likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

Я ВаМ ПиШУ... о РАВНыХ вне СВоБоДЫ

Письма людей XIX века – нечто совершенно особое, нечто уникальное, и не столько, может быть, потому, что культура Письма (непременно с прописью) ныне почти уже утрачена, но прежде всего в силу, как мне кажется, того «промежуточного» положения, какое занимает Письмо в ряду таких проявлений человеческого, как устная речь, с одной стороны, литература – с другой. Так вот, по-моему, письма людей XIX века, их роль, их место, их функцию и даже миссию в целом Культуры можно сравнить с действием гравитационных полей – силы невидимой, не во всякое мгновение жизни сознаваемой каждым отдельно взятым человеком, однако же благодаря которой, может быть, мiр, вселенная, да и само человечество сотворены и существуют по сей день, не распались в хаотическое и суверенное бурление массы «остановленных мгновений».
Среди писем той эпохи я люблю письма Флобера, а из писем Флобера избранное у меня – писанное в Круассе, в час ночи с субботы на воскресенье, 15 и 16-го мая 1852 года. Адресат письма – Луиза Коле. Дам выдержку:
«... Вот ты и в курсе моей внешней жизни.
Что касается внутренней – ничего нового. Прочёл на этой неделе “Родогюну” и “Теодора” [трагедии Корнеля. - Л.]. Какая гнусная штука комментарии Вольтера! До чего глупо! А между тем он был умным человеком. Но ум приносит мало пользы искусству; он только мешает энтузиазму и отрицает гениальность – вот и всё.
Что за жалкое занятие – критика, если даже человек такого закала даёт нам подобные примеры! Но ведь роль педагога так приятна, так приятно ругать, учить людей их ремеслу! Мания принижения – моральная язва современности – удивительно благоприятствует такой склонности в писательской среде: посредственность вполне удовлетворяется повседневной пищей, под видимостью серьёзности скрывающей пустоту. Спорить гораздо легче, чем понимать, а болтать об искусстве, об идее красоты, идеале и пр. куда проще, чем написать хотя бы пустяковый сонет или самую коротенькую фразу. <...>
На что нужна критика? Не лучше ли музыка: будем ритмично кружиться, балансировать периодами, спустимся в самые глубины сердца. Мания принижения, о которой я говорю, - черта подлинно французская. Франция – страна равенства и антисвободы, ибо на нашей прекрасной родине свободу ненавидят; ведь, по мнению социалистов, идеалом государства является некое огромное чудище, поглощающее всякую индивидуальную деятельность, всякую личность и мысль, - оно руководит всем, делает всё, что нужно. В глубине этих узких душонок таится чисто жреческая тирания: “необходимо всё урегулировать, всё переделать и перестроить на новых началах” и пр. Нет такой глупости, нет такого порока, которые не были бы причастны к этим мечтаниям. Я нахожу, что современный человек фанатичен, как никогда, но фанатизм его ограничивается собственной личностью; он воспевает только себя и, возносясь мыслью выше солнца, пожирая пространства и взывая к вечности, как сказал бы Монтень, превыше всего ставит ту самую никчемность существования, от которой беспрестанно стремится избавиться. Вот почему Франция с 1830 года бредит нелепым реализмом; непогрешимость всеобщего избирательного права обратится скоро в догмат, и он заменит собою другой – непогрешимость папы. Сила кулака, право большинства, страх перед толпой приходят на смену авторитету имени, божественному праву, верховенству разума.
В древности человеческая совесть не протестовала, закон был прост и справедлив, его предписывали боги. Раб сам презирал себя точно так же, как презирал его и господин. В средние века совесть человеческая безропотно покорялась, над нею тяготело проклятие Адама (в которое я, в сущности, верю). Она в течение пятнадцати веков разыгрывала Страсти, изображала вечного Христа, при каждом новом поколении возвращавшегося на свой крест. Но вот теперь, истощённая усталостью, она, кажется, способна уснуть в состоянии чувственного отупения, подобно девке, полудремлющей после маскарада в фиакре, до того пьяной, что подушки фиакра кажутся ей мягкими, и успокаивающейся при виде жандармов с саблями, готовых защитить её от улюлюканья уличных мальчишек.
