?

Log in

No account? Create an account
ВЫСоТа ПаДеНиЯ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

December 11th, 2013


Previous Entry Share Next Entry
02:57 pm - ВЫСоТа ПаДеНиЯ
Vir bonus dicendi peritus (лат.).
Tout cela doit rapporter (франц.).
Vous comprenez? (франц.).
3.
«Двуликий» Розанов, изумлявший публику тем, что исхитрялся «эсерничать» и «черносотенничать» одновременно, пишущий «во всех направлениях» с обеих, что называется, рук (замечание Зинаиды Гиппиус), именно с «Легенды» и «пошöл» в «читательской массе» – поднявшись над нею надёжно спрятанным в ворохе казуистин маленьким своим, начальным преступленьицем, застукал козлячьим копытом по головам, по сердцам и душам, и триумфально доцокал до postроений «Бесконечного тупика» последнего времени.
Замечательный в своём роде образец пересмешника всего и вся, Мефистофель в Гётевом «Фаусте», выразил бы суть Розановского делания, верно, так: «Ну вот, мы вновь на той грани остроумия, за которой человек теряет рассудок».1 Наколдованные г-ном Розановым призраки некогда мерещившихся Достоевскому духов-марионеток вновь и в другой раз проявились в морозных небесах умышленного Санкт-Петербурга – заликовали, хохоча и кривляясь, над насмерть разодравшими «всечеловека» разведёнными мостами, запрыгали, топоча по намерзающим столбам дымов, брызжа угольями-искорками из печных топок на простые полы обывательских квартир, в паркетные навощенности особняков, на дворцовые бликующие мраморы:
Einst hatt ich einen schönen Traum;
Da sah ich einen Apfelbaum... 2
Иван Карамазов презентовал упоённую «яблочным делом» (как сидром) публику так: «... они отвратительны и любви не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели яблоко и познали добро и зло и стали “яко бози”. Продолжают и теперь есть его» (216; 14). Дерзнувший на побег из серой шинельки Акакия Акакиевича в блескучее домино Парадоксалиста г-н Розанов мог ли судить о «безотчотной», «несознающей» публике иначе – противно принятой им личине образца?
«Как это сделалось, - гвоздит г-н Розанов, - что самое интересное очень скоро стало у нас самым неинтересным – об этом произнесет свой суд будущая история. Несомненно только, что умственный индифферентизм, равнодушие ко всяким вопросам никогда еще не было так беззастенчиво, как в подрастающих на смену нам поколениях». 3
Кто ж из ныне живущих, из своего опыта, через сто с лишком лет после г-на Розанова, возразит? Смеюсь, и поди разбери, чему именно: только это-то во все времена и несомненно, Василий Васильевич!4  
***
Столь же несомненно, как и то, что «мы», поднятые г-ном Розановым на недосягаемую для «подрастающих поколений» высоту, есть сверстники его, те самые «оригинальные русские мальчики», которые, встречаясь по неожиданным углам, дерзко брались и карты звёздного неба по-своему, против немецких профессоров, переиначивать, и, разумеется, решать «вековечные вопросы», берясь за них то с одного, то с другого «конца», а то и с обоих «концов» разом. Как сам г-н Розанов. 5
Подправив Достоевского (а с ним и Зосиму, и «агиографа»-Алёшу) в цитате о том, что «многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высоким», Розанов тем самым совершил свой выбор, взялся за один «конец» вековечного «русского дела», направляя подсознание «безотчотного» читателя к одному из «множественных» мiров – мiру «высокому», но не высшему, мiру, открывающемуся исключительно для сознающего, умышленного преступника. Тем самым Розанов выделал из старца Зосимы проводника к этому мiру, хранящего (и вдруг открывающего) некое «тайное знание» о путях к «постижению вещей». Приснится такое – не поверишь ведь: Зосима, по г-ну Розанову, новая тень Дантова Вергилия, парадоксально, парадоксальнее, чем у Гёте, выводящая преступника, как правило убийцу (речь ведь о героях Достоевского), спиралью адовых кругов прямиком в «небеса», откуда ничто не открывается и не может открыться, кроме высоты падения... 6  
Сделав свой выбор и поставив читателя пред «фактом» единичности «мiра иного», Розанов, между прочим, в дальнейшем вольно, как ни в чöм не бывало, частит «мiрами иными» в первозданной, по Достоевскому, множественности их, тем самым как бы демонстрируя, что всякий может сделать описку, ведь: кто без греха? Но и, тем самым, он очевидно прячется от вероятности появления наивного какого-нибудь мальчугана, вроде того, что так славно мелькнул в сказке о «новом платье короля», потому этот-то мальчуган может запросто, на голубом, что называется, глазу, спросить, подёргивая «неловкого» г-на Розанова за фрачную фалду:
- Дядь, а дядь, а что такое хорошо и что такое плохо, когда вы сами-то, как маленький, голышом разгуливаете, а все вокруг заходятся от восторга покроем и кружевами высокого вашего, чуть не королевского камзола?
