу. Его бликующий, его двоящийся друг Страхов пришлёт ещё одно письмо с констатацией «почти успеха», станет советовать, научать: «весь секрет, мне кажется, состоит в том, чтобы ослабить творчество, понизить тонкость анализа, вместо двадцати образов и сотни сцен остановиться на одном образе и десятке сцен...». Пилюля подслащена признанием, что Толстой «однообразен», а сам Достоевский несомненно (как иначе!) «по содержанию, по обилию и разнообразию идей <...> у нас первый человек»*****.

Достоевский сорвался.

Вдова его будет вспоминать это страшное время, этот апрель 1871 года: «Федор Михайлович так часто говорил о “гибели” своего таланта, так мучился мыслью, чем он прокормит свою все увеличивающуюся <...> семью, что я иногда приходила в отчаяние, слушая его. <...> Воспользовавшись тем, что у нас имелась некоторая сумма денег (талеров триста), я завела как-то речь о рулетке, о том, отчего бы ему еще раз не попытать счастья <...> Конечно, я ни минуты не расчитывала на выигрыш, и мне очень жаль было ста талеров, которыми приходилось пожертвовать <...> Моя идея о рулетке была слишком по душе мужу, и он не стал от нее отказываться. Взяв с собою сто двадцать талеров <...> вместе с поездкою Федор Михайлович издержал сто восемьдесят талеров – сумму, для нас тогда очень значительную <...> Казалось, эта “фантазия” Федора Михайловича выиграть на рулетке была каким-то наваждением или болезнию» [Выделение моё. - Л.]******.

Вероятно (верных свидетелей нет), 13 апреля Достоевский уже в чортовом Висбадене. В три дня он проиграл всё. 16 (28) апреля 1871 года Достоевский пишет к жене: «Ах, Аня, зачем я поехал! <...> Теперь, Аня, верь мне иль не верь, но я клянусь тебе, что я не имел намерения играть! [Экая, однако, странность! - Л.]<...> я сегодня ночью видел во сне отца, но в таком ужасном виде, в каком он два раза только являлся мне в жизни, предрекая грозную беду, и два раза сновидение сбылось. <...> Но прийдя в воксал, я стал у стола и начал мысленно ставить: угадаю иль нет? <...> Веришь ли, ангел мой, что я весь год мечтал, что куплю тебе сережки, которые я до сих пор не возвратил тебе. Ты для меня всё свое заложила в эти 4 года и скиталась со мною в тоске по родине! Аня, Аня, вспомни тоже, что я не подлец, а только страстный игрок. (Но вот что вспомни еще, Аня, что теперь эта фантазия кончена навсегда. <...> Если когда в жизни потом ты найдешь меня неблагодарным и несправедливым к себе – то покажи мне только это письмо!) <...> Я проиграл всё к половине десятого и вышел как очумелый; я до того страдал, что тотчас побежал к священнику (не беспокойся, не был, не был и не пойду!). Я думал дорогою, бежа к нему, в темноте, по неизвестным улицам: ведь он пастырь божий, буду с ним говорить не как с частным лицом, а как на исповеди. Но я заблудился в городе, и когда дошел до церкви, которую принял за русскую, то мне сказали в лавочке, что это не русская, а жидовская. Меня как холодной водой облило. Прибежал домой; теперь полночь, сижу и пишу к тебе. (К священнику же не пойду, не пойду, клянусь, что не пойду!) <...> Аня, спаси меня в последний раз, пришли мне 30 (тридцать) талеров. <...> Аня, я лежу у ног твоих, и целую их, и знаю, что ты имеешь полное право презирать меня, а стало быть и подумать: “Он опять играть будет”. Чем же поклянусь тебе, что не буду; я уже тебя обманул. Но, ангел мой, пойми: ведь я знаю, что ты умрешь, если б я опять проиграл! Не сумасшедший же я вовсе! Ведь я знаю, что сам тогда я пропал. Не буду, не буду, не буду и тотчас приеду! Верь в последний раз и не раскаешься. Теперь буду работать <...> здоровья не щадя, увидишь, увидишь, увидишь, всю жизнь, И ДОСТИГНУ ЦЕЛИ! Обеспечу вас» [Выделение моё. - Л.] (197-198; 29.I).