Будет у нас республика или монархия – мы всё равно не скоро выберемся отсюда. Это результат длительной работы, в которой принимали участие все, начиная с де Местра и кончая дядюшкой Афантеном, а республиканцы – больше других.
Что представляет собой Равенство, если не отрицание всякой свободы, всего выдающегося и самой природы? Равенство – это рабство. Вот потому-то я и люблю Искусство. Ибо, по крайней мере, тут, в этом мире фикций, - всё свобода. Здесь находишь полное удовлетворение, делаешь всё, что хочешь, оказываешься одновременно сам себе царь и раб, бываешь активным и пассивным, жертвой и священником. Пределов нет; человечество [в Искусстве, о котором говорит Флобер. - Л.] – паяц с бубенцами, которые звенят на кончике фразы, точно на ноге у фокусника, согбенная душа, что развернулась в лазури, простирающаяся до граней истинного.
Я часто мстил таким образом жизни; своим пером я наговорил себе кучу нежностей, я наделял себя женщинами, деньгами, путешествиями. Там, где нет формы, - нет и идеи. Искать одну – это значит искать другую. Они так же неотъемлемы друг от друга, как субстанция неотделима от краски; вот почему Искусство – воплощение истины. <...>
Доказательством того, что Искусство совершенно забыто, служит, по-моему, количество расплодившихся художников. Чем больше в церкви певчих, тем легче предположить, что прихожане не отличаются благочестием. Всё дело в красивых нарамниках, а вовсе не в молитве Господу Богу и не в том, чтобы возделывать свой сад, как говорит Кандид [см.: Вольтер. «Кандид, или Оптимизм». - Л.]. Вместо того, чтобы тянуть за собой на буксире публику, тянешься за нею сам. В писателях гораздо больше чистокровного мещанства, нежели в любом лавочнике. В самом деле, разве не стараются они всяческими комбинациями надуть своих клиентов и при этом ещё считают себя честными людьми (то есть художниками), что является верхом мещанства! <...>
Я уверен, что ни один драматург не осмелится представить на сцене бульварного театра рабочего вором. Нет, - там рабочий должен быть честным, а хозяин всегда мошенник, так же как во “Французском театре” – девушка всегда чиста, потому что мамаши водят туда своих дочек. Я верю в справедливость следующей аксиомы: люди любят ложь, днём лгут, а ночью грезят» [Выделил. - Л.].
… Я могу перечитывать это письмо десять раз сряду и всё с тем же наслаждением. Конечно, с чем-то я готов спорить, но многому аплодирую, о чём-то тихо грущу. Словом, всё точно во снах, в исполненных чудес, восторга и тревоги будто бы снах моих. Но ведь и верно, может быть, замеченное одним позднейшим Флобера французом, - «как верили египтяне, Бог даровал письмо так же, как он дарует сны»?..
Любопытным мне показалось попробовать как-нибудь так уж прочесть это письмо 1852 года, французом Флобером писанное, чтобы не угодить «в Достоевского», особенно того Достоевского, какой иной раз ставится Ликушину в упрёк – вроде бы как Достоевский «тут как тут», вроде универсальной затычки, стоит заговорить о несвободе свободного мiра, об обречонности живущих самообманом «слабых бунтовщиков», или об угаданной американцем Хоффером лукавой приманке «идеи прогресса», с той или иной степенью эффективности используемой прошлыми и нынешними счастьефикаторами человечества. Всего лишь попробовать: ведь попытка не пытка, не правда ли, дамоспода не мои?
Впрочем, есть здесь и другие стороны не нашего дела: Искусство, где «всё дозволено», где «лазурь, простирающаяся до граней истинного»; критика как «жалкая педагогика»; писатели как мещане и комбинаторы-двурушники; и, главное, пожалуй, - драматическая какая-нибудь «фикция», где «народ всегда честен, а властитель всегда мошенник». Но ведь, как ни крути, это днём люди лгут, лгут из любви ко лжи (как и к человечеству), а ночью-то некоторые из этих людей грезят, грезят, случается, на письме...
Tags: Великий инквизитор
Subscribe

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments