?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

March 28th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
01:52 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик. Поражение духа (эпизод пятый)

 

Приходящее времени никогда не приходит,

чтобы остаться, но для того чтобы уйти.

М. Хайдеггер

Wunder dessen, was da ist*.

И.-В. Гёте

 

Припомнился знаменитый «рогатый» софизм: Чего ты не потерял, то имеешь? - Имею. - А рогов ты не потерял? - Нет. - Следовательно, ты имеешь рога.

Следовательно... а ничего и не «следовательно»: в донельзя запущенном хозяйстве «заведующих Достоевским» с мимолётным проявлением как бы между делом шутейничающего Ликушина ровным счётом ничего в обозримом настоящем не изменится – разве обнажится присутствие и без того очевидной рогатости этой малопродуктивной породы, вот и вся кадриль, господа, разве...

Разве что шутовство своё, и то Ликушин исхитряется вывернуть наизнанку. Как это: «цель шута – заставить забыть, что в мире и человеке никогда не иссякнет высшее начало»**. Но вот же: шутовство шутовству рознь. Палочная ликушинская терапия целью имеет обратное: заставить вспомнить, и крепко вспомнить, что, по Достоевскому, Высшее Начало в человеке неиссякаемо, что оно-то и создаёт в человеке человека, и восстанавливает его, и ведёт, и готово спасти и спасает, как и должно тому быть, из самых обжигающих бездн, будь даже тот человек самый что ни на есть великий грешник.

12 (24) февраля 1870 года Достоевский пишет к А.Майкову, из Дрездена, что принялся за новый роман, что роман этот «прямо касается самого важного современного вопроса», что в нём поднимается «уж слишком горячая тема», хвалится: «Никогда я не работал с таким наслаждением и с такою легкостию» (107; 29.I)***. Это – будущие «Бесы», они измучают, изведут Достоевского, он будет бросать их, перемарывать, переписывать, его станет соблазнять перспективой стороннего заработка Страхов, суля место и деньги от конкурирующего с «Русским Вестником» журнала «Заря». Достоевский напишет ему – из того же Дрездена, 24 марта (5 апреля) 1870 года:
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

«Теперь же, в настоящее время, я работаю одну вещь в “Русский вестник”, кончу скоро. Я туда еще остался значительно должен. Если б, имея теперь крайнюю нужду, я обратился теперь, описав всё, к Каткову, то ясное дело, что и будущая работа моя должна принадлежать ему. <...> (На вещь, которую я теперь пишу в «Русский вестник», я сильно надеюсь, но не с художественной, а с тенденциозной стороны; мне хочется высказать несколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя художественность. Но меня увлекает накопившееся в уме и в сердце; пусть выйдет хоть памфлет, но я выскажусь. Надеюсь на успех. Впрочем, кто же может садиться писать, не надеясь на успех?)

Теперь повторяю Вам, что говорил еще прежде: я всегда всю жизнь работал тем, кто мне давали вперед деньги. Так оно всегда случалось и иначе никогда не было. Это худо для меня с экономической точки зрения, но что же делать! Зато я, получив деньги вперед, всегда продавал уже нечто имеющееся, то есть продавался только тогда, когда поэтическая идея уже родилась и по возможности созрела. <...> Теперь же я и в работе хочу быть спокоен. Я в «Русский вестник» кончу скоро и за роман сяду с наслаждением. Идея этого романа существует во мне уже три года, но прежде я боялся сесть за него за границей, я хотел для этого быть в России. <...> Вся идея потребует большого размера объемом, по крайней мере такого же, как роман Толстого. Но это будет составлять пять отдельных романов, и до того отдельных, что некоторые из них (кроме двух средних) могут появляться даже в разных журналах, как совсем отдельные повести, или быть изданы отдельно как совершенно законченные вещи. Общее название, впрочем, будет: “Житие великого грешника”, при особом названии отдела. Каждый отдел (то есть роман) будет не более 15 листов. Для второго романа я уже должен быть в России; действие во втором романе будет происходить в монастыре, и хотя я знаю русский монастырь превосходно, но все-таки хочу быть в России» [Выделение моё. - Л.] (111-112; 29.I).

