likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

ВЫСоТа ПаДеНиЯ

… К нему шёл человек,
В котором всё нечеловечье было.
В.Жуковский
Свободы нет, есть освобождение.
М.Волошин
4.
Я иду к Розанову, я рядом с ним, я вхожу в подпольный кабинет, в беспотолочную каморку его сознания; я и есть, может быть, номерной «он» очередной последний Розанов нашего времени, высушенный и наколотый на «цифру», как подвергшийся воспитующей лоботомии для какого-нибудь там освобождения, например освобождения от «иллюзии» множественности мiров.
И вот я, как «номерной и последний Розанов», беру сошедшихся в трактире «Столичный город» двух младших братьев Карамазовых, Ивана и Алёшу, и раз за разом прокручиваю на мониторе фантастического некоего устройства их разговор, этот великий прелюд к грандиозной трагедии «Великий инквизитор». Мне уже известно, что только вышедший из университета Иван автор нескольких текстов, один из которых опубликован, и публикация вызвала живейший интерес в разных «лагерях»: клерикальном, антиклерикальном (т. е. «передовом»), а также в «критическом», где собрались самые «догадливые люди» нашего времени, сообразившие, что напечатанная «в одной из больших газет» (16; 14) «странная статья», этот широко и громко прозвучавший дебют, есть не что иное, как «дерзкий фарс и насмешка». О другом сочинении мне, как «Розанову», известно, что его не только «прочитали» в одном «высоком и горнем мiре», но и много чего понаговорили изумлённому автору (см. главу: «Чорт. Кошмар Ивана Фёдоровича»); известно мне и содержание этого сочинения и в общих чертах, и в некоторых деталях. И, наконец, - грандиозное полотно «Великого инквизитора», мучительное и завораживающее. Что ж? могу заключить следующее: автор определённо гениален; автор бунтовщик против «всего и вся», он живёт, или, по крайней мере, силится жить бунтом; автор, скорее всего, искренен и правдив в своих поэмах, где так много великих истин и великих же обличений; поскольку уже смелый дебют молодого человека получил широкий отклик в самых разных и даже противных один другому «лагерях», можно ни минуты не сомневаться, что и прочие его сочинения, пожелай автор открыться «читающей массе», вызовут не меньший интерес, отклик, жестокие споры, а с тем неминуемо и признание «здесь и сейчас», немедля и на века.
Дальше. Мне, как «Розанову», доподлинно известно, что некоторые попытки молодого дарования вынести часть своих парадоксальных воззрений на провинциальную публику прикончились злым анекдотом, хотя повод-то был к большему: Иван Карамазов во всеуслышание объявил, что злодейство, преступление, человекоубийство «не только должно быть дозволено, но даже признано самым необходимым и самым умным выходом из положения всякого безбожника» (65; 14).
Но чего мог ждать умный человек от уездных красоток барышень и молодящихся дам, от чиновников, поставленных блюсти Свыше установленный порядок, от либерал-лицемера дяденьки Миусова, наконец?
Ещё дальше. Мне, как «Розанову», известно, что этот автор, Иван то есть Карамазов, не спешит с публикацией самых своих отчаянных сочинений, больше того он опасается их записывать, а запоминает наизусть... В заучивании, конечно же, просматривается нечто болезненное, или заговорщическое, или и то и другое разом, но и всё же и прежде всего исключительность дарования торжествует, вне зависимости слышны или нет аплодисменты из зала, пуст этот зал, или битком набит.