Достоевский допишет к этому воплю, уже остывая и застывая в своём поражении: «Надо мной великое дело совершилось, исчезла гнусная фантазия, мучившая меня почти 10 лет. Десять лет <...> я всё мечтал выиграть. Мечтал серьезно, страстно. Теперь же всё кончено! Это был ВПОЛНЕ последний раз! <...> сяду писать в эти три дня два нужные письма – Каткову и Майкову! Аня, верь, что настало наше воскресение, и верь, что я отныне достигну цели – дам тебе счастье!» [Выделение моё. - Л.] (199; 29.I).

И ещё довопиет – исступлённо: «... я добуду денег, знаю, что добуду! Только бы в Россию поскорее! Напишу к Каткову и буду умолять его ускорить, и я уверен, он примет в соображение. Так напишу, что примет. <...> я перерожусь в эти три дня, я жизнь новую начинаю» [Выделение моё. - Л.] (200; 29.I).

Он солгал жене – в этот раз. Дух его настолько поражен, что не солгать он не мог – не в силах. Он получает деньги – последние деньги в семье! – и в другой раз, стремглав, опрометью кидается к столу: результат столь же плачевный. Достоевский возвращается в отель и пишет: «... я проиграл твои последние тридцать рублей и прошу тебя еще раз спасти меня, в последний раз, - выслать мне еще тридцать рублей. <...> К священнику не пойду. <...> Аня, всё об тебе думаю и мучаюсь. Думаю и об нашем возвращении в Россию, всё рассчитал, на Каткова и на Майкова деньги мы обернуться можем, и Катков пришлет скорее июня (я буду писать ему и просить) <...> Но первый шаг теперь переезд в Россию! Вот бы что осуществить прежде всего. Сегодня же сяду писать к Каткову» [Выделение моё. - Л.] (200-201; 29.I).

Взором вонзись, Читатель, в этот ужасающий рефрен: «К священнику же не пойду, не пойду, клянусь, что не пойду!». Представь бегущую, спотыкающуюся, шарахающуюся во мраке, опустившемся на кривые Висбаденские улочки, фигурку немолодого уже и потрясённого человека – русского писателя, гения, пророка... Представь его очумело выслушивающим равнодушное немецкое пояснение, что это церковь «не русская, а жидовская», что он не туда забрёл, что его не туда занесло, догадку о том, что его бесы водят, бесы кружат!

Но что ж это за фигура ещё такая и эдакая, страшная и притягательная – священник, что ж это за человек такой, к которому среди ночи, в порыве и в отчаяньи бежит несчастный, а до утра ещё, до петухов, с многократною клятвою и отрекается? Комментаторы ПСС Достоевского услужливо подсказывают: «Возможно, Достоевский предполагал, что в Висбадене находится его знакомый И.Л. Янышев, бывший священником местной православной церкви <...>. Однако протоиерей И.Л. Янышев с 1869 г. занимал пост ректора Петербургской духовной академии» [Выделение моё. - Л.] (467; 29.I). Для атеистических времён издания ПСС Достоевского и такого замечания много. Да-с, господа мои, - много, ой как много!

Ну да не в товарищах комментаторах теперь дело. В течение 1870 года, проживая в Дрездене, супруги Достоевские бывают в доме священника здешней православной церкви Н.Ф. Розанова. Анна Григорьевна припомнит потом, что муж её «не особенно его [священника Розанова. - Л.] ценил, так как по живости своего характера и некоторой легкомысленности в суждениях он не олицетворял собой типа служителя алтаря, каким представлял его себе Федор Михайлович» *******.

К этому священнику, к дрезденскому Розанову, окажись тот в сю пору в чортовом Висбадене, Достоевский не побежал бы, от побега к нему и зарекаться после, клятвою, не стал: не тот «тип». Именно к отцу протоиерею Янышеву (больше не к кому) ноги сами понесли его, душа устремилась, дух погнал!