Деньги, успех, Идея и Толстой – как ни перетасовывай эти четыре масти, они останутся в «колоде» Достоевского до последних дней его. И надо всем – как звезда, как знак – «новое слово»: высшая ступень на лествице совершенства для Достоевского. В этом же письме он выговорит вполне свой идеал:

«Две строчки о Толстом, с которым я не соглашаюсь вполне, это – когда Вы говорите, что Л.Толстой равен всему, что есть в нашей литературе великого. Это решительно невозможно сказать! Пушкин, Ломоносов – гении. Явиться с Арапом Петра Великого и с Белкиным – значит решительно появиться с гениальным новым словом, которого до тех пор совершенно не было нигде и никогда сказано. Явиться же с «Войной и миром» – значит явиться после этого нового слова, уже высказанного Пушкиным, и это во всяком случае, как бы далеко и высоко ни пошел Толстой в развитии уже сказанного в первый раз, до него, гением, нового слова. По-моему, это очень важно» [Выделение моё. - Л.] (114; 29.I).

Что такое это «новое слово», удалось ли самому Достоевскому, не в пример графу Льву Николаевичу, высказать это «новое слово», которое до него «совершенно не было нигде и никогда сказано», и если да, то в чём же оно заключается, где именно и как прочесть и постичь его? В какую строку, какой главы, какой книги и в каком романе следует ткнуть пальцем и возопить: «Эврика»? На стыке формы и содержания его отыскивать, или оно – идея, т.е. то самое зерно, в котором «жизнь, могучая сущность жизни, бог живой и сущий, совокупляющий свою силу в <...> в великом сердце и в сильном поэте» [Выделение моё. - Л.] (39;29.I)?

Самое время отослать к «зерновому» эпиграфу «Братьев Карамазовых» из Евангелия от Иоанна, а также и к тому факту, что «ограниченность» и «невеликость» Толстого Достоевский усматривал прежде всего в том, что Толстой – по преимуществу «писатель исторический», а свое – искомое – новое слово Достоевский вычерчивал кровью сердца и именно в том, что «прямо касается самого важного современного вопроса».

Напомню тебе, Читатель: у нас с тобой «на дворе» начало 1870 года – Достоевский мучается над неподдающимися «Бесами» и грезит замыслом «Жития Великого грешника». Пройдёт девять с лишком лет, и в письме от 11 июня 1879 года к редактору «Русского Вестника» Н.А. Любимову прорвётся: «Вопрос становится у стены: “Презираете вы человечество или уважаете, вы, будущие его спасители?” И всё это будто бы у них во имя любви к человечеству: “Тяжел, дескать, закон Христов и отвлеченен, для слабых людей невыносим” – и вместо закона Свободы и Просвещения несут им закон цепей и порабощения хлебом» [Выделение моё. - Л.] (68-69;30.I).

Привычно этот «вопрос у стены» упирают в слабую старческую грудь Великого инквизитора, старательно забывая, что и сам Инквизитор, и «сочинивший» его Иван опрокинуты в «историческое прошлое», что романное будущее обезумевшего Ивана крайне неопределённо и уж вряд ли «деятельно». Да и как же, с другой-то стороны, не шарахнуться в испуге от «пристенного» вопрошания: «кто вы, будущие спасители человечества?», действующие «будто бы во имя любви к человечеству», коли самая слабая, самая робкая попытка ответить на него неминуемо и прямо выводит к единственному среди персонажей «Братьев Карамазовых», о ком прямо и недвусмысленно объявляется, что он «будто бы» «послушник», что он «деятель», что выяснение делания его и плодов этого делания составляет цель, преследуемую Автором, что герой этот грешит склонностью к «скорому подвигу», что он отрекается от Христа и тяжелого закона Его, от долгого и многотрудного подвига Его, что хлебы, которые...

