?

Log in

No account? Create an account
ЭПиЗоД с ПоНяТиЯМи [№2] - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 3rd, 2014


Previous Entry Share Next Entry
02:57 pm - ЭПиЗоД с ПоНяТиЯМи [№2]
2.
Уновитель такое вот, удивительное русское словечко вычитал я в книге барона Модеста Корфа (первое издание 1861 г.) о неудачливом реформаторе из «новых людей», своего рода «приживальщиков», государственном деятеле эпохи Александра I, поповиче и графе Михаиле Сперанском.1 Означает оно нововводитель, учинитель новшества.
Уновитель... Если припомнить «русскую народную» песню из кинофильма о «формуле любви» песню на «итальянском» языке, с припевом про «уно, уно, ун моменто», и контекст, в котором она звучит, - на авантюрном приключении чернокнижника, авантюриста и «графа» Калиостро, любопытное выскакивает из этой табакерки, встают в рост другие уновители: «чернокнижник»-реформатор Иван Карамазов тоже парвеню (по крайней мере, в мiре горнем и высоком), и «чернокнижник» Василий Розанов, пропагатор смерти-подвига как «уно момента».
И братья их философы, разумеется, рядом с ними, все сплошь философы, каждый из которых состоялся именно в силу своего «уновительства». Прежде всего это философы из Германии; ещё с 10-х годов XIX века немецкая философия прочно вошла в круг первостепенных интересов русской образованной публики.
Продолжу в стилистике тропа и трёпа, как сошедшихся в бесконечности параллелей.
***
Первую свою работу Иоганн Готлиб Фихте (1762 – 1814) назвал так: «Опыт критики всяческого откровения». Изданный без имени автора (1792 г.), «опыт» произвёл столь сильное впечатление на современников, что те сочли за честь для себя принять труд анонима как не издававшуюся прежде работу самого Канта: о большем тридцатилетнему философу-дебютанту трудно было и мечтать.
Здесь как бы сама собою возникает создающая любопытную перспективу параллель, напомню: спустя 99 лет дебютант в литературной критике и философии Василий Розанов, 35-ти лет от роду, издаёт работу об одном из главных, наверное, «откровений» Достоевского, ещё при жизни принятого в «пророки»; Розанов высказывает в этой работе нечто сугубо своё, но публика принимает «розановщину» за слова самого Достоевского, не отличает выведенных Розановым самозванцев от персонажей Достоевского, мыслей и идей Розанова от мыслей и идей, проводимых Достоевским; публика уверена, что всё набормотанное никому не известным Розановым есть «глаголы», которыми Достоевский прожигал сердца...
Напомню и ещё работа г-на Розанова имела подзаголовком следующее: «Опыт критического комментария», и надолго определила пути всех и всяческих «критик» на «откровения» безымянного персонажа, исполняющего должность Великого инквизитора.
Впрочем, правда и то, что из истории человечества известно огромное множество самых невероятных совпадений совпадений как случайностей, куда как, в сравнении с приведённым здесь, невероятных. Хотя... отчего же отказывать Розанову в знании трудов Фихте, его биографии, его убеждений, его ошибок и озарений, перемен идеалов и их транформации? Нет таких оснований, и быть, наверное, не может.
А было так в самых общих чертах. Фихте, вдохновлённый приёмом своего дебюта в публике, пишет работу, где выступает в защиту свободы мысли: в Париже грянула революция. Следом выходит труд, где Фихте восстаёт против осуждения развязанного якобинцами террора: кровопускание в «миллион голов» – всего лишь «необходимость». Пройдёт четверть века, и профессор Берлинского университета Фихте запишется добровольцем в прусское ополчение 1814 года и, недолго «повоевав» с теми, кого прежде защищал, кого вдохновлял и кого оправдывал, в том же году кончится не погибнет в бою, умрёт от тифа.
