?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

March 7th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
12:31 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик. Поражение духа (эпизод второй)

 

Разве ты не знаешь? разве ты не слышал, что вечный Господь Бог,

сотворивший концы земли, не утомляется и не изнемогает?

разум Его неисследим. Он дает утомленному силу, и изнемогшему

дарует крепость. Утомляются и юноши и ослабевают, и молодые

люди падают, а надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут

крылья, как орлы, потекут – и не устанут, пойдут – и не утомятся.

Исаия. 40, 28-31

 

Всю-то жизнь свою он падал и восставал, падал и восставал, - успевая, и всякое-то из его падений было «последним». Ответь себе, Читатель: где грань между действительностью и представлением о ней? Существует ли она вне тебя?..

В 1871 году, в одном письме Достоевский припомнит правду: «Я воротился в октябре с начатым за границей романом “Преступление и наказание”» (211; 29.I)*.

Помнишь, Читатель, расплывчато-многообещающее из сентябрьского, 1865 года, письма Достоевского к Каткову: «... теперь оканчиваю. <...> Работы остается еще недели на две»? Достоевский лгал – лгал во спасение себя и, осмелюсь предположить, в наше с тобой, Читатель, спасение: не солги он тогда, не доверься его лжи «тщеславный и мстительный человек» Катков, как знать, может и мир пошёл бы иной стезёй? Чудо, истинное чудо...

Мистический корабль с именем «Петербург» взрезает декабрьские торосы на льду Финского залива, входит в зиму, застывает, окутанный мутно-морозной дымкой; за окном квартирки Достоевского в этот сумеречный час тёмно-синяя мгла, он набрасывает черновик письма к издателю своему Каткову: «Извините, что вдаюсь в большие откровен<ности>. Я верил всегда, что Вы человек благородный, хотя и не имею удов<ольствия> знать Вас лично как человека <...> Обращаюсь к Вам как литератор к литератору и прошу Вас вникнуть в мое положение. <...> Клянусь Вам, что ровно половину м<оего> врем<ени>, а может и больше, я теряю в хлопотах в приискании денег и в дурном расположении духа...» [Выделение моё. - Л.] (145; 28.II).
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Отложив черновик письма, он закуривает папироску и набрасывает прожект небывалого издания; потом, много лет спустя, это издание увидит свет под заголовком «Дневник писателя»; но теперь другое, беспокойное время, время метаний, ежедневных исканий и падений: его одолевают кредиторы, болезнь, семья покойного брата, а в избытке-то, кроме долгов, всего-то – две фантастические мечты: гений и гордость. Он дописывает лист письма к всемогущему издателю Каткову вызывающей просьбою: «Еще прошу: если Вы намерены печатать роман мой, то покорнейше прошу редакцию “Русск<ого> вест<ника>” не делать в нем никаких поправок. Я ни в каком случае не могу на это согласиться» [Выделение моё. - Л.] (147; 28.II).

Вся зима 1865-66 гг. проходит в писании романа, в набрасывании и перебеливании писем к Каткову с просьбами о выдаче «вперёд» денег, в переписывании просроченных векселей.

Январь 1866-го; первые части «Преступления и наказания» уже в московской редакции «Русского Вестника», готовятся к печати. 12 января в Москве, в доме купца Шелягина, что в Среднекисловском переулке, в 6 часов вечера студент московского университета А.Данилов убивает ростовщика-закладчика и его служанку. В феврале начнутся судебные слушания по этому, сразу же прогремевшему на всю страну делу, а Достоевский всё так же будет мечтать о деньгах; 18 февраля он пишет барону Врангелю: «... я мечтаю знаете об чем: продать его [“Преступление и наказание” – Л.] нынешнего же года книгопродавцу вторым изданием, и я возьму еще тысячи две или три даже. <...> А продам-то я вторым изданием наверно, потому что ни одно мое сочинение не обходилось без этого» [Выделение моё. - Л.] (151; 28.II). В марте Достоевский вырвется в Москву – лично знакомиться с Катковым и просить у него денег. Поездка удастся ему, он возвратится в Петербург окрылённый и станет писать к Каткову восторженно и даже наивно. В письме от 25 апреля 1866 года Достоевский буквально выскочит с изложением своих убеждений: «Сердечно благодарю Вас за помощь, которую Вы мне оказали присылкою 1000 руб. <...> Вы не поверите, с каким восторгом читаю я теперь “Московские ведомости”. <...> Откровенно говорю, что я был и, кажется, навсегда останусь по убеждениям настоящим славянофилом, кроме крошечных разногласий <...> с “Московскими ведомостями” в иных пунктах. Совершенно и вполне понимаю, многоуважаемый Михаил Никифорович, что я не очень Вас устрашу этим. Но вот для чего я это написал: мне хотелось непременно высказать <...> Вам предварительно мои настоящие убеждения. Может быть, это слишком наивно, но почему же не быть хоть раз и наивным?..» [Выделение моё. - Л.] (153-154; 28.II).