А, до хлебов ли! К новому слову Достоевского, к его ответу на поставленный у стены вопрос кинулись, когда прозрённое им грядущее вошло в сей мир, вышибая двери и окна, снося крыши и стены, заливая потоками крови детские кроватки и алтари храмов, уничтожая миллионы жизней, коверкая миллионы и миллионы душ и судеб. Кинулись, но и по сей день не прочли – самонадеянные и всему уже научившиеся, всё превзошедшие и успокоенные более-менее гладким своим бытьём. Такой уж «важный современный вопрос» у нас – от предков наших и по самое обжигающее и «рогатое» настоящее, господа!

... 25 марта (6 апреля) 1870 года Достоевский пишет А.Майкову: «Эта вещь <...> уже два года как зреет в моей голове. <...> Это будет мой последний роман. Объемом в “Войну и мир”, и идею Вы бы похвалили <...>. Этот роман будет состоять из пяти больших повестей (листов 15 в каждой; в 2 года план у меня весь созрел). Повести совершенно отдельны одна от другой, так что их можно даже пускать в продажу отдельно. Первую повесть я и назначаю Кашпиреву [в журнал «Заря». - Л.]: тут действие еще в сороковых годах. (Общее название есть: “Житие великого грешника”, но каждая повесть будет носить название отдельно.) Главный вопрос, который проведется во всех частях, - тот самый, которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь, - существование Божие. Герой, в продолжение жизни, то атеист, то верующий, то фанатик и сектатор, то опять атеист: 2-я повесть будет происходить вся в монастыре. На эту 2-ю повесть я возложил все мои надежды. Может быть, скажут наконец, что не всё писал пустяки. (Вам одному исповедуюсь, Аполлон Николаевич: хочу выставить во 2-й повести главной фигурой Тихона Задонского; конечно, под другим именем, но тоже архиерей, будет проживать в монастыре на спокое.) 13-летний мальчик, участвовавший в совершении уголовного преступления, развитый и развращенный (я этот тип знаю), будущий герой всего романа, посажен в монастырь родителями (круг наш образованный) и для обучения. Волчонок и нигилист-ребенок сходится с Тихоном <...> Тут же в монастыре посажу Чаадаева (конечно, под другим тоже именем). Почему Чаадаеву не просидеть года в монастыре? <...> К Чаадаеву могут приехать в гости и другие: Белинский наприм<ер>, Грановский, Пушкин даже. <...> Но главное – Тихон и мальчик. Ради бога, не передавайте никому содержания этой 2-й части. Я никогда вперед не рассказываю никому моих тем, стыдно как-то. А Вам исповедуюсь. Для других это пусть гроша не стоит, но для меня сокровище. Не говорите же про Тихона. Я писал о монастыре Страхову, но про Тихона не писал. <...> Не сообщайте же никому. Но для 2-го романа, ля монастыря, я должен быть в России. Ах, кабы удалось! Первая же повесть – детство героя: разумеется, не дети на сцене; роман есть. <...> (Весь-то роман, я думаю, я буду лет шесть писать.) <...> Бедность-то моя меня съела <...>. И заметьте, только что свяжусь с журналом, сейчас торопят сроком, сейчас бы им к самому раннему сроку! Да я лучше умру, чем теперь себя стесню. Один “Русский в<естни>к” меня не стеснял. Благороднейшие люди!» [Выделение моё. - Л.] (117-118, 119; 29.I).

Конечно же, этот грандиозный, фантастический замысел, этот вымечтанный роман-эпопея в ситуации Достоевского был просто невозможен: быт неустроен, молодая жена, родившаяся осенью 1869 года дочь, счёт жизни идёт на дни, на считанные рубли и талеры («Бедность-то моя меня съела»!), а тут – шестилетняя, по самым самонадеянным его прикидкам, каторга, этот «последний роман»! Да разве некогда «мстительный и злопамятный» Катков, чудесно превратившийся в «деликатнейшего, добрейшего и благороднейшего», многоуважаемый, понимающий и щедрый Михаил Никифорович согласится, пойдёт на эдакое?!