Теперь о философии герра Фихте. То «новое слово», с которым он проделал свой путь в науке, было отнесено в клеточку «субъективного идеализма» (ведь наука часто «таблица»); но субъективный, или «рассудочный» идеализм Фихте устроен был таким образом, что вместо чаемого автором выхода из тупика «натурализма» (через систему делимых «Я» и абсолютного «Я»), давал адептам-фихтеанцам билет в пустыню нигилизма. Первым на этот огрех Фихте указал Фридрих Генрих Якоби (1743 – 1819), увидевший, что логика философского искания с опорой на рассудок уводит назад – к натурализму, атеизму и детерминизму, в лабиринт без выхода. Философы и философия «страны святых чудес» точно оказались у пары дверей, одна из которых с табличкой «рассудок», на другой – «чувство»; и, поскольку ни самодеятельность человека, ни его свобода не доказуемы, остаётся, по философу Якоби, одно – чувствовать. Но какое уж тут «истинное знание» и какое «бесстрастие»?
***
С 1810-х годов в оборот просвещонной русской мысли ворвалось шеллингианство. Учение Фридриха Вильгельма Йозефа Шеллинга (1775 – 1854) схватило русских мальчиков той поры буквально за горло, до спёртости дыхания, потому из Шеллинга открылось, что «Бог» суть не что иное как «разум», а «народам и нациям, по словам близкого к Достоевскому критика Ап.Григорьева, «возвращается их цельное самоответственное назначение, <...> разбит кумир отвечённого духа человечества и его развития».2 Чаадаев, Якушкин, Кюхельбекер, кн. В.Одоевский... да что! – по утверждению очевидца, «все, кто имел какое-нибудь желание быть наравне с просвещением века», грызли гранит германской философии: «Молодые люди привыкли отдавать себе во всём отчёт силлогизмами и презирать тех, коим силлогизмы сии были незнакомы; стали умничать, болтать и судить о том, чего не понимали».3
Вот она, традиция «трактирных» рассуждений «о вековечных вопросах»: «есть ли бог, есть ли бессмертие?» (213; 14); один шаг шагни от Шеллингова «Абсолюта», и «явится человеко-бог» (83; 15). Интеллектуальная интуиция, «поэзия», «творческий акт» философствующего и художничающего гения, вот что герр Шеллинг возвёл в одну из «степеней Абсолюта». Но ведь бесстрастия как не было, так и нет: «отдавать себе во всём отчёт силлогизмами и презирать тех, коим силлогизмы сии были незнакомы» означает дышать страстью; творить – художничая, воображая, без страсти не дано. Больше, ближе к проблематике «Братьев Карамазовых» и горячее: в Шеллинговой «теодицее» возникли проблемы свободы и происхождения зла, а следом – проблема «самораздвоения» Абсолюта на «Я» бесконечное и «Я» смертного существа. Тут-то, отчеркну – не у г-на Розанова, но у Шеллинга4 возникла идея «тёмного», прежде всего – наличия «тёмной природы» в Боге, иррациональной, «не-логичной» основы Его.
Впрочем, следует признать очевидное: Розанов перешагнул через Шеллинга, сделал фарсовый выбор в сторону «темноты» и навязал этот выбор читателю Достоевского, представив дело так, будто это герои Достоевского, прежде всего Иван Карамазов, решили главный свой вопрос «в сторону отрицательную» (65; 14).5 Чем Шеллинга и «похерил»: Маркс-то с Энгельсом дразнили Шеллинга «философом во Христе». Как уж это так у них получалось – Бог весть, но факт есть факт, и такого же, наверное, порядка, как суждение о «романном Христе» Алёше Карамазове.
***
Следующим в очередь героев-уновителей поступил Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770 – 1831), романтический культ героя, кстати говоря, начисто отрицавший. «Для лакея нет героя» – такую хлёсткую формулу швырнул он из своего стеклянного дома в окна буйных буршей и размеренно жующих бюргеров.
В русских столицах Гегель и гегельянство вошли в круг обыденного с 1830-х годов. «Объективный идеалист» Гегель, противник Канта и Фихте, утверждал, к примеру, что «всякое рождение и всякая смерть вместо того, чтобы быть продолжающейся постепенностью, есть, наоборот, перерыв такой постепенности и скачок из количественного изменения в качественное».6 При этом, в смерти, по Гегелю, дух разом «снимает» противоречия, над которыми ломает голову Иван Карамазов. Противоречие между бытием и ничто решается Гегелем так: исчезновение бытия и ничто друг в друге даёт «истину становления», потому, дескать, «царство законов есть спокойное отображение существующего или являющегося мира». Вот, кажется, оно – искомое бесстрастие! вот – образец «идеального философа» и «идеального философствования», вот – «прикосновение к мiру горнему и высокому» уновлённого Розановым Достоевского. Ближе к «идеальному бесстрастию»: Гегель полагал, что чистое бытие есть «чистая мысль», мысль безо всяких определений, и тем самым оно есть ничто, nihil. (Кстати, - бытие, ничто и становление – «триада» Гегеля, воспринятая им от Фихте.)