Напомню, Читатель: уводя тебя из убогого уездного трактира с громким именем «Столичный город» (где бы ещё и могли решаться судьбы мiра!), беспутный бродяга Ликушин обещал, что только шагнув за трактирный порог, ты тут же очутишься «внутри Достоевского», во временах сумбура, отчаянья и самопораженья этого «великого и мудрого духа» – для того только, чтобы возвратиться к действию «Братьев Карамазовых», будучи охраняемым полным, насколько это возможно, сознанием происходящего, вооружённым пониманием того, почему и, главное, как Достоевский выписал своего главного героя, своего Алёшу Карамазова таким, каким его воспринял, признал и «понял» весь мир, и каким его отказывается вопринимать, признавать и понимать один только чудак Ликушин. Напомню и ещё: этот «раздвоившийся» в самом себе Достоевский, - бегущий в православный храм, к отцу Иоанну, и клятвенно зарекающийся идти к нему, - и есть в каком-то смысле его «новый герой», «двойник» в самом себе, охватывающий действием своим «обе бездны разом»: он и есть и не есть своё Я. Это апогея поражения духа.

И ещё, и ещё напомню: этот «побег» Достоевского от самого себя – есть возвращение к самому же себе шестилетней давности, отчего и вопиет в нём поражаемая и стремящаяся восстать душа: «не пойду, клянусь, что не пойду!». В «Первом эпизоде» «Поражения духа» Ликушин описывал историю знакомства Достоевского с И.Л. Янышевым, давал «психологический отчёт» о долге-даре и отдаривании, о месте в этой истории Каткова, собственно – о начале великого Достоевского, по сей день разгадываемого и прочитываемого... и о жертве.

И жертва была принята. 19 апреля (1 мая) 1871 года, из того же чортового Висбадена Достоевский черкнёт жене: «... вероятно, я приеду голодный, потому что, кажется, не хватит денег для обедов в дороге. И потому прошу приготовить кусочек чего-нибудь (ну хоть чего-нибудь) к моему приезду. И если ты вполне христианка, голубчик Аня, то не забудь приготовить к моему приезду пакет папиросок...» [Выделение моё. - Л.] (204; 29.I). Достоевская после напишет: «Вернулся Федор Михайлович из Висбадена бодрый, успокоившийся и тотчас принялся за продолжение романа “Бесы”...»********

Как тут не повторить вынесенное в эпиграф: «... не вечно буду Я вести тяжбу и не до конца гневаться; иначе изнеможет предо Мною дух и всякое дыхание, Мною сотворенное. За грех корыстолюбия его Я гневался и поражал его, скрывал лице и негодовал; но он, отвратившись, пошел по пути своего сердца. Я видел пути его, и исцелю его, и буду водить его и утешать его и сетующих его».

Мистик, одно слово – идеалист и мистик! И этот идеализм, и эта мистика – реальнее «ихней».

Возвратившись в Дрезден, к семье, к «христианке, голубчику Ане», придя в себя и прочитав газеты, Достоевский, крепко зажав в зубах папироску, сядет за письмо к Страхову – знаменитейшее письмо (от 18 {30} мая 1871 года, из Дрездена):

«… Вы прямо так-таки и начали Ваше письмо с Белинского. Я это предчувствовал. Но взгляните на Париж, на коммуну. Неужели и Вы один из тех, которые говорят, что опять не удалось за недостатком людей, обстоятельств и проч.? Во весь XIX век это движение или мечтает о рае на земле (начиная с фаланстеры), или, чуть до дела <...> выказывает унизительное бессилие сказать хоть что-нибудь положительное. <...> Ведь уж, кажется, достаточно фактов, что их бессилие сказать новое слово – явление не случайное. Они рубят головы – почему? Единственно потому, что это всего легче. Сказать что-нибудь несравненно труднее. Желание чего-нибудь не есть достижение. Они желают счастья человека и остаются <...> на фантазии, не оправданной даже опытом. Пожар Парижа есть чудовищность: «Не удалось, так погибай мир, ибо коммуна выше счастья мира и Франции». Но ведь им (да и многим) не кажется чудовищностью это бешенство, а, напротив, красотою. Итак, эстетическая идея в новом человечестве помутилась. Нравственное основание общества (взятое из позитивизма) не только не дает результатов, но и не может само определить себя, путается в желаниях и в идеалах. Неужели, наконец, мало теперь фактов для доказательства, что не так создается общество, не те пути ведут к счастью и не оттуда происходит оно, как до сих пор думали. Откуда же? Напишут много книг, а главное упустят: на Западе Христа потеряли (по вине католицизма), и оттого Запад падает, единственно оттого. <...>