Г-ну Розанову есть чем ответить назойливому и неуместному вопрошателю, замыслившему, очевидно, вырасти из «умственно индифферентных» русских мальчиков в дотошные «немецкие профессоры», которым, известно, во всякой не к месту проставленной запятой или дурно мытой тарелке всякий-то раз мерещатся «мiровые катастрофы» и «синедрионские заговоры». Видите ли, милстидарь, - отдуваясь, скажет в своё оправдание г-н Розанов, - это мне кухарка суп нехороший давеча сварила, с грибками немытыми, а я, не глядя, откушал, отчего и выскочила заковыка вроде «казнить нельзя помиловать», и то, братец: чорт попутал, но в прочем-то я силён! или – сúлен, это как тебе будет угодно...
***
Розанов пишет «опыт критического комментария» к Достоевскому, к его последнему роману, к поэме «Великий инквизитор»? И да и нет: Розанов ставит опыт над читателем Достоевского, критический во всех возможных смыслах опыт; он как бы забывает (временами) романную действительность, романную «живую жизнь», он втаскивает читателя, буквально с выдиранием мозга, в современный этому читателю мiр. Это и хорошо, но это же, применительно ко всякому «критическому опыту», называется, грубо говоря, выдёргиванием из контекста (как minimum). Вот один только момент, из «положительных»: как бы спрашивая – «отчего мы так понимаем верность изображенного душевного состояния преступников, хотя сами не испытали его», и отчего, «вдруг упав среди окружающих людей на всю его высоту, преступник в каком-то одном отношении, напротив, поднимается над ними всеми»,7 Розанов даёт непереходимую, Фаустову, Хома-Брутову магическую черту: здесь мы и наш преступник, преступник из нас, а там, «в подрастающих на смену нам поколениях», другие, чужие, сторонние, «безотчотные», «они», «умственно индифферентные», едва ли не «не-русские»; здесь, в этом моменте, Розанова легко, кажется, понять: его поколению принадлежат участники дела 1 марта (1881 года), цареубийцы: Желябов (1850 г.р.), Кибальчич (1853 г.р.), Перовская (1853 г.р.), Михайлов (1859 г.р.), Рысаков (1861 г.р.). Это поколение преступников, и именно таких, в которые Достоевский выводил своего Ивана Карамазова (как теоретика «геологических переворотов»), а следом за Иваном – его «усовершенствованную версию», брата Алёшу, уже не только теоретика «человекобожества», но и практика, практика прежде всего, во главе пестуемой им «боевой секты» мальчишек-«социалистов»8...
Напомню: Розанов публикует «Легенду» в десятую годовщину и смерти Достоевского, и цареубийства; но что он отмечает, безусловно, многослойным «пирогом» своего текста, - первое или второе, или – и то, и другое разом, с «обоих концов», с «двух рук», одновременно и «черносотенничая», и «эсерничая»? (Тут, именно в терминах, кажется, анахронизм, однако смысл-то верен.)