Действительно, Гегель, отрицавший для философа всякую революционность, т. е. всякий порыв, с неизбежной для такого движения чувственностью, почти достиг «чистого бесстрастия», но, увы – через страстное отрицание «чистоты». Потому – «объективный идеалист» есть человек по-своему верующий, а всякая вера – страсть. А и как иначе, если для Гегеля содержание искусства есть идея, а форма – чувственный образ. При том факте, что искусство, политика, экономика, мораль, исторические проблемы современной Гегелю (и вообще всякой) эпохи поставлены им в одну связку, «формальное» противоречие, что называется, налицо.
У Гегеля содержание религии и философии тождественны, различие лишь в форме: представление – в религии, понятие – в философии. Гегель преодолел Канта, выводившего, что догматы религии суть постулаты практического разума. Гегель «превратил» религию (Христианство) в род философии. Часть гегельянцев так это и приняла. Один из них, известный в достоевистике Давид Штраус с его «Жизнью Иисуса», высидел в своих креслах «младогегельянство», вполне логичное, как исход из Гегелевского «объективного идеализма», атеистическое течение в философии.
Тут-то «фрицевская» и пошла плясать. Грянуло уновительское слово Макса Штирнера (1806 – 1856), младогегельянца и, в один ряд с «философом во Христе» Фихте, «субъективного идеалиста» (как это ни странно), «пророка» анархии, отца «совершеннейшего эгоизма»:
«Meine Sache ist nicht das Göttliche nor das Menschliche, ist nicht das Wahre, Gute, Rechte, Freie usw., sonder allein das Memige, und sie ist keine Allgemeine, sondern ist einzig, wie Ich einzig bin. Mir geht nichts über Mich. - Моё дело не Божественное, а только Человеческое, не истинное, доброе, справедливое, свободное и т.д., а только лишь Моё, и это никакое не Всеобщее, а только единственное, как единственен Я сам. Ничто не превосходит Меня» (нем).7
Тут уже выход на сцену истории г-д Бакунина и Нитше недалёк, но разве кто дерзнёт с заявлением о «бесстрастии» этих персонажей и их научений?
***
Нечто новое прозвучало в «совершеннейшем эгоизме» и анархизме очередного уновителя немецкой философии Макса Штирнера? И да, и нет: подзабытый многими ко временам Штирнера Жан-Жак Руссо, в «Рассуждении о неравенстве», в XVIII веке ещё, сконструировал «естественного человека», который должен, в своём «неподвижном состоянии», «всегда быть готовым ко всякой неожиданности и носить, так сказать, всего себя с собою» [Выделил. - Л.].8 Круг замкнулся; попытка отыскать «идеального философа» вывела к фантастической фигуре «идеального дикаря», своего рода памятника человеку, истукана, шагу не смеющего ступить из своего «неподвижного состояния», чтобы не потерять хотя бы малую «часть самого себя», и тем самым наглухо запертого в самом себе (вспомните-ка детерминистскую легенду г-на Розанова о «гении» и его одиночестве).