***
Как «Розанов», я помню, что все эти презренные людишки «отвратительны и любви не заслуживают, у них есть и возмездие» (216; 14), и возмездие Ивана Карамазова именно в презрении к «читающей массе», а презрение в «душевном одиночестве». И уже совершенно как Розанов, я подвожу наконец: «И, между тем, потребность высказаться все-таки существует, - и здесь-то и лежит объяснение тех моментов встреч и глубоких признаний, которых еще за минуту нельзя было предвидеть и которые оставляют в собеседниках впечатление на всю жизнь».1
Розановские прилоги хорошо прочитывать, используя фокус, известный по тайнописи Леонардо, - через зеркало, в «обратной перспективе». Итак, Розанов «объясняет» вдруг возникшую у Ивана Карамазова (при встрече с братом Алёшей) «потребность высказаться»; «объясняет» явление «городу и мiру» великой поэмы «Великий инквизитор»; «объясняет», сначала «объяснив» самого Ивана, как великого , но непризнанного поэта:
«Всякий, кто носит в себе великий интерес к чему-нибудь постороннему, чтó с ним лично не связано, не может не быть искренен и правдив. Его мысль слишком сосредоточена на этом интересе, чтобы заниматься всем тем мелочным, чем обычно старается обставить себя человек, чтобы скрыть свою незначительность. От этого истинное величие всегда бывает так просто; и от этого же, конечно, оно никогда не получает при жизни признания, которое всегда достается ложному и потому драпирующемуся величию. Душевное одиночество, неразделенность своих мыслей есть только необходимое последствие этого положения вещей, и оно, в конце концов, обращается и в замкнутость, в нежелание делиться» [Выделил. - Л.].2  
Что за злое волшебство? Я прочитываю этот пассаж раз, другой и десятый, и не нахожу в нём Ивана. Иван объявлен, кто-то даже выведен под его именем к «читающей массе» чья-то тень, в чорном, но это не Иван Карамазов Достоевского. То обобщение, которое делает Розанов, «объясняя» Ивана и мотивы его откровений при встрече с младшим братом («всякий, кто»), не имеет в образе Ивана Карамазова ни нанометра опоры для тожества. Довольно ловко, но и нагло передёрнув карту, Розанов подаёт публике поддельного Ивана, самозванца, нечто иное и даже противное исходному, «архетипическому».
Розанов научает, что «всякий, кто (как Иван) носит в себе великий интерес к чему-нибудь постороннему, чтó с ним лично не связано, не может не быть искренен и правдив». Само-то по себе утверждение кривенькое: ну, как может быть в человеке великий интерес к чему-нибудь постороннему, чтó с ним лично не связано, если человек этот не уличный, мимохожий зевака, но буквально живёт этим своим великим интересом, всем своим существом связываясь с объектом интереса? С другого конца: если Розанов имеет в виду под «личной связью» нечто шкурное, именно «всё то мелочное, чем обычно старается обставить себя человек, чтобы скрыть свою незначительность», то это уж наверное не образец не только «истинного величия», но «искренности и правдивости». Но вот же говорит старец Зосима, обращаясь к Ивану с благословением его путей: «благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такой мукой мучиться, “горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть”» (65-66; 14). Несомненно великий интерес увидел в Иване прозорливый старец; несомненно личную связь, личную муку, но вовсе не от «постороннего», потому объект интереса, искания и мук Ивана в сердце его, как и то Царствие, о котором говорит Христос, как и то «жительство», о котором говорит Зосима...
***
Розанов «отрекается», в угоду своей тенденции, от обстоятельств романного бытия Ивана Карамазова, собственно даже быта: приехавши в Скотопригоньевск будто по зову брата Дмитрия, будто ради разрешения семейной неурядицы, а заодно и ради чумной любви к братовой «невесте», к этому чудовищу счастьефикации, Иван именно погружается в мелочное, с головою, и как бы забывает, до напоминания от Сатаны, что явился-то он в уездный городок за великим на встречу с заявленными Достоевским (на второй роман дилогии) таинственными «новыми людьми», которых Иван намеревался отговорить от брутальной «антропофагии», так как для успешного «геологического переворота» необходимо и достаточно «только разрушить в человечестве идею о боге» (83; 15). То есть Иван заворачивает по пути в Европу в Скотопригоньевск, имея желание поделиться своими мыслями, своими идеями, своими озарениями с кем-то другим, и эти другие вовсе не брат Алёша или отцовский лакей Смердяков, они «новые люди», их сколько-то много.
Розанов «не замечает» в Иване этого желания, Розанов спешит дальше, внушает читателю (своему, но прежде всего читателю Достоевского), будто «истинное величие никогда не получает при жизни признания», что признание «всегда достается ложному величию».3 Что в случае Ивана Карамазова Розановское «всеобщее правило» не работает, ясно из текста романа, и основания для такого вывода приведены выше. Но работает ли оно вообще, имеются ли в живой жизни достаточные основания для столь широкого, в абсолют, обобщения? Ведь здесь главное в «правиле» г-на Розанова, здесь объяснение «душевного одиночества», «замкнутости», отказа гения «делиться» с людьми результатами «великого интереса» и «великого искания».