Нет, - теперь только «Бесы», и «пусть выйдет хоть памфлет, но я выскажусь», - решает Достоевский: «уж слишком горячая тема». И ведь вопрос, о котором жжёт высказаться, - тот самый, тот, которым он «мучился сознательно и бессознательно всю жизнь, - существование Божие», тот самый, что после обретёт черты «пристенного» вопроса: «Презираете вы человечество или уважаете, вы, будущие его спасители?» Достоевский бросает «Житие великого грешника», оставив планы и наброски, и идёт напрямки – выписывает пришествие на Русь «Князя» с его беснующимся воинством, Антихриста с греческим, орогаченным крестом в фамилии – «Ставрогин».

В том, что осколки в самом прямом смысле разбившегося о быт «Жития великого грешника» разлетелись по последним романам Достоевского, «русские критики» – от ранних до нынешних – единодушны; но вот увидеть в этих осколках нечто целое, чей-то как бы «лик», они никак не решатся: ужас сковывает их слабенькую мысль, выдёргивает из-под задниц уютные креслица, с корнем рвёт из-под ног омертвелую почву, Великое Ничто грезится им – входящее в обветшалые их мехи посмертно упоительным вином Нового Слова. А надо сделать один-единственный шаг, шажок – и мысль сама понесётся по сухому руслу, с корнем выдирая нагромождения заблуждений, ошибок, ложных толкований, идеологически выверенных трактовок.

Вот, Читатель, перед тобой временной горизонт «Жития великого грешника», охватывающий десятилетия – с 40-х годов XIX века и до насущной современности 1870-х. Действие всех великих романов Достоевского – «Преступления и наказания», «Идиота», «Бесов», «Подростка» разворачивается буквально «на глазах» у читателя, действие в них почти всё целиком умещается «в настоящем». И только в «Братьях Карамазовых» сразу объявляется, что романное действие имеет «катастрофический» разрыв в тринадцать лет, начинается в середине 1860-х и выводит к концу 1870-х годов. Признание этого факта сразу и резко сближает эти два «последних романа» – объявленный «последним романом» замысел «Жития» (и оговорки «пророчат»!) и фактически оказавшийся последним роман «Братья Карамазовы». Авторы Комментариев к ПСС Достоевского заметили, пытаясь понять, что замысливалось в «Житии великого грешника»: «Идея подобного своеобразного «собора» различных мыслителей XVIII-XIX веков поражает своей оригинальностью даже в творчестве Достоевского, - определенные аналогии ей могут быть отысканы скорее у Данте в “Божественной комедии”» (507-508;9). Но у Данте – ад, ад с его кругами, дамоспода, а у Достоевского – «всего лишь» русский православный монастырь! К чему, для чего понадобилось Достоевскому столь фантастическое собрание, столь невероятное, столь адское терзание, что за мистерия должна была развернуться в освященной ограде – при святом человеке монахе «Тихоне», архиерее, «проживающем на спокое», и каком-то мальчике – «нигилисте и волчонке»? Что это за «волчонок» и уголовный преступник, которого Достоевский намеревался провести через пять (!) романов, нечто необычное, нечто «чудаческое» и сокровенное в нём выясняя?

Авторы Комментариев к ПСС Достоевского тут как тут: «Исторической эпопее Толстого Достоевский в «Житии великого грешника» намеревался противопоставить эпопею внутренней борьбы и духовных исканий современного русского человека, а излюбленному толстовскому герою, молодому человеку из среды “русского родового дворянства” с “законченными формами чести и долга”, - члена случайного семейства, одного из представителей того беспорядка и хаоса”, в котором, по диагнозу Достоевского, пребывала жизнь огромного большинства уголков русской действительности» [Выделение моё. - Л.] (509;9).

Конечно же, Читатель, ты давно уже догадался, к какому из персонажей «Братьев Карамазовых» Ликушин выводит дело, и, конечно же, ты настороже: что общего может быть у «мальчика-волчонка и нигилиста» с юношей, обряженным в ряску послушника, у светлого и чистого, у «христоликого» Алёшеньки Карамазова?