Вот уж будет «неожиданность» – ожидая встречи с «тираном себя самого и природы», упрямо-страстно бегущим вперёд и вперёд по колесу дурной бесконечности прогресса, наткнуться на нечто самообездвиженное, на фигуру до странного знакомую, и, точно на мареве миража, еле колеблемую восходящим к небесам воздушным потоком. «Физиономист, вглядевшись в него, сказал бы, что тут ни думы, ни мысли нет, а так какое-то созерцание. У живописца Крамского есть одна замечательная картина под названием “Созерцатель”: изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лаптишках стоит один-одинешенек, в глубочайшем уединении забредший мужичонко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то “созерцает”. Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем он задумался, о чем он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, - для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит всё и уйдет в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и то, и другое вместе. Созерцателей в народе довольно. Вот одним из таких созерцателей был наверно и Смердяков, и наверно тоже копил впечатления свои с жадностью, почти сам еще не зная зачем» (116-117; 14).
Но примет ли, готово ли и способно ль принять человечество такого «идеального философа», каким известен, и каким более, наверно, не известен Смердяков, - Смердяков поджигатель и Смердяков скитник, спасающийся не от уголовного наказания за учинённый поджог, но спасающийся во Христе?
***
Наблуждавшись по лабиринтам «идеализмов», искатели идеальной, или истинной философии, любомудры страны святых чудес, кажется, сознали наконец, что всё приобретённое ими на путях человеческой истории, их сокровище, есть не что иное, как их собственное «Я». То самое «Я», с которого они начинали путь, твердя на разные лады и опутывая химерической казуистикой всё одну и ту же, сфинксову загадку: познай самого себя, познай как Декартову «мыслящую субстанцию», из формулы Сogito ergo sum. И как ни крути это «Я», как ни раскалывай его на «главные» и «подчинённые» части, как ни наводи на него лоск «чистоты», оно не желает выдавать своей неделимо цельной, непротиворечивой частицы, своего «зерна-атома»; из «Я», так или иначе, но проявится либо Образ для подобия, либо кривляка-марионетка на механическом шарнире, «а может быть, случится и то, и другое вместе».
Не удивительно, что именно в эту эпоху, эпоху переключения «общественного интереса» от идеала романтического героя к герою не героическому, к «маленькому», к «рядовому» человеку, явился пред публикой философ, помноживший «понятие» Бога на нуль, «научно доказавший», что религия – «тормоз развития» человечества, и больше «тормоза» – тупик. Речь о Людвиге Андреасе Фейербахе (1804 – 1872) и его «антропологическом материализме».
Фейербах решительно отверг Гегелевский, да и всякий вообще «идеализм»; он – материалист. Для Фейербаха человек есть «единственный, универсальный и высший предмет философии». Чтобы этому «уникальному существу» не стало в конце концов скучно, Фейербах изобрёл этику «туизма», по сути – одарил Робинзона Пятницей, догадавшись, что, поскольку «Я» не может быть без стремления к счастью, оно, это несчастное «Я», невозможно счастьефицировать без «Ты». Тут же, словно искра электрическая, на стремлении «Я» и «Ты» к общему на двоих счастью, «с необходимостью» возникает, по Фейербаху, «сознание нравственного долга».
Бесстрастен ли по видимости без-страстный, как не-верующий, Фейербах, а вместе с ним зовомые им субъекты – вдруг встретившаяся пара из уновлённых «совершеннейшего эгоиста» Макса Штирнера и «идеального дикаря» (или, может быть, всё же «дикарки») Жан-Жака Руссо? Но ведь это – пара смертных людей, и это – тот самый «геологический переворот», где «само собою, без антропофагии, падет всё прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое. <...> Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она на любовь загробную и бесконечную» (83; 15). Да из этакого-то «бесстрастия» моря и океаны страстей проливаются, пылающие, кровавые моря!
Историки философии твердят, что «антропологический материализм» Фейербаха половину шага не дошагнул до пределов социального материализма, и этот полушаг сделан был неразлучимой парой Маркс-Энгельс, одарившей человечество поэтически страстным «Манифестом» и надмiрным механицизмом критики мiра расчота и выгоды, страстного сооружения Нововавилонской башни на золотом фундаменте сухостойного «Капитала»...