Напомню тебе, Читатель, - на дворе 1866 год – время, в котором разворачивается действие «Братьев Карамазовых»; ровно через 13 лет, 1 февраля 1879 года выйдет «Русский Вестник» с частью первой романа. И вот какие «настоящие убеждения» «предварительно» высказывает Достоевский в 1866 году: «Мне случалось слышать мнение, что “Московские ведомости” слишком мало придают значения нигилизму; что, конечно, центр и начало зла не тут, а вне; но что нигилисты и сами по себе на всё способны. <...> Все нигилисты суть социалисты. Социализм (а особенно в русской переделке) – именно требует отрезания всех связей. Ведь они совершенно уверены, что на tabula rasa они тотчас выстроют рай. Фурье ведь был же уверен, что стоит построить одну фаланстеру и весь мир тотчас же покроется фаланстерами; это его слова. А наш Чернышевский говаривал, что стоит ему четверть часа с народом поговорить, и он тотчас же убедит его обратиться в социализм. У наших же русских, бедненьких, беззащитных мальчиков и девочек, есть еще свой, вечно пребывающий основной пункт, на котором еще долго будет зиждиться социализм, а именно, энтузиазм к добру и чистота их сердец. Мошенников и пакостников между ними бездна. Но все эти гимназистики, студентики, которых я так много видал, так чисто, так беззаветно обратились в нигилизм во имя чести, правды и истинной пользы! Ведь они беззащитны против этих нелепостей и принимают их как совершенство» [Выделение моё. - Л.] (153-154; 28.II).

... Дочитав письмо недавнего фурьериста и каторжника, а ныне восторженно исповедывающего новое кредо «настоящего славянофила» Достоевского, Михаил Никифорович Катков звякнет в колокольчик, попросит себе чаю и, поджидая, бросит рассеянный взгляд в окно: там, внизу, в улице остановился, поджидая кого-то и ожиданием своим начиная заметно томиться, очень даже красивый собою подросток лет девятнадцати-двадцати. «Вот ведь, - мелькнуло Каткову, - такой и курса не окончит – на что ему “курс”? А пойдёт и во имя “чести, правды и истинной пользы”, во имя этой иллюзии, этой химеры в Летнем саду в Государя Императора стрельнёт... Точно тот, четвёртоапрельский, как его... Краснокозов, Чернокозов ли? А этот вот красавчик – что он тут, кого ждёт? Какого чорта! Гос-споди, спаси и сохрани...»**

Тогда, 4 апреля, Достоевский прибежал на квартиру к другу своему Аполлону Майкову и «прерывающимся от сильного волнения голосом» ошеломил известием о только что состоявшемся покушении на Царя. Вдвоём они бросились к Летнему саду, в заполненные перебудораженной толпою петербургские улицы...

А в газетах тем временем появляются первые упрёки автору «Преступления и наказания» в нападках на студенчество. Так ли уж «беззащитны» русские мальчики, открывшие для себя «хрустальную дорогу» к «совершенству»? Вдруг, в письме к барону Врангелю Достоевский напишет: «За Каткова я не стою и стоять не стану очень, но социализма он не проповедует» (157-158; 28.II).

Достоевский мечтает вырваться, сбежать за границу, в Европу (от кредиторов, от векселей, от прошлого, от настоящего), но обязательства перед издателями не пускают. Летом в отношениях между Достоевским и редакцией «Русского Вестника» точно пружинка невидимая лопнула: вызрел и разразился конфликт.