Общего слишком, и чрезвычайно слишком много, чтобы не обратить на сей факт должного внимания – хотя бы, на данном этапе, так. Внешне – вымороченная принадлежность к «случайному семейству», случайное помещение в монастыре, малопонятная близость к святому старику, приближонность к литературной, философской и публицистической мысли (в тот же монастырь съезжаются Пушкин, Чаадаев, Грановский, Белинский, прочие), некая любовь, некое преступление... Но вот кое-что из нутряного, из того самого «коренника» куда как ярче и куда как больнее ударяет по нерву. Достоевский записывает в черновике:

«Я никогда не струшу» (134;9). «Я выучусь не трусить» (134;9). «Опасная и чрезвычайная мысль, что он будущий человек необыкновенный, охватила им еще с детства. <...> Чистый идеал свободного человека мелькает перед ним иногда; всё это в пансионе» (135;9). «В отклонениях фантазии мечты бесконечные, до ниспровержения бога и постановления себя на место его» (130;9). «“Я сам бог” – и заставляет Катю себе поклониться» (130;9). «О прощении непростимого преступника (что это мучение всего мучит сильнее)» (138;9) [Выделение моё. - Л.] .

И, наконец, - решительное: «Главная мысль. После монастыря и Тихона Великий грешник с тем и выходит вновь на свет, чтоб быть величайшим из людей. Он уверен, что он будет величайшим из людей. Он так и ведет себя: он гордейший из всех гордецов и с величайшей надменностию относится к людям. При этом неопределенность формы будущего величия, что совершенно совпадает с молодостью. Но он (и это главное) через Тихона овладел мыслью (убеждением): что, чтоб победить весь мир, надо победить только себя. Победи себя и победишь мир. Карьера не избрана, но и некогда: он глубоко начинает глядеть за собою. <...> Образование мучит его, и идеи, и философия, но он овладевает тем, в чем главное дело. Вдруг юношество и разврат. Подвиг и страшные злодейства. Самоотвержение. Безумная гордость. От гордости идет <...> в схимники и в странники. Путешествие по России. (Роман, любовь, жажда смирения) <...> Падание и восставание. <...> Человек необычайный – но что же он сделал и совершил. Черты. От гордости и безмерной надменности к людям он становится до всех кроток и милостив – именно потому, что уже безмерно выше всех. NB) Застрелиться хотел <...> Кончает воспитательным домом у себя и Гасом становится****. Всё яснеет. Умирает, признаваясь в преступлении» [Выделение моё. - Л.] (138-139;9).

Насколько чудовищно это совокупление в одной личности столь розных качеств! Верно, ровно настолько, чтобы достало охватить «обе бездны разом», чтобы въяве показать, что и настолько великий и даже величайший из людей грешник (самый что ни на есть «положительно прекрасный») – строчной «спаситель» и антихрист последнего времени, кроткий и милостивый от гордости, из радетелей за человечество, из твёрдых бойцов, из непростимых преступников, из социал-христиан («фанатик и сектатор»), может и должен покаяться.

Вот они – главный вопрос, «пристенное вопрошание», «золотое» и «новое» слово Достоевского, его моноидея и его монофонизм, коли уж так!

... Нас всех (или многих из нас) учили, а иных и продолжают учить по одним учебникам. Процесс этот – процесс обучения, так уж вышло, давно уже вы-родился в полную себе противоположность: человека не на-учают, его вы-учивают, из него вы-шибается способность к самостоятельному мышлению, из человека вы-делывается механизм, вы-пускается послушная машинка для усвоения, а там и применения неких, прежде него добытых и освящённых традицией знаний. По сути, это профанная и самого пошлейшего пошиба метафизика, когда человеку объявляют, что «вот», и он с этим готовеньким «вот» так и идёт себе – слепенько, бездушно и бездуховно, не задумываясь над тем, а что это, собственно, такое – это самое «вот»? Блаженный Августин в «Исповеди» (книга 11, глава XIV) признавался: «Пока меня не спрашивают, что такое пространство и время, мне кажется, что я знаю их; а как спросили, оказывается, что не знаю». Многие ли из нас готовы к подобному признанию, или они – признания эти, теперь уже навсегда и навеки – удел только и исключительно только блаженных? Многие ли из нас способны и готовы отринуться от привычных в своей «очевидности» представлений и своими глазами взглянуть на мир – пускай только на крохотную частицу его, именуемую миром Достоевского, и дерзнуть помыслить?!..