Всё так, однако думается мне, что от Фейербахова «материализма» за квадриллион вёрст несёт немытостью «мамы-анархии», всё тем же Штирнеровым «субъективным идеализмом», потому, хотя бы, что в любой паре кто-то обречон играть маску главного персонажа, «человеко-бога», «инквизитора», а кто-то – поклонившегося своему божеству слабого бунтовщика. И ещё – проявился наконец в живой жизни и живом сознании математический образ, бинарная фигура: 01, 01, 01... Марксу-Энгельсу оставалось, в поднесённой Штирнером логике, набить мёртвую полость «закона» живыми душами, придать одинокой бинарности вид бесконечного, но быстро одолеваемого пути к рассчислимому «концу истории» – в «идеальном государстве» счастьефицирующего всех и вся коммунизма.
***
Закругляясь на второй части второго «Эпизода с понятиями», вплотную подобравшись к главному, пожалуй, на этом отрезке рассуждения, самое время обернуться к одинокой фигуре графа Михайлы Сперанского. Сперанский взят сюда, конечно, не ради одного забавного, к нему отнесённого словечка; он, признававшийся современниками за умнейшего и деятельнейшего человека Империи, был, бесспорно, «частностью и обособлением», но и выражал то общее, ту «сердцевину целого», без понимания чего и философских исканий той эпохи, и всего, может быть, XIX века в России и в Западной Европе, представить, наверное, невозможно.
Барон Корф утверждает, что «воображение и все помыслы» статс-секретаря Сперанского «были порабощены Наполеоном и политическою системою Франции». Да и сам Император, после заключения Тильзитского мира, «воротился в Петербург очарованный Наполеоном».
Сперанский орабел в Наполеоне не столько, наверное, в силу личных качеств вчерашнего «узурпатора», «выскочки», но вдохновившись созданной им «политическою системою» государством. В государстве Императора Французов Сперанскому почудился «готовый образец для подражания». «Строитель чудный» из страны святых чудес дал воображению Сперанского не мираж философских мечтаний об «идеальном государстве» и даже не чертёж с росписью «по новому штату», но нечто практически осуществлённое, не вполне, конечно, совершенное, но с претензией на то. Довести до совершенства проект Наполеона, реализовать вековечную мечту человечества, совлечь достигнутые корсиканцем «небеса» на русскую землю, устроить государство всеобщего мира, прогресса и счастья подвиг, к исполнению которого устремился Сперанский. Нечто хилиастическое, конечно, и нечто фаустианское в этой страсти прочитывается, но ведь оно и закономерно вполне. Барон Корф уверяет, будто Сперанский «говаривал, что великие люди разнятся от прочих тем только, что вышли из берегов и помешались на одной постоянной, хотя и не темной мысли, из берегов же выходят движением всякого сильного восторга, и тогда все в человеке покоряется этой мысли».
 Где мысль, там страсть, и наоборот портрет практикующего философа. Но он не полон. Первый человек Империи, обретший буквально силой мысли своей и дворянство и титул и положение, Сперанский делает своим девизом следующее: J'ai désiré de faire du bien, mais je n'ai pas désiré de faire du bruit, parce que j'ai senti que le bruit ne faisait pas de bien, comme le bien ne faisait pas de bruit.9
Не удивительна ли в кредо Сперанского калька с Мефистофелевой формулы, определяющей смысл девиза, столь откровенного, что любой недоросль на раз признал бы «своего» в любимце Императора, и любимец, наверное, замечательно хорошо сознавал что он выносит на своё знамя, для чего это делает и кому это будет понятно...10 Пройдёт немного времени, Сперанский будет обвинён в измене Отечеству, в службе «антихристу» Буонапарте, но доказательств измены не отыщут, и официального обвинения не последует, а само наказание ссылка, с последующим возвращением в службу, но на изрядно пониженной должности, встречено в обществе будет, по своей мягкости, с недоумением.
Знаки, те ещё знаки, и та ещё мысль, и та ещё страсть к устроению умышленного философами без-страстного, т.е. «справедливого» государства...