Нет ни малейшего сомнения, что Достоевский разрабатывает в образе Ивана Карамазова Пушкинский мотив: «гений и злодейство две вещи несовместные», разрабатывает по-своему, кажется, и шире и глубже вскапывая бездны «истинного и ложного величий», и Розанов не может этого не понимать, сама тема «критического опыта» не позволяет ему такого рода вольности. Но если остановить взгляд на трёх этих фигурах Пушкине, Моцарте и самом Достоевском, разве возможно затрудниться с ответом на вопрос: неужели все они, уже при первых шагах на избранном поприще («как» Иван Карамазов), не получили того признания, которое, по Розанову, «всегда достается ложному величию»?
Череда риторически проверочных вопросов: велик ли и истинно ли велик Моцарт? была ли музыка для Моцарта чем-то «посторонним», неужто он, и верно, по Сальери Пушкинской трагедии «гуляка праздный»? испытывал ли Моцарт великий интерес к музыке? связан ли был Моцарт «лично» с музыкою? был ли Моцарт искренен и правдив в своём отношении к музыке? Ну, наверное же да! Да, да и да. Только так, положительно по всем пунктам, может и должен отвечать примерный присяжный заседатель настоящего разбирательства. Ровным счöтом то же ответится и на примеры Пушкина и Достоевского, поставь на место музыки литературу, поэзию: как иначе?
Но если всё здесь изложенное и впрямь таково, то есть факты верны, аргументы действительны и достаточны, тогда «необходимым последствием этого положения вещей», сам собою напирает вопрос: от эпизода к эпизоду нагромождаемые Розановым несусветности суть результат серии мелких и злых заблуждений, или осколки умысла, рабочие детали и элементы некой тенденции, которая, будь открыто её целое, откроет причину, мотив, механику перелицовки «поэмы» о Великом инквизиторе в «легенду» о нём? То есть вопрос ставится прямо, как на краю: заблуждается Розанов, или прямо лжöт? Но если Розанов и вправду умён до гениального (а он чертовски умён), то он скорее лжöт, чем заблуждается. Как это: ведь лгущий праведно не может быть не прав? Ну, и какое тогда может выйти «объяснение тех моментов встреч и глубоких признаний, которых еще за минуту нельзя было предвидеть и которые оставляют в собеседниках впечатление на всю жизнь»?
***
Определённо Розанов, используя обстоятельства встречи и разговора Ивана и Алексея Карамазовых, вообще «положение вещей» романа, на одной только формуле о «ложном и истинном величиях» совершает, по сути, свой, Розановский «геологический переворот»: отменяет «богов» Моцарта («Ты, Моцарт, Бог», и пускай это только тот Моцарт, что в одной из «маленьких трагедий»), отменяет Пушкина и Достоевского; косвенно утверждает посмертное «величие» Таинственного посетителя и «ложное величие» при жизни почитавшегося святым Зосимы, «на самом деле» только лишь «драпирующегося», только лишь «обставившего себя» «всем тем мелочным, чем обычно старается обставить себя человек, чтобы скрыть свою незначительность», то есть чуть не всю жизнь прозанимавшегося выслушиванием и наставлением глупых баб, дурных мужиков, пустых барынь и глумливых «старых шутов»; Розанов обращается к «героям своего времени», к новым и реальным «Иванам Карамазовым», к тем самым «нам», кому, в преступлениях, в злодействах, в бунте, в уединённой потайке, открывается бездна единственного для них «горнего и высокого мiра»; Розанов подтверждает Сальерову «догму»: Все говорят: нет правды на земле. / Но правды нет и выше. Для меня / Так это ясно, как простая гамма...
Наконец, Розанов буквально объявляет своим «всеобщим правилом», что «мы», какие бы великие дела не совершили, никогда не получим прижизненного признания; что всегда такое признание является метой «ложного величия»; что все получившие эту мету суть «ложные боги», без разницы будь они музыканты, поэты, художники, философы, или власть предержащие, цари и начальники; что «истинное величие» открывается чрез преступление черты, через бунт, через смерть в возвышении над толпой, над «безотчотной» массой, над жизнью, из уединённого подпола к «горнему и высокому мiру»...