«“Учение” мыслителя есть несказанное в сказанном, чему человек отдаётся, на что он должен себя растратить» [Выделение моё. - Л.]*****, - писал Хайдеггер. Как близки эти слова загадочного немца к «золотому слову», к «новому слову» Достоевского! Как далеки они от большинства из нас!

И ещё – теперь уже в заключение нынешних Ликушинских маргиналий******: несчастно и несчастливо «заведующие Достоевским» дамоспода любят, обращаясь к «Запискам» лже-Зосимы, озаглавленным «Житие», не к месту и без толку выпевать об «агиографе» Алёше Карамазове, объязычивать псевдоправославные сусальности и проч., словом – «священнодействовать»; но то – об Алёше. О самом Фёдоре Михайловиче с его «Житием великого грешника», при очевидной «несвятости» оставленных набросков и планов, и язык у критиков не сусалится, и рука подрагивает, но как-то же объяснить сию «агиографическую» причуду гения следовало бы, и они объясняют – незатейливо, впрочем:

«Обращению Достоевского к жанру жития, излюбленному в русской литературе XI-XVII вв., по-видимому, способствовала начавшаяся в России в 1850-1860-х годах усиленная деятельность по изданию памятников и разработке истории древнерусской литературы» (509;9).

Всего-то? Умненько, объективненько, суриозно! Так и подмывает шута Ликушина на этом самом месте, вслед за генеральшей-самодурой Вороховой, пенявшей несчастной, обиженной и больной Софье Ивановне, ткнуть им: «Так ей и надо, это ей бог за неблагодарность послал» (14;14).

Вот. Подписываюсь под сией грамоткою: Самодур Ликушин (генерально).

Да, да! На потом оставлено – о настоятельнейших просьбах Фёдора Михайловича к Аполлону Николаевичу соблюсти строжайшую секретность в известности о «сокровище» его, о том, что он «никогда вперед не рассказывает никому своих тем, стыдно как-то».

«По-моему, это очень важно» (114; 29.I).

 

* Чудо того, что есть (нем.).

** О. Сокурова. Уроки первых постановок «Братьев Карамазовых» // Достоевский и театр. Л. 1983. С. 219.

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

**** Совсем коротенько: Гас, или Гааз – известнейший в ту пору доктор-филантроп; в данном контексте, как пример «преемственности», «перетекаемости» главных героев Достоевского, любопытно следующее: «Вопрос: “Почему я не могу сделаться Гасом?” - неоднократно повторяет и Раскольников в черновиках романа» (511;9).

***** М.Хайдеггер. Учение Платона об истине // Мартин Хайдеггер. Время и бытие. СПб., 2007. С. 477.

****** Маргиналии – пометки на полях книги или рукописи (в данном случае – на полях книг и рукописей Достоевского).

 

 

 


(39 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:March 28th, 2009 12:15 pm (UTC)
(Link)
> Палочная ликушинская терапия целью имеет обратное

себе от третьего лица
отвесит сочный комплимент
великий инквизитор, мент,
литературовед, афца
:)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 28th, 2009 03:12 pm (UTC)
(Link)
Ржу - не могу.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:March 28th, 2009 05:16 pm (UTC)
(Link)
Ах, получилось-таки у тебя… Wunder))). Мне кажется - ну, прям на самом деле – золотое слово… ага, со слезами смешано) И точно, такого, что ты написал – «не было нигде и никогда сказано».. и что тут добавить, этот пасьянс сошелся… Монофонная рамочка пазла готова… прочненькая. И уж извини, восторги все – с твоими же подсказками из текста, всё из того же письма Майкову...«поэма» - «как самородный драгоценный камень, алмаз, в душе поэта, совсем готовый, во всей своей сущности»… осталось-то всего - «второе дело поэта, уже не так глубокое и таинственное, а только как художника: это, получив алмаз, обделать и оправить его»… Теперь интересно, как у тебя это получится, за люминесценцию особенно переживаю, да и что за огранка … не надо, может, долго и нудно - стандартные 57 граней)))