1 Дворянское сословие было настолько сильно стратифицировано, что даже высокое место по Табели о рангах не гарантировало открытых дверей в «высший свет». Примером могут служить графы М.Сперанский и А.Аракчеев, которым так и не удалось стать «своими» в аристократическом кругу, даже в силу «личной дружбы» Императора, исповедовавшего принцип «служба, а не порода». Ещё меньшее значение имели в этом случае высокие чины и графский титул «выскочек».
2 Ап.Григорьев. Литературная критика. М., 1967. С. 134.
3 См.: Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф.В. Булгарина в III Отделение. М., 1998. С. 293. А так же: «Можно сказать, что и энтузиазм, и накал споров “шеллингианцев” 1820-х гг. вполне сопоставим с тем, как проходили умственные искания у “идеалистов 1830-х гг.”, в частности, в кружке Н.В. Станкевича. Очень показательно и присущее кружку Полевого (в его собственном лице) “опосредованное”, “со слуха” восприятие философских идей, что потом будет характерно и для круга Станкевича (в частности, для В.Г. Белинского). Думается, что эти черты могут восприниматься, как типологические». - В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 168.
Известно, что Белинский до слёз поразил Достоевского тем, что ругал Христа «по матерному»; вероятно, тоже «со слуха» восприняв некоторые философические идеи.
4 Исследователи утверждают, что Шеллинг, в свою очередь, «позаимствовал идею «тёмного» (прямо говоря, спёр) у известного мистика Якова Бёме. Здесь-то, кажется, и сидит «лунный заяц» Розановского «тёмного знания», диаволов «высокий и горний мiр» именно здесь имеет шаткое своё основаньице.
5 А.И. Кошелев так описывал собрания молодых московских философов (в число которых входил и кн. В.Ф. Одоевский): «Немецкая философия и в особенности творения Шеллинга нас всех так к себе приковывали <...> вечерние беседы, продолжавшиеся далеко за полночь, <...> оказывались для нас много плодотворнее всех уроков, которые мы брали у профессоров. <...> Этим беседам мы обязаны весьма многим как в научном, так и в нравственном отношении» [Выделил. - Л.]. - Цит. по: В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 162.
6 Гегель. Соч., М., 1937. Т. 5. С. 434.
7 М.Штирнер. Der Einzige und sein Eigentum. Stuttgart. 1979. S.5.
8 Ж.-Ж. Руссо. Рассуждение о неравенстве // Ж.-Ж. Руссо. Собр. Соч. М., 2004. С. 717.
9 Я желал делать добро, но не желал делать шума, ибо чувствовал, что шум не делает добра, как и добро не делает шума (франц.).
10 Напомню, что Сатана «кошмара Ивана Фёдоровича» явился с «нетёмной» мыслью «когда-нибудь доброе дело сделать» (80; 15), он и Гёте читал: «Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я, может быть, единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра» (82; 15).
Достоевский, как-то вспомнив «петрашевскую старину», высказался в том смысле, что главный уновитель из кружка заговорщиков, Николай Спешнев был его «личным Мефистофелем».
И не более ли того удивительна в этом контексте фраза Сатаны, насмехающегося над Иваном: «Насчет этого даже целая задача: один министр так даже мне сам признавался, что все лучшие его идеи приходят к нему, когда он спит» (74; 15); и: «Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, “гремя и блистая”, с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном виде» (81; 15).

