?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

April 4th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
12:46 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик. Поражение духа (эпизод шестой)

 

... чем действительность неправдоподобнее,

тем она действительнее – «правдашнее».

А.Ремизов

Новейшее государство потому лишь изгоняет государственные

религии, что у него есть своя; а эта его религия есть революция.

Ф.И. Тютчев

 

Что есть ценность нашего мира, - количество того и сего, помноженное само на себя, и тем уже ставшее «качеством жизни»? Что есть голос одного человека при наличии «мнения большинства» – для этого человека, для «большинства» и для некоего третьего, стоящего «над», и из этой, весьма будто бы удобной позиции ведущего подсчёт, «судящего»? Отправляются ли на поиски Бога и Истины в компании друзей, родственников, товарищей по несчастью, или предпочитают (обречены, понуждаемы) брести в одиночку? Чтение Достоевского – удовольствие, порыв-поступок, или тяжолая, выматывающая работа ума и сердца? Сколько нужно читателей (усмехаясь: и почитателей, разумеется) Достоевскому, чтобы он оставался Достоевским?..

Все эти вопросы – к тебе, Читатель, и лишь на последний из них я дам ответ максимой: арифметика, применительно к человеку, есть стадная и стыдная наука, и «качество» Достоевского от количества купивших и прочитавших его книжки (равно и наоборот: «качество» читающих от количества прочтённого ими) никоим образом не зависит. Утверждать обратное – то же, что, взяв результаты наблюдений астрономов за звёздным небом, объявить, что, поскольку «ни Бога в его молниецветной ризе, ни ангелов с пламенными мечами»* в наблюдениях и расчётах не замечено и не вычислено, значит, их и не существует «в природе».

Впрочем, сразу же оговорюсь, посмеиваясь: сам-то Фёдор Михайлович, кажется, рассуждал об этой материи (о взаимосвязи «количества» и «качества») совершенно противным образом. Но он-то был живой человек...

... и ему сильно досаждали бесы, именно – бесы, здесь нет строчной опечатки! И именно в период «Бесов» Достоевский, кажется, и превозмог их, одолел это воинство, одержал над ними вполне мистическую и вполне реальную победу.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Ещё в 1868 году Достоевский на письме похвастался Майкову: «Ах, друг мой! Совершенно я другие понятия имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики. Мой идеализм – реальнее ихнего. Господи! <...> Ихним реализмом – сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснишь. А мы нашим идеализмом пророчили даже факты. Случалось». [Выделение моё. - Л.] (329;28,2)**.

Знал бы он тогда, что самому себе напророчит, чем ему самому слово его отзовётся, - может, и сдержал бы перо и мысль. Но он весь таков – в восставаниях и падениях, во взлётах и низвержениях с надмирных высот. Ему потребно – здесь и сейчас: деньги – много денег, читатели – вся Россия, слава – выше Гончарова, Тургенева, Толстого, вместе взятых, и уж никак «не ниже» Гоголя и Пушкина! С последним, как это ни самоуверенно с его-то стороны, - «проще всего», дорога свободна, путь открыт:

«Что совсем было прекратилась литература, так это совершенно верно. Да она, пожалуй, и прекратилась, если хотите. И давно уже. Видите, дорогой мой Николай Николаевич, ведь с какой точки зрения смотреть: по-моему, если иссякло свое, настоящее русское и оригинальное слово, то и прекратилось, нет гения впереди – стало быть, прекратилась. Со смертию Гоголя она прекратилась. Мне хочется поскорее своего. Вы очень уважаете Льва Толстого, я вижу; я согласен, что тут есть и свое; да мало» [Выделение моё. - Л.] (334;28,2).

Это из его декабрьского, 1868 года, письма к Н.Страхову. А вот из письма к С.А. Ивановой, из Дрездена, от 17 (29) августа 1870 года: «Роман, который я писал, был большой, очень оригинальный, но <...> я не справился и лопнул. <...> В июле <...> я заболел целым рядом припадков падучей (каждую неделю). Они до того меня расстроили, что уже и думать о работе я не мог <...>. И вот две недели назад, принявшись опять за работу, я вдруг разом увидал, в чем у меня хромало и в чем у меня ошибка, при этом сам собою, по вдохновению, представился в полной стройности новый план романа. Всё надо было изменить радикально; <...> я перечеркнул всё написанное <...> и принялся вновь с 1-й страницы. Вся работа всего года уничтожена. <...> Верите ли, я знаю наверно, что будь у меня обеспечено два-три года для этого романа, как у Тургенева, Гончарова или Толстого, и я написал бы такую вещь, о которой 100 лет спустя говорили бы!» [Выделение моё. - Л.] (135-136; 29.I).

«100 лет»! Подумать только – sancta simplicitas!! Уж почти вполтора более минуло со дня написания этих строчек, а и ещё ведь трижды и всемеро столько пройдёт, а будут говорить, говорить, говорить...

Но нет – он не так прост, как кажется: он знает себе цену, он скажет ещё, что имя его «стоит миллион», но пока ему не очень-то и верят – и в имени, и в «цене», и сам он, похоже, временами готов признать, что не всё ему, гению, даётся легко, а следовательно...

«Мне бы только вот кончить теперь работу в “Р<усский> в<естни>к”, за которой сижу, чтоб уж меня потом не тревожили. А между тем так устроилось, что я, наверно, до рождества не кончу. 1-ю большую часть пришлю, впрочем, в редакцию через 1½ месяца и попрошу денег у них. 2-ю часть пришлю к началу зимы, а третью в феврале*. Начать печатать должны будут с января будущего года. Очень боюсь, что они просто не захотят печатать роман мой. Я настоятельно объявлю, что вычеркивать и переправлять не могу. Начал я этот роман, соблазнил он меня, а теперь я раскаялся. Он и теперь меня занимает очень, но я бы не об том хотел писать.

<...> Вот еще что: хочется мне ужасно, до последнего влечения, перед возвращением в Россию съездить на Восток, то есть в Константинополь, Афины, Архипелаг, Сирию, Иерусалим и Афон. Между тем это возьмет minimum 1500 руб. положим, деньги нечего жалеть; я бы написал книгу о поездке в Иерусалим, которая бы всё воротила, а такие книги ходки, говорю по опыту. Но пока ни наличных, ни времени нет...» [Выделение моё. - Л.] (130-131; 29.I).

«... но можно рукопись продать» – тот самый случай, господа, тот самый случай! В этом коротеньком кусочке из письма к С.А. Ивановой – весь Достоевский той поры. Он и верит и не верит – и в себя, в свой гений, и в свой очередной «последний и великий» роман, и мечтает о поездке «на Восток», по Святым местам, но при этом с меркантильной, с расчётливою подложкой: «я бы написал книгу о поездке в Иерусалим, которая бы всё воротила, а такие книги ходки, говорю по опыту. Но...».

Самое же замечательное в сопряжении этих двух писем Достоевского к его племяннице в том, что второе письмо написано на полтора месяца раньше первого – 2 (14) июля 1870 года, и того, что Достоевский не желал позволить редакторам «Русского Вестника» «вычеркивать и переправлять», он перечеркнёт сам, своею рукой, перечеркнёт и примется писать наново. Он закончит первую часть «Бесов» только к середине января 1871 года. Комментаторы ПСС Достоевского отстранённо подводят: «В силу этого очередной части гонорара из “Русского вестника” Достоевский в августе не получил» (439; 29.I). Ни тех, мечтаемых, «восточных» денег, ни других – нет.

Чем же и кем – в первую голову – Достоевский мучается в неподдающихся, упорно не жалающих идти из-под пера «Бесах»? 19 сентября (1 октября) 1870 года он напишет Каткову из Дрездена: «Я работал всё лето из всех сил и опять, оказывается, обманул Вас, то есть не прислал до сих пор ничего. Но мне всё не удавалось. <...> Но теперь всё установилось. Для меня этот роман слишком многое составляет» [Выделение моё. - Л.] (139; 29.I). 7 (19) октября Достоевский высылает «половину первой части» романа и молит: «Покорнейше прошу многоуважаемую редакцию пересмотреть французские фразы в романе. <...> Равно попрошу покорно сверить мой эпиграф из Пушкина с изданием Пушкина. <...> У меня в одном месте есть выражение: “Мы надевали лавровые венки на вшивые головы”. Ради бога, умоляю: не вычеркивайте слово вшивые. И вообще прошу большого снисхождения к моему роману. <...> Вместе с этой посылкой романа я посылаю завтра же, особо, письмо к Михаилу Никифоровичу» (140-141; 29.I). Сравни, Читатель, с июльским, опасливо-горделивым: «Очень боюсь, что они просто не захотят печатать роман мой. Я настоятельно объявлю, что вычеркивать и переправлять не могу». Неужто же «вшивое» словечко стоит мольбы? Неужто же столь разительный переход из «настоятельно объявляющего» в «покорно просящие» и есть цена Достоевскому? Или здесь свой расчёт, своё лукавство, своя каверза, своя игра?

Вот это письмо, очень важное для нас письмо – к М.Н. Каткову, из Дрездена, 8 (20) октября 1870 года:

«Если Вы решите печатать мое сочинение с будущего года, то мне кажется необходимо, чтоб я известил Вас предварительно, <...> об чем собственно будет идти дело в моем романе. Одним из числа крупнейших происшествий моего рассказа будет известное в Москве убийство Нечаевым Иванова. <...> Моя фантазия может в высшей степени разниться с бывшей действительностью, и мой Петр Верховенский может нисколько не походить на Нечаева; но мне кажется, что в пораженном уме моем создалось воображением то лицо, тот тип, который соответствует этому злодейству. <...> К собственному моему удивлению, это лицо наполовину выходит у меня лицом комическим. И потому <...> оно, тем не менее, - только аксессуар и обстановка действий другого лица, которое действительно могло бы назваться главным лицом романа.

Это другое лицо (Николай Ставрогин) – тоже мрачное лицо, тоже злодей. Но мне кажется, что это лицо – трагическое, хотя многие наверно скажут по прочтении: “Что это такое?” Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. По моему мнению это и русское и типическое лицо. <...> Я из сердца взял его. Конечно, это характер, редко являющийся во всей своей типичности, но это характер русский (известного слоя общества). Но подождите судить меня до конца романа, многоуважаемый Михаил Никифорович! Что-то говорит мне, что я с этим характером справлюсь. Не объясняю его теперь в подробности; боюсь сказать не то, что надо. Замечу однако: весь этот характер записан у меня сценами, действием, а не рассуждениями; стало быть, есть надежда, что выйдет лицо. <...> Но не все будут мрачные лица; будут и светлые. <...> В первый раз, например, хочу прикоснуться к одному разряду лиц, еще мало тронутых литературой. Идеалом такого лица беру Тихона Задонского. Это тоже Святитель, живущий на спокое в монастыре. С ним сопоставляю и свожу на время героя романа» [Выделение моё. - Л.] (141-142; 29.I).

И под конец – просьба... конечно же, о деньгах: «Я знаю, что я Вам должен очень много. Но на этом романе я сквитаюсь с редакцией. Теперь же прошу у Вас 500 руб. Я знаю, что это ужасно много; но я почти ровно столько же здесь должен. Позвольте мне надеяться на доброту Вашего сердца» (142-143; 29.I).

Но Бог с ними, с деньгами: доброе сердце «многоуважаемого Михаила Никифоровича» откликнется на мольбу о воспомоществовании, ведь в конце письма обнаружится приписка: «Перечел письмо и – совестно. Не осудите меня, Михаил Никифорович!» (143; 29.I). Вопрос куда как важнейший для нас с тобою, Читатель: что это такое – это «другое», «мрачное», «трагическое», «злодейское», «русское и типическое» лицо – Николай Ставрогин, «Князь» черновиков и набросков к роману? Деталь: «весь этот характер записан сценами, действием, а не рассуждениями». И ещё: спустя девять лет, в «Братьях Карамазовых» будет выведено тоже «русское и типическое» лицо, тоже «характер, редко являющийся во всей своей типичности» (внутренее противоречие-то каково!), о котором будет сказано: «частность и обособление», и «носит в себе сердцевину целого». И этот другой характер – из «Братьев Карамазовых» – тоже будет «записан сценами, действием, а не рассуждениями»!

На другой день после отправки письма к Каткову Достоевский сядет писать к Аполлону Майкову: «... факт показал нам тоже, что болезнь, обуявшая цивилизованных русских, была гораздо сильнее, чем мы сами воображали <...>. Но тут произошло то, о чем свидетельствует евангелист Лука: бесы сидели в человеке, и имя им было легион, и просили Его: повели нам войти в свиней, и Он позволил им. Бесы вошли в стадо свиней, и бросилось всё стадо с крутизны в море и всё потонуло. Когда же окрестные жители сбежались смотреть совершившееся, то увидели бывшего бесноватого – уже одетого и смыслящего и сидящего у ног Иисусовых, и видевшие рассказали им, как исцелился бесновавшийся. Точь-в-точь случилось так и у нас. Бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых, в Серно-Соловьевичей и проч. Те потонули или потонут наверно, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисусовых. <...> Россия выблевала вон эту пакость, которою ее окормили, и, уж конечно, в этих выблеванных мерзавцах не осталось ничего русского. И заметьте себе, дорогой друг: кто теряет свой народ и народность, тот теряет и веру отеческую и бога. Ну, если хотите знать, - вот это-то и есть тема моего романа. Он называется “Бесы”...» [Выделение моё. - Л.] (145; 29.I).

Неумолимая логика приводит к любопытному выводу: все эти свинобесы, эти Нечаевы-Верховенские и проч., имеют очень ясно выраженную Автором характеристику: в них «не осталось ничего русского», прежде всего – «веры отеческой и бога». «Князь» же Николай Ставрогин – «действительно главное лицо романа» – «это характер, редко являющийся во всей своей типичности, но это характер русский», следовательно, «веры отеческой и бога», вроде бы, не потерявший, до конца – не потерявший! И ведь – очевидно, и для читателей, и для исследователей, что если и есть в «кукольном сундучке» Достоевского кто из персонажей более прочих, прямо и недвусмысленно отвечающий характеристике «антихриста», так это он – Ставрогин! Откуда такая двойственность, такая двузнаковость – неужто?.. Ну да, было подмечено, и точно, комментаторами ПСС Достоевского: «Уже в “петербургской поэме” “Двойник” (1846) предвосхищен один из <...> мотивов романа – раздвоение личности героя <...> “Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил”, - писал о “Двойнике” в 1877 г., за год до начала работы над “Каразмазовыми” автор» [Выделение моё. - Л.] (65; 26).

«Двойник»?! «Невысказанное», «золотое», «новое» слово?!!

Тут бы самое время и вскинуться: о чём же он мог, о чём должен был рассуждать этот характер, этот «Князь»-Ставрогин, записанный «сценами, действием, а не рассуждениями»? То же письмо к Майкову, дочитанное до конца, даёт подсказку: «Я думаю, звезду Сириус основательнее знают в Европе, чем Россию. Это-то вот до времени и есть наша сила. А другая сила была бы наша собственная вера в свою личность, в святость своего назначения. Всё назначение России заключается в православии, в свете с Востока, который потечет к ослепшему на Западе человечеству, потерявшему Христа. Всё несчастие Европы, всё, всё безо всяких исключений произошло оттого, что с Римскою церковью потеряли Христа, а потом решили, что без Христа обойдутся» [Выделение моё. - Л.] (146-147;29.1).

«Многие наверно скажут по прочтении: “Что это такое?”», - перехватывает Ликушин фразку Достоевского, ища изумления в глазах своего Читателя. Погоди, Читатель, изумляться – это только присказка, а сказка-то она – вот, в черновом наброске к «Бесам»:

«Мысли Князя. Новую мысль. Это не право англосаксонца, не демократия и формальное равенство француз<ов> (романского мира). Это естественное братство. Царь во главе, раб и свободь (ап<остол> Павел). Никогда народ русский не может восстать на царя (цари не понимали, боялись бунта). Но они поймут. Царь для народа есть воплощение души его, духа. Бунты могли быть, лишь когда существовали сословия: московский, 14 декабря <...>. С освобождением крестьян кончилось всё. Россия не республика, не якобинство, не коммунизм. Никогда не поймут этого иностранцы и наши русские иностранцы и русск<ому> изменники! Россия есть лишь олицетворение души православия (раб и свободь). Христианство. В ней живут крестьяне. Апокалипсис, царство 1000 лет, римская блудница (ибо принял тамошний Христос земное царство, отвергнутое в пустыне). Одна лишь последняя подчиненность Европе, цивилизации, последнее проклятие реформы Петровой. Несознательность в головах (социализм, коммунизм, низость). Но мы <...> разрушим путы Европы, облепившие нас, <...> и мы догадаемся наконец все сознательно, что никогда еще мир, земной шар, земля – не видали такой громадной идеи, которая идет теперь от нас с Востока на смену европейских масс, чтобы возродить мир. Европа и войдет своим живым ручьем в нашу струю, а мертвою частию своею, обреченною на смерть, послужит нашим этнографическим материалом. Мы несем миру единственно, что мы можем дать, а вместе с тем единственно нужное: православие, правое и славное вечное исповедание Христа и полное обновление нравственное его именем. Мы несем 1-й рай 1000 лет, и от нас выйдут Энох и Илия, чтоб сразиться с антихристом, т.е. с духом Запада, который воплотился на Западе. Ура за будущее.

Это речь Князя после молебна. <...> Уезжает в Петербург и удавливается в Скворешниках.

ЭТО ВАЖНОЕ» [Выделение моё. - Л.] (167-168;11).

О, разумеется, тут же, не отходя от места Ликушину натыкают в нос «архетипами», горестно заплачут насчёт того, что «Князь» это одно, а Ставрогин – вовсе другое, и что «надо различать», и проч., и проч...

Но Ликушин и не собирается с этим спорить – ЭТО ВАЖНОЕ! И это важнее горестных попрёков Достоевскому в «розовом христианстве» и «хилиазме», возросших сорняком на его позднейших заметках. Одной «речи Князя» довольно, чтобы навсегда о нелепых этих попрёках забыть, каким бы славным именам и характерам они ни принадлежали (прежде всего имею в виду К.Леонтьева). Для Ликушина ВАЖНОЕ сосредоточено в «невысказанном слове», в укрытом за «действием» «рассуждении», в тех смыслах, которые остались в умолчании, чтобы перейти в «действие» следующее, чтобы обрести в нём, в этом «следующем действии», новую, более подходящую, тоньше и тщательней, уже без памфлетности выписанную плоть.

Известно, что Достоевский, через много лет после написания «Двойника» возвращался к нему, правил, пытался дать этой «светлой идее» своей если не новую плоть, так хотя бы сюртук на ней «поприличней» приладить – оставил, отошёл: он вывел в себе, обрёл в себе совершенно другие понятия «о действительности и реализме», и другие не столько по отношению к «нашим реалистам и критикам», а по отношению к самому себе – в прошлых своих падениях и восставаниях. Он вывел к публике совершенно нового героя, он сказал в нём совершенно новое слово – это слово всегда-то играло и бликовало, какой гранью его не поверни, этот герой двоился в самом себе, и никогда нельзя было сказать прямо о нём – что есть «положительно прекрасный человек» после Христа и пред Христом. Никогда – потому некому было этого увидеть и прочесть. Сказано ж: «Никогда не поймут этого иностранцы и наши русские иностранцы и русск<ому> изменники

Сильно? Чересчур сильно? Юродиво? Ну, что ж: рано или поздно следовало ждать и такого, но и здесь не всё. Вот ведь: Князь, этот «разрассуждавшийся, высказавшийся вполне» Ставрогин, пред тем как поехать удавиться в петербургских «Скворешниках», переправленных в дефинитиве в «кантон Ури», выступил с «громадной идеей» – объявив квази-монархию («естественное братство», «Царь во главе, раб и свободь»), квази-православие, провозгласил преодоление Апокалипсиса и установление «царства 1000 лет», «славное вечное исповедание Христа и полное обновление нравственное его именем» во всём мире, для чего «выйдут Энох и Илия, чтоб сразиться с антихристом, т.е. с духом Запада, который воплотился на Западе». Вдумайся, Читатель, помысли громадность сего нового Откровения – Откровения Достоевского: Антихрист «Востока» (заметь, Читатель, пропись – здесь она крайне важна!) восстаёт на Антихриста Запада. И то: не может царство сие не разделиться в себе. Не может пока и устоять, и даже начаться-то вроде не в силах («уезжает и удавливается»), но – грозит, но – грядёт, наступает!

Дело за преодолением Востоком антихриста в себе. Это – первое дело.

«Ура за будущее»... Как это напоминает финальное, в «Братьях Карамазовых», над камнем покойника-Илюшечки, так бездарно и глупо возводимого «русскими критиками»... во что-то вроде суррогатно-предапокалипсического «пророка Илии»:

«Ура Карамазову!» (197;15).

Из-за занавески, отдёрнутой в налитых чернильным свинцом петербургских небесах над Невой слышится этот слабый, с трещинкою и не без лукавой нотки голос: «Шваховат я в философии (но не в любви к ней; в любви к ней я силен). <...> Да вот еще давно хотел Вас спросить: не знакомы ли Вы с Львом Толстым лично? Если знакомы, напишите, пожалуйста, мне, какой это человек? Мне ужасно интересно узнать что-нибудь о нем. Я о нем очень мало слышал как о частном человеке» (125-126;29.1).

А ведь и верно: как же так?

Подпись, совсем мрачно: Ликушин.

 

* Н. Страхов. Мир как целое. М., 2007. С. 411.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

 

 

 


(65 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:hoddion
Date:April 4th, 2009 01:24 pm (UTC)
(Link)
Да, не запутаться бы в "Антихристах"...
[User Picture]
From:likushin
Date:April 4th, 2009 01:37 pm (UTC)
(Link)
"По Достоевскому" их всего-то двое: на Западе католико-социалист (выродившийся христианин), на Востоке - социалист "из коренников" (выродок из Православия). Всего-то "две сосны".
[User Picture]
From:hoddion
Date:April 4th, 2009 01:51 pm (UTC)
(Link)
Есть еще и "третья сосна", о коей Достоевский,
увлекшись судьбами России, умолчал: Китай-Япония.
Соловьев о ней "предупредил", толком не разобравшись.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 4th, 2009 02:32 pm (UTC)
(Link)
Ах, привычно-противоречиво – и мысль, способная удостоверить собственное отсутствие … то ценник ко всему миру прилепляешь, то на арифметику ругаешься; призываешь брести в одиночку, стадность со стыдностью рифмуешь, и тут же – в народ и народность… Живой человек))) Двойники и отражения – зеркала – везде… И зеркальная галерея князей (не графов, это интересно)– все на подбор живые, и все отражаются – друг в друге. Вот «Ставрогин если верует, то не верует, что он верует. Если же не верует, то не верует, что он верует» - двойственность, двузначность, куда ж ярче… Но почти все персонажи Достоевского таковы… И тогда, если позволишь, вопросы... получается, что каждый из героев – Антихрист? Или частично, арифметически – «больше или меньше» Антихрист? Может быть в этом «идеализм реальнее ихнего»... определение Антихриста по Достоевскому – какое оно?

И если можно, вразуми – что за пассаж с архетипами… что это такое) чем они тебе не угодили?
[User Picture]
From:likushin
Date:April 4th, 2009 03:01 pm (UTC)
(Link)
"...почти все персонажи Достоевского таковы…...получается, что каждый из героев – Антихрист?"
Хотелось бы точнее, списком - этих "почти всех". Иначе напраслина - сначала на героев, после - рикошетом - на меня.
Но что такое антихрист? - тот, кто против Христа ("арифметически"). Берём персонажей, разделяем на группы, получаем результат. Помним при этом, что живая жизнь предоставляла Достоевскому предостаточно материала.
Архетипы здесь - позднее эхо одной реплики (а может, и не одной), где меня пытались "научить уму-разуму" и пресечь "наговор" на икону достоевизма - Алексея Фёдоровича.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 4th, 2009 03:30 pm (UTC)
(Link)
ну вот, персонажи - все противоречивы и двойственны, хотя и не все князья - Раскольников, Лужин, Свидригайлов, Мышкин, Версилов, Долгорукий, Верховенский, Ставрогин, братья Карамазовы, их папаша и Смердяков...
И, пожалуйста, не издевайся, я ж понять хочу.
как - "разделяем на группы"?)))
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 4th, 2009 04:48 pm (UTC)
(Link)
Ты говоришь «Вот ведь: Князь, этот «разрассуждавшийся, высказавшийся вполне» Ставрогин, пред тем как поехать удавиться в петербургских «Скворешниках», переправленных в дефинитиве в «кантон Ури», выступил с «громадной идеей» <…> Вдумайся, Читатель, помысли (интересное предложение, и на «ты»)) ) громадность сего нового Откровения – Откровения Достоевского: Антихрист «Востока» (заметь, Читатель, пропись – здесь она крайне важна!) восстаёт на Антихриста Запада. И то: не может царство сие не разделиться в себе. Не может пока и устоять, и даже начаться-то вроде не в силах («уезжает и удавливается»), но – грозит, но – грядёт, наступает!»
Вот, пытаюсь в меру своих убогих мозгов – вдуматься… помыслить ) Получается, Ставрогин – Антихрист… так?

А Мышкин - он же тоже в галее князей- антихристов? А Свидригайлов?
А Родя? :’(
[User Picture]
From:likushin
Date:April 4th, 2009 05:05 pm (UTC)
(Link)
Повторю: что такое антихрист? - тот, кто против Христа. Ставрогина даже самозванствовать на царство, в Иваны-царевичи, в Лжедмитрии и Тушинские воры призывают. Разве забыли, как анафематствовали этих исторических персонажей?
[User Picture]
From:likushin
Date:April 4th, 2009 05:39 pm (UTC)
(Link)
Про Родю. В главке "Убийцы", вывешенной 14 марта: "Не раз уже цитированная здесь Светлана Артемьева видит это дело так: «Раскольников – один из первых сверхчеловеков-антихристов у Достоевского, пока еще неуспешный, но уже имеющий в себе черты данного типа»". Далее - по списку. Галерея в анфиладе.
[User Picture]
From:ikonov
Date:April 5th, 2009 10:37 pm (UTC)
(Link)
Олежка, я жив и люблю Тебя
Валерка
РС в королёве беспредел
Я СКАЗАЛ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
[User Picture]
From:likushin
Date:April 6th, 2009 06:48 am (UTC)
(Link)
Взаимно.)))
[User Picture]
From:likushin
Date:April 9th, 2009 04:09 pm (UTC)
(Link)
Сегодня проезжал по Королёву - беспредела нет, как и дорог.)
[User Picture]
From:ikonov
Date:April 9th, 2009 09:31 pm (UTC)
(Link)
Дык, мы же в городе!
Вы могли бы и зааехать ко мне.
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:April 10th, 2009 12:41 pm (UTC)

:)

(Link)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 10th, 2009 01:01 pm (UTC)

Re: :)

(Link)
Уел, Рубайят, на целых три зелёных уерубли! Хохотаю, вешая на стенку.)

> Go to Top
LiveJournal.com