Всё это требует больших и долгих речей, но вот что я собственно хочу сказать: если б Белинский, Грановский и вся эта шушера поглядели теперь, то сказали бы: “Нет, мы не о том мечтали, нет, это уклонение; подождем еще, и явится свет, и воцарится прогресс, и человечество перестроится на здравых началах и будет счастливо!” Они никак бы не согласились, что, раз ступив на эту дорогу, никуда больше не придешь, как к Коммуне <...>. Они до того были тупы, что и теперь бы, уже после события, не согласились бы и продолжали мечтать. Я обругал Белинского более как явление русской жизни, нежели лицо: это было самое смрадное, тупое и позорное явление русской жизни. Одно извинение – в неизбежности этого явления. И уверяю Вас, что Белинский помирился бы теперь на такой мысли: “А ведь это оттого не удалось Коммуне, что она все-таки прежде всего была французская, то есть сохраняла в себе заразу национальности. А потому надо приискать такой народ, в котором нет ни капли национальности и который способен бить, как я, по щекам свою мать (Россию)”. И с пеной у рта бросился бы вновь писать поганые статьи свои, позоря Россию, отрицая великие явления ее (Пушкина), - чтоб окончательно сделать Россию вакантною нациею, способною стать во главе общечеловеческого дела. Иезуитизм и ложь наших передовых двигателей он принял бы со счастьем. Но вот что еще: Вы никогда его не знали, а я знал и видел и теперь осмыслил вполне. Этот человек ругал при мне Христа по-матерну, а между тем никогда он не был способен сам себя и всех двигателей всего мира сопоставить со Христом для сравнения. Он не мог заметить того, сколько в нем и в них мелкого самолюбия, злобы, нетерпения, раздражительности, подлости, а главное, самолюбия. Ругая Христа, он не сказал себе никогда: что же мы поставим вместо него, неужели себя, тогда как мы так гадки. Нет, он никогда не задумывался над тем, что он сам гадок. Он был доволен собой в высшей степени <...>. Вы говорите, он был талантлив. Совсем нет <...> Он до безобразия поверхностно и с пренебрежением относился к типам Гоголя и только рад был до восторга, что Гоголь обличил. <...> он обругал Пушкина <...>. Он с удивлением провозгласил ничтожество “Повестей Белкина”. Он в повести Гоголя “Коляска” не находил художественного цельного создания и повести, а только шуточный рассказ. Он отрекся от окончания “Евгения Онегина”. Он первый пустил мысль о камер-юнкерстве Пушкина. Он сказал, что Тургенев не будет художником <...> О Белинском и о многих явлениях нашей жизни судим мы до сих пор еще сквозь множество чрезвычайных предрассудков» [Выделение моё. - Л.] (214-215, 216; 29.I).

Говоря о Белинском, Достоевский видит «тип и явление», прозревает Промысл в истории, творящейся на его глазах: в мае 1871 года Парижская Коммуна будет повержена, очередная версия Вавилонской башни и «Нового Иерусалима», столицы низведённого с небес на землю «Царства Божия» падёт, дело преемников социал-хилиаста XVI века Томаса Мюнцера, антихристово дело, порушится, и будет это стоить на сей раз 30 или 40 тысяч жертв «слабых бунтовщиков» – в первые же дни подавления мятежа. Реки крови, а моря, моря – впереди...

Всё, буквально всё велит и неволит признать: Достоевский не видел Запада с его «дорогими могилами дорогих мертвецов» отдельно от Востока (мистически), он видел разделение (и соединение) Запада и Востока в искажении – зримом – Запада, и грядущем, назревшем – Востока; он прозревал в разделении Церквей их чаемое соединение – через преодоление этого гибельного разделения, через оборение двух антихристов: антихриста, воцарившегося на Западе, и антихриста, приготовившего себе воцарение на Востоке. Достоевский был выше разделения, он стал над ним. Позднее, и исходя именно и только из этого своего убеждения, из этого самопоставления своего он призовёт к Всечеловечеству. Это и было его новое, его золотое слово. Он «апокрифичен»? Скорее да, чем нет. Его обвиняли и продолжают винить в «розовом христианстве»: не там плаха поставлена, господа.

В этом письме Достоевского Белинский – предтеча антихриста географического Востока и лжепророк, Пушкин – щит, Гоголь – подзащитный, и даже Тургенев, выставленный к позорному столбу в «Бесах», тем не менее – «со щитом». И только о графе Льве Толстом – ни полсловечка.

 

Подпись... подпись на неделю юродиво загуляла, сестробратцы мои!

 

* М.Хайдеггер. Послесловие к: «Что такое метафизика?» // М. Хайдеггер. Время и бытие. СПб., 2007. С. 56.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Цит. по: Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского. СПб., 1994. Т. 2. С. 262.

**** Там же. С. 274.

***** Там же. С. 282.

****** А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 196-197.

******* Там же. С. 192-193.

******** Там же. С. 197.

 

 


(24 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 11th, 2009 10:06 am (UTC)
(Link)
От греха корыстолюбия – к «пути сердца» – через жертву самого себя… причём без расчёта «пересчитывающего её на какую-то пользу». Надо же (ух ты!), какой красивый и убедительный категорический почти императив вывелся. И с такими яркими, зашкаливающе эмоциональными иллюстрациями … и при этом - дидактически наглядно, аргументированно )
Еще отмена схизмы – пленительная идея, и только чуть намеченная, но, пожалуй, соглашусь… утопичная, но интересная очень!
А вот игры - ну, по тупости своей - не понимаю я «поигрывающей» жизни… Уверена, что путь сердца через бескорыстную жертву самого себя - не может быть игрой, да и «долгое и мучительное возрождение в неизменно счастливом, вечно далёком и невозможном будущем» просто как выигрыш – как-то негармонично и… эээ… мелковато, что ли…
Да, и что с подписью? какие загулы на Страстной-то неделе?
[User Picture]
From:likushin
Date:April 11th, 2009 10:15 am (UTC)
(Link)
А что взять с игруна-дурака, когда даже подпись его - юродиво - загуляла? Юродивые загулы, они и на Страстной - юродивые.)
Но - поразмыслю на будущее.
(Шепотом, на весь класс: писалось-то в январе, как было знать сроки, при моей-то нелюбви к стыдной арифметике? Сказано ведь - про сроки, коих никому не дано знать, окромя...)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 11th, 2009 11:25 am (UTC)
(Link)
Ах, вот как... это как в анекдоте, знаешь: "Так никогда больше не ела она тёплого свежего пирожка..." :(
[User Picture]
From:likushin
Date:April 11th, 2009 01:53 pm (UTC)
(Link)
Вот такого анекдота я не знаю. Можно - целиком?
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 11th, 2009 02:06 pm (UTC)
(Link)
Вообще-то, извини, я как-то не подумав, ляпнула… на сам деле - не умею я рассказывать анекдоты, не смешно получается, да и всего, может, едва десяток и знаю… но это – любимый бабушкин анекдот, старый-престарый… может, он сам по себе смешной…

Долго жила бабушка и пережила своего внука. Умирая, внук решил позаботиться о ней, и обратился к лучшему другу: «Хочу, чтобы у моей бабушки каждый день был теплый свежий пирожок. Ни о чём больше не прошу – только приноси ей каждый день – свежий тёплый пирожок» Так друг и делал – каждое утро приносил старушке только что испечённый пирожок… Но случилось так, что в один день у бабушки не было аппетита, и она сохранила пирожок до завтра… А на утро – жалко ей стало вчерашнего пирожка, и она съела его - не пропадать же ему, а принесённый свежий пирожок отложила… А на утро… ага, снова…
Так никогда больше не ела она тёплого свежего пирожка, и не исполнилось последнее желание внука…