Думаю, слёзы лить про механику и метафизику образования – чересчур сентиментально… не так всё просто! Образование - тож ювелирная работа… На ином этапе традиционные «машинки» с «вы-шибленным» самостоятельным мышлением лучше всяких свободных и улётных фоменок и чудиновых…
[User Picture]
From:likushin
Date:March 28th, 2009 05:57 pm (UTC)
(Link)
Сентиментально? Может быть, но я ведь не педагог, я из себя на это дело смотрю, из некоторого опыта. Но - настаивать не буду: сентиментально, сентиментально... Но злоба душит, глядя, во что человеков превращают, лютая злоба, лютейшая.
Такой вот сентиментальный злодей - образ.)
Насчёт Фоменко понимаю одно: человек сделал деньги, и неплохие. В одну книжку когда-то сунулся, просмеялся с четверть часа и забыл. Помню только, что "Рим был изготовлен в качестве ренессансной декорации, а Древнего Рима не существовало". Этого мне надолго хватит. Чудинову, как услышу, выключаю влёт (тембр голоса раздражает, интонация). Но что такое эта Чудинова, по сути - не знаю. Кажется, что-то экстралиберальное, и это не моё.
Ну вот, разболтался.
На добром слове - в ноги, но до конечностей - далёко, ой далёко! Но - получится, у меня другого выхода нет. Вчера посчитал - девятимесячный плод выложен. Какая каторга - рожать так долго!)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:March 28th, 2009 06:48 pm (UTC)
(Link)
ну так уже - всё, родился! И живой, дышит, доношенный получился, еще с ним помучиться, конечно, и жуть сколько всего, но это же уже - другое!)))
С днем рождения, можно поздравить, а ты совсем как бы и не рад %)
ох, и ну какая тут может быть - "лютейшая злоба"? давай про педагогику не будем здесь - оффтоп, всё-таки) я думаю, всё хорошее образование и воспитание возможно по одной-единственной методике - 100 процентно успешного Учителя, ага, евангельского. Методика эта - "личным примером"... Остальное - более или менее близкие, или "вообще не" варианты.
[User Picture]
From:v_i_n
Date:March 29th, 2009 11:48 am (UTC)
(Link)
Очень интересно!
Но вот тут хотелось бы уточнить.
*«ограниченность» и «невеликость»* Толстого - это не оценка писателем Д. творчества писателя Т., это предостережение "критиков" от излишних восторгов.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 29th, 2009 01:23 pm (UTC)
(Link)
Ох, сложны были отношения этих великих незнакомцев!
From:command_er
Date:March 29th, 2009 03:24 pm (UTC)

Старец

(Link)
"...Ах, наконец Достигли мы ворот Мадрита!"

Назвался груздем... Короче, вот тут, о старце, как заявил.
Мне всегда были непонятны такие фигуры. Предполагается, что это опытный, повидавший всякого человек, мудрый, прозорливый, умеющий разглядеть внутреннее состояние человека, понять его будущее и т.д. Однако мы легко можем вообразить такого мудреца - но как постороннего, и никогда как самого себя. В нашем восприятии будущее всегда представляется в тумане, а чужая душа в потемках. Просто психологически невозможно влезть в шкуру такого "прозорливца".
Зато такой персонаж легко и естественно вписывается в сцену. Он даже затребован, опять-таки психологически - человек, видящий на много ходов вперед, невероятно притягивает внимание, прямо-таки соблазняет, и мы с готовностью достраиваем его личность всеми нужными чертами, чтобы завершить образ. Что-то вроде Штирлица, Шерлока Холмса или "безупречного воина" Кастанады - на свой лад, разумеется.