***
Розанов задаётся двуединым и обоюдоострым вопросом, глубины которого пронизывают всего человека, вопросом, ради ответа на который Достоевский буквально по лезвию бритвы в текстах своих и в живой жизни хаживал, и что же? Пробравшись к финалу Розановского рассуждения, к ответу, читатель получает пущенный ему в спину камень: сначала был ответ, после выстроился вопрос, и оба они, ответ и вопрос, - вне беспредельных пределов Достоевского, его последнего романа и поэмы «Великий инквизитор»; а это – дурная шутка, жестокая обманка шулерской игры, той игры, когда ставка больше, чем «всё». Вот он, припасённый у Розанова ответ, распространённый настолько, что даже последний дурак догадается: нечто одно неспрятываемое необходимо нужно спрятать, а другое, напротив – выпятить, выставить на тёмный свет:
«... не совершенно ли ясно, что у нас есть какое-то средство оценки, имея которое мы произносим свой суд над правдоподобием в изображении того, чтó должно бы быть для нас совершенно неизвестным. Не очевидно ли, что таким средством может быть только уже предварительное знание этого самого состояния, хотя в нем мы и не даем себе отчета; но вот другой изображает нам еще не испытанные нами ощущения, - и в ответ тому, что говорит он, в нас пробуждается знание, дотоле скрытое. И только потому, что это пробуждающееся знание сливается, совпадая, с тем, которое дается нам извне, мы заключаем о правдоподобии, об истинности этого последнего. <...> Этот странный факт вскрывает перед нами глубочайшую тайну нашей души – ее сложность: <...> в ней есть многое, чего мы и не подозреваем в себе, но оно ощутимо начинает действовать только в некоторые моменты, очень исключительные. <...>. С преступлением вскрывается один из этих темных родников наших идей и ощущений, и тотчас вскрываются перед нами духовные нити, связывающие мироздание и все живое в нем. Знание этого-то именно, чтó еще закрыто для всех других людей, и возвышает в некотором смысле преступника над этими последними. Законы жизни и смерти становятся ощутимыми для него, как только, переступив через них, он неожиданно чувствует, что в одном месте перервал одну из таких нитей, и, перервав – как-то странно сам погиб. То, чтó губит его, чтó можно ощущать, только нарушая, - и есть в своем роде “иной мир, с которым он соприкасается”; мы же только предчувствуем его, угадываем каким-то темным знанием» [Выделил. - Л.].9  
Продолжая практику «перевода» с медиумического (Розанов ведь «читает невысказанные мысли» Достоевского) на ординарный русский язык, следует подвести, учитывая «обратную логическую последовательность» писаний Розанова:
а) всякий человек есть грешник, это данность, признаваемая и «пропагируемая» Церковью; «лучшее» поколение – «наше»; всякий человек «нашего», «лучшего» поколения есть потенциальный преступник, преступник против Бога и власти, отце- и цареубийца, «человекобог»;
б) в силу этой «потенции» этот «наш» человек способен, «каким-то тёмным знанием», угадать тот высокий и единственно возможный к открытию ему, как потенциальному, таящемуся преступнику, «иной мiр», мiр «странно» погубительный, но соприкосновение с которым «возвышает нас» над стадом «безотчотных» и «умственно индифферентных», открывает Истину – «законы жизни и смерти»;
в) именно это «сокровенное знание» долгие годы таил, «опасаясь читательской массы», Достоевский, и, если рисковал высказать самый краешек этого «знания», то только лишь под флёром иронии и непременно от лица «отрицательного» героя (например, Свидригайлова); но в «Братьях Карамазовых», возможно, предчувствуя скорый конец, дал себе последнюю волю и открылся – под маской положительного персонажа, образцового Православного монаха, старца Зосимы, и как бы совершенно безо всяких сомнительных, подлежащих изъятию (как ликвидации) «философов»;
г) пророчество Зосимы, раскрывающие «тёмное знание» всякого из «таинственных посетителей» мiра сего, непременно сбудется («бýди, бýди!»), именно в силу такого единомыслия старец даёт благословение «отцеубийце» Ивану Карамазову, в котором свершилось, пускай только в «кошмарном» бреду, вскрытие «духовных нитей, связывающих мироздание и всё живое в нем»; такова, «по Достоевскому», Церковь Будущего, в которой, единственной, «даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высоким».
Отчеркну: «правдоподобие» и «истинность» как бы походя уравнены Розановым, сведены к тожеству, но это разные и розные понятия. Точно так, как бы походя, Розанов свёл к одному «целому» выведенного гением казуистики Иваном Карамазовым убийцу и анти-Христа («Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, - справедливая христианская церковь»), и Зосиму, и в лице старца – Третий Рим, «Православную Русь», вообще – Христианство.