Приходится повторить, из прежде набитого: Розанов ставит опыт над читателем Достоевского, критический во всех возможных смыслах опыт; он как бы забывает (сплошь и рядом) не только романную действительность, но и подлинную «живую жизнь»; он то и дело, от раза к разу втаскивает читателя, буквально с выдиранием мозга, в современный этому читателю, но ещё пока  трудно различимый за пологами привычного покоя мiр начинающейся катастрофы. Читатель озирается, трёт воспалённые глаза и не может понять: да право, тот ли это мiр, или нет; что это за вселенная, что за планета, что за город, и где, наконец, в нём мои улица и мой дом родной, где мои близкие, мои знакомые, родные?..
И читателю даётся ответ: «С этого, с этого надобно начинать о слепцы, ничего не понимающие! <...> само собою, без антропофагии, падет всё прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни всё, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своей и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную... ну и прочее, и прочее в том же роде» [Выделил. - Л.] (83; 15).
Одним словом премило!
***
И кому, скажите на милость, взбредёт на ум сличать голос г-на Розанова с надтреснутым баритоном «известного сорта русского джентльмена, лет уже не молодых», предавшего огласке некоторые подробности одной вовсе уже, казалось, позабытой поэмы Ивана Карамазова; кому достанет упрямства корпеть над сверкой, буквально по букве и духу, слов Достоевского и слов первого в ряду «критических экспериментаторов» над ним; кто припомнит, что этот-то славный у нас «экспериментатор» и парадоксалист, уверял, разбирая сцену третьего, и последнего, свидания Ивана с Смердяковым, будто первый, «как известно, жалуется на посещение его бесом», а последний «говорит о Провидении, о посещающем его Боге»? 4 Кто полезет доставать с книжной полки Достоевского с Пушкиным, чтобы прочесть и сравнить следующее:
Смердяков: « - Никакого тут призрака нет-с, кроме нас обоих-с, да еще некоторого третьего. Без сумления, тут он теперь, третий этот, находится, между нами двумя. <...> Третий этот бог-с, самое это провидение-с, тут оно теперь подле нас-с, только вы не ищите его, не найдете» (60; 15);
Моцарт: Мне день и ночь покоя не даёт / Мой чорный человек. За мною всюду, / Как тень, он гонится. Вот и теперь / Мне кажется, он с нами сам-третей / Сидит. 5
Достанет ли сил прошедшему через Розанова сохранить душевное спокойствие на вынужденном признании тожества нет, не Моцарта и Смердякова: последний только, кажется, гениально мутное и кривое зеркало измученного «высоким и горним» Ивана; но тожества «Провидения» и «Бога» Василия Розанова с «чорным человеком» Пушкина, с Сатаной Карамазовских кошмаров Достоевского; достанет ли сил, уточню, разодрать живую связь жизни и литературы, «мистики» и «реальности»?
Есть, оговорю особо, в практике договорных, правовых отношений норма, по которой недействительность одного положения из некоего набора положений не отменяет целого их. То есть ложь г-на Розанова в том или ином месте его «легенды» не отменяет, возможно, правду целого, именно для Розановского читателя правду. Проблема: а есть ли, вообще, целое её, этой «легенды», или она вся так и слеплена Големом, монстром Франкенштейна из ловко перемешанного множества половинок и осколков: правд, лжей, ошибок, откровений?
Но об этом, как и кое о чём другом – через время.

1 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 88.
2 Там же. С. 88.
3 Походя замечу, что «истинное величие» далеко не всегда «просто», а сплошь и рядом совершенно наоборот (если, конечно, в деле об «истинном величии» допустимы «сплошь и рядом»).
4 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 79-80.
5 Напомню и ещё один замечательный момент, именно когда «чорный человек» впервые является в великой трагедии.
Моцарт: Человек, одетый в чорном, / Учтиво поклонившись, заказал / Мне Requiem и скрылся. Сел я тотчас / И стал писать – и с той поры за мною / Не приходил мой чорный человек.
Tags: Великий инквизитор
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…