(12 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:duhov_vek
Date:February 3rd, 2014 01:27 pm (UTC)

Якоби и "якобы"

(Link)
*один шаг шагни от Шеллингова «Абсолюта», и «явится человеко-бог»*

Шеллинг о богочеловеке Христе, а не о человекобоге. Когда повзрослел. Русские мальчики шпарили по Якоби: не мыслить, а чувствовать! У них и "разум" был ничем иным, как чувством.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 3rd, 2014 01:35 pm (UTC)

Шаги и сцены

(Link)
Между Богочеловеком и человекобогом как раз один шаг - мгновенный сдвиг "геологического переворота": "Раз человечество отречется поголовно от бога (а я верю, что этот период - параллель геологическим периодам - совершится), то само собою, без антропофагии, падёт всё прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое" (83; 15).
Так Сатана пересказывает поэму Ивана "Геологический переворот".
О "разуме как чувстве".
Шиллер: «Человек играет только тогда, когда он является человеком в полном смысле этого слова, и только тогда является он человеком вполне, когда играет».
Со второй половины XVIII века и, как уверяют иные исследователи, до 30- годов века XIX повседневная жизнь носила ярко выраженный «театрализованный» характер, «образованное общество само по себе становилось произведением искусства». - Л.Гроссман. Пушкин в театральных креслах // Л.Гроссман. Записки д'Аршиака. М., 1990. С. 322-323.
В эту эпоху «всё эмоциональное содержание личной жизни, от колыбели до могилы, переливается в формы искусства». - Й.Хейзинга. Homo Ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 214-215.
«Выбор поведенческих образцов диктовался господствующими культурно-стилевыми направлениями, в первую очередь, классицизмом, актуализированным Великой французской революцией и наполеоновскими войнами. Популярности “античного образца” способствовало характерное для русского школьного воспитания внимание к античной истории и культуре». - В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 18-19.
Здравствуй, Поэт. )
[User Picture]
From:duhov_vek
Date:February 3rd, 2014 08:30 pm (UTC)
(Link)
"Прямым и непосредственным результатом моей беседы с Плехановым было то, что я на другой же день отправил томы Шопенгауэра назад в библиотеку и навалил у себя на письменном столе томы Фихте и Шеллинга".
(А.В. Луначарский вспоминает, как он пообщался в молодости с Г.В. Плехановым в ЦЮЮЮрихе)

Даниэла Стейла. Наука и революция. Рецепция эмпириокритицизма в русской культуре (1877-1910).
[User Picture]
From:likushin
Date:February 4th, 2014 12:35 pm (UTC)
(Link)
Замечательный факт. В ножки тебе, Поэт.
[User Picture]
From:duhov_vek
Date:February 5th, 2014 05:18 pm (UTC)
(Link)
И не за что. Я не то что бы всё время о тебе думаю, но про разные факты, нарытые на разных ресурсах, думаю: "вот это Ликушину б пригодилось!"
[User Picture]
From:likushin
Date:February 6th, 2014 08:50 am (UTC)
(Link)
Твоими молитвами. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 5th, 2014 05:48 pm (UTC)
(Link)
Очень понравился обзор философии,получилось у тебя прям как у Босха... страстно, страшно и "человеконенавистнически". Мастерски, одним словом)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 6th, 2014 08:51 am (UTC)
(Link)
Я, может быть, единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 6th, 2014 05:33 pm (UTC)
(Link)
Вот-вот, смесь Платона и Аристотеля) Задолго до немцев.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 7th, 2014 09:23 am (UTC)
(Link)
Верные имена. Без "Политики" Аристотеля и Платонова прожекта в этом деле не обойдётся: что немец без грека и рака в реке времени? :)
[User Picture]
From:duhov_vek
Date:February 9th, 2014 06:24 pm (UTC)
(Link)
Еще интересное:

"Спрашивание, по Хайдеггеру, это наша вера; перестав спрашивать на уровне, обозначенном этими параметрами, глубина, бездна, тайна, свобода, мы стало быть теряем и веру. [...]

Собственно только предельную нужду и свою нищету знает эта вера".

(В.В.Бибихин "Последние семинары"-2, "Нужда" (окт. 2004))
[User Picture]
From:likushin
Date:February 10th, 2014 11:13 am (UTC)
(Link)
Гм. Надо думать. Особенно о "предельной нужде и нищете".
Люблю думать.

> Go to Top
LiveJournal.com