***
Как-то, на порционной подаче опуса «Убийца в рясе», замечено было, что, дескать, двоим, только двоим, на сгибе XIX и XX веков, Бог дал силы и талант спасти дело Достоевского, вообще «русское дело», но эти двое «заигрались в куличики»; имена их – Василий Розанов и Лев Шестов; и оба они, зарывшись в амбивалентности метафорических ответов на «вызовы времени», обрели лишь высоту падения, подняться из неё, увы, не успев: сами не успели, не то что других вынуть! Словно чорт наплевал в глаза этим «серебряновековым» людям – наплевал, а подал «брением»; они и видели, а различить не имели сил. Мережковский этому-то видению без различия дал яркий пример: пытая себя на совершонном Петром Великим сыноубийстве, подвёл, что оно «страшно главным образом не несомненною преступностью, а сомнительною, и все-таки возможною правотою, невинностью сыноубийцы».10
Как, играя на поле мрака, остаться в белых одеждах? как, повторю, совершив рассудочную ошибку и навязав её другим, читающим, мыслящим, чувствующим, остаться самому вне душевной порчи и не заразить ею этих самых других? Возможно ли разделение: пускай одно слегка подпачкано, зато другое девственно и безгрешно чисто?..
Такого рода вопросы лишь на бегло-отстранённый взгляд могут показаться «риторикой» (чем меня, кажется, попрекнули на одном из эпизодов вольно текущего  рассуждения); но эта кажимость – обманка, потому – стóит коснуться «риторической указкой» оголённого нерва живой жизни, и «риторика» набирает плоть, страшно до ужасновений оживает, и из жизни живых не уйдёт, может быть, никогда, потому этот «призрак» есть и тело смертное, и выведенная на межмiрный разрыв душа.
Вот, казалось бы, затеял чудак Ликушин очередной отвлечонно-теоретический балаган вокруг очередного текста, который снова и в другой раз «все знают», и который никому, кроме, может быть, считанных по пальцам таких же и бóльших ещё чудаков, совершенно не интересен, как не нужен; и, разумеется,  «всем нам» давно известно, что «теория суха», а риторика при ней вовсе пустое место. Но вот что скажу: и капли мокрого снега бывает довольно, чтобы пошла рябью невозмутимая, казалось бы, занавеска между «мiрами иными», и чтобы проклюнулась в ней глумливая физия памятного джентльмена, и чтобы джентльмен тот, слегка кривясь да позёвывая, вдруг и невпопад брякнул:
- Пуста риторика, мой друг, но Древо Жизни вечно зеленеет!
Именно – то самое Древо, с яблочками. Для отвратительно, по Ивану Карамазову, легковерных людей. Для слабых бунтовщиков, настолько увлечонных «насущным», что открыли, по чьему-то игривому слову, Небеса во Аде, а силу Света объявили силой темноты. Вот ведь, пламенный выкрест Шестов, пустым пескариком клюнувший на «прямые истины» идеолога русского бесовства, подпольного эсера и легального витии Михайловского, утвердил же «истинность» Розановских двоемысленных лабиринтов: «... люди были настолько легковерны, что <...> простили Достоевскому страшную философию Ивана Карамазова. Во всей русской литературе нашелся только один писатель, Н.К.Михайловский, почувствовавший в Достоевском “жестокого” человека, сторонника темной силы, искони считавшейся всеми враждебной. Но даже и он не угадал всей опасности этого врага. Ему показалось, что стоит только обнаружить “злонамеренность” Достоевского, назвать ее настоящим именем, чтоб убить ее навсегда» [Выделил. - Л.]. 11   
Кто-то и теперь отмахнётся: дескать, «писать с двух рук» – не «палить с двух стволов», не убьёшь. Оспорю: ещё как убьёшь, именно что «навсегда»; и не только человека какого-нибудь убьёшь, частное, так сказать, лицо, но миллионы и миллиарды жизней и душ, целую Вселенную, может быть, убьёшь; и никем, во множественности мiров, сколько известно ординарному человеку Ликушину, губительная сила слова не была отменена и, до скончания веков, отменена не будет.12 Но, впрочем, об этом, как и о некоторых деталях и частностях очередного эпизода с «высотой падения», в их развитии, в другой раз, через время.
Vous comprenez?..

1 См.: Гёте. Фауст. Часть первая. Сцена «Пасмурный день. Поле».