Если такие персонажи встречаются в жизни, то это тот случай, когда говорят - "короля делает свита", т.е. поступки окружающих, завязанные на определенные личные качества такого человека, постепенно создают около него нужный миф. Между прочим, именно это есть в сцене: как минимум трое - отец Карамазов, Иван и Миусов тащатся к старцу, который для них не является авторитетом (или они делают вид), безо всякой видимой причины, под смехотворными предлогами - словно их чорт туда тащит (разумеется, чорт, кто же еще, да и сам папаша на эту роль вроде как прописан). Оказавшись на месте им уже ничего не оставалось, как втянуться в чужую игру, где им уготована роль болванов - как это бывает с теми, кто совершает бесцельные действия. Земной поклон старца - точный удар. Он прекрасно знает действие, которое такие театральные ходы оказывают на окружающих, и ему, по-видимому, не надо даже задумываться над ним, просто в нужный момент интуитивно приходит решение - и в итоге все зрители вышиблены из привычного стереотипного хода мысли, и есть возможность пустить ее по новому направлению.
Старец "увидел" грядущие страдания Мити? Тут легко попасться на обман (или самообман). Можно ли в реальной жизни понять, что ждет человека? Сомневаюсь. Это миф, хотя и очень привлекательный. Будущее непроницаемо, его попросту нет.

Но мы - в литературном пространстве, и это путает все карты. У Бергсона есть рассуждение, необыкновенно прозрачное, что возможность будущего события "возникает" только после того, как событие произойдет, вместе с ним. Но в литературе этот закон нарушается. Все траектории уже прочерчены - в голове автора, в написанной книге, и читателю это известно. В конце задачника есть ответ. И хитрый автор пользуется тем, что будущее уже существует. Поэтому то, что невозможно в жизни, "проглатывается" читателем самым естественным образом.
[User Picture]
From:v_i_n
Date:March 29th, 2009 03:46 pm (UTC)

Re: Старец

(Link)
*Просто психологически невозможно влезть в шкуру такого "прозорливца"*.
Это сделал А.А. Ухтомский. :)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 29th, 2009 04:14 pm (UTC)

Re: Старец

(Link)
Ну, а мы чем плоше?)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 29th, 2009 04:05 pm (UTC)

Re: Старец

(Link)
Вывод Ваш абсолютно верным мне кажется. Вопрос здесь в том, что за "траектории", куда и как они "прочерчены" - это, при неэвклидовости мысли и фантазии Достоевского, задачка не из двухходовок. И это главный вопрос для любого, пытающегося понять тот или иной его текст. Вот здесь возникает необходимость как-то влезть "в шкуру" и как-то в ней "освоиться".
Но фокус ещё и в том, что "шкуры" в романе - по числу авторов, а их у Достоевского двое - г-н Рассказчик и Алексей Карамазов (Ивана пока отставим в сторонку).
На следующей неделе закончу цикл главок о "Русском иноке", появятся они, правда, не скоро. Много там будет неожиданного и неожидаемого.
From:command_er
Date:March 29th, 2009 03:28 pm (UTC)

Кукловоды

(Link)
Другая ремарка - о "кукловодах". Кукловод забирает на себя ответственность, вину и проч. у тех, кого он дергает за нитки. Закон сохранения - если где-то что-то прибыло, значит в другом месте убыло. Получается, что черт нашептывает, соблазняет, а человек соблазняется (или нет). Т.е. все вина человека заключается в том, что он не на ту "станцию" настроился. А все остальное - от лукавого.
Это как-то опустошает, обедняет ситуацию. По-моему ответственность нельзя "расслаивать", герой должен полностью все принимать на себя. Тогда все становится значительно серьезнее.
Кроме того, черт-"кукловод" подразумевает черно-белую картину. Включая и то, что он пытается нашептать - это как бы задано заранее.
Т.е. действительно ли такие "куловоды" задуманы автором?
[User Picture]
From:likushin
Date:March 29th, 2009 04:13 pm (UTC)

Re: Кукловоды

(Link)
Вопросы вины, греха, ответственности - центральные вопросы романа, они заданы эпиграфом (как это ни странно может показаться) и решены Достоевским. Но не прочтены. И здесь Вы абсолютно правы - всё гораздо серьёзней, чем на подходе к теме, на вступлении в неё.
А "кукловоды" - да, мне представляется это фактом. Выше я Вам написал о романных авторах. Каждый из них ведёт свою партию "под" Достоевским.
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 5th, 2009 05:41 pm (UTC)
(Link)
Слава Богу, что не самокат - само-вор.)

> Go to Top
LiveJournal.com