Тут надо смеяться… Ну ведь смешно?
[User Picture]
From:likushin
Date:April 11th, 2009 03:05 pm (UTC)
(Link)
Смешно. Я, честно, анекдотов тоже не умею рассказывать - если не от себя. Поэтому - смешно. Но больше грустно: бабушку жалко.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 12th, 2009 09:59 am (UTC)
(Link)
Вот я и пожалела тоже: получается, что сегодня испеченные пирожки будут только в июле)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 12th, 2009 10:05 am (UTC)
(Link)
Чего ж тут грустного? Это мне - грустить: на ВОЛЮ хочу!
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 12th, 2009 10:38 am (UTC)
(Link)
жалость и сочувствие - это не грусть, да и ты не грусти, сам же говорил про сроки "коих никому не дано знать".. может, оно всё с Божьей помощью допишется быстро и легко. Половина листа в неделю - это же может быть и много, и мало)
И самое главное - так красиво и интересно получается.
А ВОЛЯ - она, по авторитетному свидетельству) - просто есть, вместе с покоем, и этого никто не отнимет)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 12th, 2009 11:27 am (UTC)
(Link)
Половина листа... Два-три листа в неделю - моя норма (когда время есть). А так, что - медотОчите ворчуну!) Воля, воля... Греми цепями, раб галерный!
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 12th, 2009 12:41 pm (UTC)
(Link)
медотОчу? так нет же... видно, что-то не то сказала, или плохо объяснила, и вообще - не моё это дело, извини, пожалуйста, больше не буду.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 12th, 2009 12:51 pm (UTC)
(Link)
Это я что-то не то сказал? Больше не буду. :(
[User Picture]
From:likushin
Date:April 12th, 2009 04:23 pm (UTC)
(Link)
У меня всегда была тройка с минусом по поведению, и характеристика навынос в коридор. Это должно облегчить участь шута горохового.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 12th, 2009 04:36 pm (UTC)
(Link)
это тебе всё игрушки-лаврушки) а я теперь не понимаю, что за дурацкие правила в игре - когда слова доброго и не скажешь, сразу - "бац" и диагноз?
[User Picture]
From:likushin
Date:April 12th, 2009 04:43 pm (UTC)
(Link)
Я ж говорил, кажется, что правил нет. У меня, по крайней мере. Но утаил коварный, что вольнолюбивому бродяге и в других вольность не помеха. А "диагнозы" выскакивают оттого, что я "Клинических сред" Павлова перечитался. Кстати, рекомендую - увлекательнейшее чтение (с утра или на ночь).
[User Picture]
From:nyulia
Date:May 1st, 2009 06:51 am (UTC)
(Link)
Достоевский сводит меня с ума.
А Вы, ничего, вроде, держитесь...
[User Picture]
From:likushin
Date:May 1st, 2009 06:59 am (UTC)
(Link)
Ну, что ж мне - сдуться надо было? Неушки, до края добреду и за край заверну - за самые закраинки.)
[User Picture]
From:nyulia
Date:May 1st, 2009 07:03 am (UTC)
(Link)
Для того, чтоб держаться на плаву читая Достоевского, надо что-то ему внутренне противопоставлять. Что у Вас за приёмчики?
[User Picture]
From:likushin
Date:May 1st, 2009 07:10 am (UTC)
(Link)
Я сам и есть единственный мой "приёмчик".
[User Picture]
From:nyulia
Date:May 1st, 2009 07:11 am (UTC)
(Link)
Ага. Значит я поддаюсь влиянию гениальных людей и потому, чтоб сохранить свою самость, от них бегаю...
[User Picture]
From:likushin
Date:May 1st, 2009 07:24 am (UTC)
(Link)
Ну да - кто честь, кто сапоги, кто самоёсть.)
[User Picture]
From:nyulia
Date:May 2nd, 2009 12:57 pm (UTC)
(Link)
всему своё место под луной.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 1st, 2009 06:40 pm (UTC)
(Link)
Далеко не убегайте - потеряетесь.)
[User Picture]
From:nyulia
Date:May 2nd, 2009 12:56 pm (UTC)
(Link)
Нереально.

> Go to Top
LiveJournal.com