2 Прекрасный сон явился мне, / Я видел яблоню во сне... (так напевает Фауст, вытанцовывая в Вальпургиеву ночь с молоденькой ведьмой; пер. с нем. О.Тарасовой).
3 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 86.
4 Ср.:  Гёте. Фауст. Часть первая. «Вальпургиева ночь», реплика «Автора»: И кто возьмёт и манускрипт прочтёт / С глубоким, мудрым содержаньем, / Теперь-то только молодёжь живёт / Без мер завышенным самосознаньем! (пер. с нем. О.Тарасовой). Ср. с тем же, в переводе Н.Холодковского: Кто книгу с мыслью умной и благой / Теперь у нас читает, в самом деле? / Нет, молодёжь до дерзости такой / Дошла теперь, как никогда доселе!
5 Родившийся в 1856 году, Розанов по праву относил себя к поколениям, представленным в «Братьях Карамазовых»: Достоевский позволил себе некую временную условность; действие романа схватывает (как соединяет) промежуток с середины 1860-х по середину 1870-х годов.
6 Для не успевших ободнять в «умственном индифферентизме» нашего времени, напомню, что одно из заглавных мест «русской критики» на последний роман Достоевского провозглашает «праведность» Таинственного посетителя (из воспоминаний Зосимы) – преступника, убийцы, губителя невиновных, переделавшегося в благотворителя, открывшегося, в конце концов, в своём преступлении «обществу», но не покаявшегося в Церкви, пред Богом; превозносимого по смерти этим самым обществом (и даже священником, в надгробном слове) и ставшего причиной первого «позора» будущего старца, тогда ещё отставного офицерика именем Зиновий. Напомню ещё, что не только романный поп, фантом, что называется, безмозглый, но и многие из вполне реальных, «умствующих» священнослужителей, вослед нашим «академикам», проповедовали и проповедуют сугубую чушь и ересь, твердя, что, дескать, праведен Таинственный посетитель, нераскаянный убийца, готовый, ради сокрытия преступного прошлого, и Зиновия-то, частным, светским образом принявшего его частную, светскую «исповедь», насмерть прибить.
7 Участники дела 1 марта действительно «поднялись» над публикой – на эшафоте и в петле виселицы. Поднялись и пали: казнь была публичной, позорной для казнимых. Стоит упомянуть и такой факт: Михайлов дважды срывается с перекладины, его три раза сряду подвергли повешению, и только на третий смогли казнить до смерти.
8 Ср.: «Отвергая атеизм, Достоевский в “Братьях Карамазовых” заявляет, что атеизм ближе к истинному христианству, чем наивная вера, не прошедшая через “горнило сомнений”. Он говорит об Алеше Карамазове и его поколении, что представители этого поколения (да и сам Алеша) равно могли бы стать и ревнителями подлинной веры и революционерами-народовольцами. И Алешу, как мы знаем, романист хотел провести через оба эти полюса» (Г.М. Фридлендер. Диалог в мире Достоевского. В: Достоевский и мировая культура. №1. Часть 1., 1993. С. 86). «Свидетельства вдовы писателя о плане продолжения “Карамазовых” дополняются двумя рассказами А.С.Суворина. Вскоре после смерти писателя Суворин писал: “На продолжение своего «Дневника» он <Достоевский, - Ред.> смотрел отчасти как на средство <...> завязать узел борьбы по существенным вопросам русской жизни. Все это теперь кончено, кончен и замысел продолжать “Братья Карамазовы”. Алеша Карамазов должен был <...> явиться героем, из которого он хотел создать тип русского социалиста, не тот ходячий тип, который мы знаем и который вырос вполне на европейской почве» (Незнакомец [А.С.Суворин]. Недельные очерки и картинки. О покойном. НВр, 1881, 1 февраля, № 1771). Более подробно Суворин изложил замысел Достоевского в своем дневнике. Он вспоминает здесь о встрече и беседе с писателем в день покушения Млодецкого на графа Лорис-Меликова 20 февраля 1880 г., во время которой Достоевский, еще не знавший в тот момент о покушении, но взволнованный другими террористическими актами народовольцев и процессами над ними, “сказал, что напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду, и в этих поисках, естественно, стал бы революционером...”» (А.С.Суворин. Дневник. М. - ПГр, 1923, стр. 16)» (485-486; 15). «Сообщенные Сувориным, со ссылкой на рассказ Достоевского, сведения корректирует и дополняет <...> появившаяся при жизни писателя газетная заметка. Здесь говорилось: “... из кое-каких слухов о дальнейшем содержании романа слухов, распространившихся в петербургских литературных кружках, я могу сказать <...> что Алексей делается со временем сельским учителем и под влиянием каких-то особых психических процессов, совершающихся в его душе, он доходит даже до идеи о цареубийстве...” («Новороссийский телеграф», 1880, 26 мая, № 1578, «Журнальные заметки», подпись Z)» (486; 15).
9 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 83.
10 Мережковский Д.С. Л. Толстой и Достоевский: Жизнь, творчество и религия. Ч. 1 и 2 // Мережковский Д.С. ПСС. В 17 т. СПб.,- М., 1912. Т.7. - С. 113.
11 Лев Шестов. Философия трагедии. М., 2001. С. 222-223.
12 Одним из примеров губительной силы слова, художественного слова, гениально выведенного, может служить Гётев «Вертер»: читающие Европа и Россия откликнулись на этот текст «эпидемией» самоубийств, да настолько, видимо, сильной, что и на исходе XIX века Достоевский говорит об этом, ставя в один ряд с самым «текущим», живым, сейчасным, болящим.

(4 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:December 11th, 2013 04:44 pm (UTC)
(Link)
Можно сказать, что Розанов - истерик, и его цель - привлечь к себе внимание, как у всех истериков. Он нашел такой способ излагать свои мысли - парадоксально, причем парадокс этот за гранью не только добра и зла, но и истины и лжи. Прикольно же!
У него есть "О понимании"... так вот там как раз, парадоксов там еще не много, вся его методология и описана, он считает, что цель истории - счастье человека, обычный такой кухаркин идеал. А с Христом ему неловко и неуютно, он вообще считал, что христианство с человеческой природой несовместимо. Такой вот Розанов "интересный зверек" - няшечный и мимимишный - ну что с него взять? Истерика лечится легче всего отсутствием внимания.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 12th, 2013 07:36 am (UTC)
(Link)
можно ещё сказать, что Розанов - кавайный зверок, для полноты картины кухаркиного щастя. Но закрыть на Розанова глазки, как избыть его? Вряд ли из такого что дельное выйдет. Да и в настоящем моём балагане г-н Розанов фигура служебная. Потому - продолжу испытание, пускай оно и вовсе лишено "смысла", для публики.
Вчера имел удовольствие понаблюдать действо одного книжного-антикварного аукциона, где лоты порой уходили за миллионы, в считанные минуты подрастая в цене не в разы, а в десятки раз. Занимательное, конечно, и даже поучительное зрелище, но поминаю его только с одним: была в аукционе одна книжка, которую я просто прохихикал, а зря, потому один только заголовок давал ей в стоимости больше, чем вся она весит. А заголовок такой: "Штандфусс, М. Жизнь бабочек, их ловля, воспитание и сохранение. Руководство для собирателей".
Вот никогда в жизни не допёр бы до таких высот: бабочек, оказывается, мало уловить, их, для сохранности, нужно ВОСПИТАТЬ. Бабочек безмозглых - вос-пи-тать, а после уже засушить и наколоть.
Изойду тоской, пока не отыщу и не приобрету и не узнаю наконец, в чём секрет герра Штандфусса; возможно, он поможет мне и с Розановым, и с самим собой разобраться. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:December 12th, 2013 07:55 am (UTC)
(Link)
Розанова читать интересно - вот в ракурсе как раз воспитания бабочек, это да... и понять - как такое вообще жило и крыльями махало, откуда взялось, и главное, сознавало что, что именно осознавало. Я бы очень хотела живьем встретиться с Розановым, а ты говоришь - книжка... Хотя Штандфусс - редкость, красивая очень, там такие картинки - ах! и как питать и вос-питать бабочек - очень медитативно, да и вообще, думаю, это у тебя набоковское - "мы гусеницы ангелов" :)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 12th, 2013 08:00 am (UTC)
(Link)
Набокова для меня много: я ещё помню, что человек выше ангела. )

> Go to Top
LiveJournal.com