Здесь – важно, крайне важно, Читатель: это первый конфликт между Достоевским и первыми его и для него «русскими критиками» (первыми – в смысле «первочитающими»); основа конфликта – «безнравственность» и «нигилизм» некоторых писаний Достоевского. Впервые эта «безнравственность» была обнаружена Михаилом Никифоровичем Катковым во второй части романа «Преступление и наказание». Вот что по сути конфликта выскажут в редакции самого «Русского Вестника» спустя два года после кончины его хозяина – М.Н. Каткова, в 1889 году:

«Девятая глава второй части, где описывается посещение Раскольниковым Сони, несчастной женщины, поддерживавшей своим печальным ремеслом существование семьи, и чтение ими Евангелия, возбудила некоторые сомнения в редакции, и М.Н. Катков не решался напечатать главу в том виде, как она была доставлена автором. Федор Михайлович <...> согласился на переделку <...> ему не легко было отказаться от задуманной утрированной идеализации Сони, как женщины, доведшей самопожертвованье до такой ужасной жертвы. Федор Михайлович значительно сократил разговор при чтении Евангелия <...> Н.А. Любимов и принялся улаживать это дело, склоняя Федора Михайловича к уступчивости и умеряя требования Михаила Никифоровича» [Выделение моё. - Л.] (436; 28.II).

Достоевскому, для которого выход очередных глав «Преступления» неразрывно связан с получением очередной толики денег, такой поворот событий крайне нежелателен, он грозит катастрофой: несостоятельного векселедателя могут и в кутузку закатать! Достоевский выезжает из Петербурга в Москву.

Середина июля 1866 года, Достоевский пишет к А.П. Милюкову: «Катков на даче, в Петровском парке, Любимов <...> тоже на даче. В редакции только и можно застать (и то не всегда) убитого тоской секретаришку, от которого ничего не узнаешь. Однако я с первых дней таки достал Любимова» (165; 28.II). Однако хитрец Любимов уклончив, прямо ничего не говорит, тянет дело: «лучше расположимся так, чтобы вся 2-я половина романа пришлась более к осени и последние строки заключились бы в декабре, ибо эффект будет способствовать подписке» [Выделение моё. - Л.] (165; 28.II). Достоевский и верит и не верит; наконец дело разъясняется: «Но в расчете Любимова (оказалось впоследствии), - продолжает Достоевский, - была еще и другая, весьма коварная для меня мысль, а именно: что одну из этих, сданных мною 4-х глав, - нельзя напечатать, что и решено было им, Любимовым, и утверждено Катковым. Я с ними с обоими объяснялся – стоят на своем! Про главу эту я ничего не умею сам сказать; я написал ее в вдохновении настоящем, но, может быть, она и скверная; но дело у них не в литературном достоинстве, а в опасении за нравственность. В этом я был прав, - ничего не было против нравственности и даже чрезмерно напротив, но они видят другое и, кроме того, видят следы нигилизма. Любимов объявил решительно, что надо переделать. Я взял, и эта переделка большой главы стоила мне, по крайней мере, 3-х новых глав работы, судя по труду и тоске, но я переделал и сдал. Но вот беда! Не видал Любимова потом и не знаю: удовольствуются ли они переделкою и не переделают ли сами? То же было и еще с одной главой <...>

Не знаю, что будет далее, - но эта, начинающаяся обнаруживаться с течением романа противоположность воззрений с редакцией начинает меня очень беспокоить.

За роман Стелловскому я еще и не принимался, но примусь» [Выделение моё. - Л.] (166; 28.II).

Это первый, и важнейший для нашей истории урок, преподанный Достоевскому его редакторами, его первыми из первых «русскими критиками». Он усвоит этот урок, но на первых порах плохонько – до следующего, ещё более скандального и с куда как далеко зашедшими последствиями падения. (Речь об изъятии из «Бесов» главы «У Тихона», по тем же основаниям, с теми же «опасениями», а по сути, обвинениями.) De facto Достоевский признает в себе «недостаток нравственного чутья», исправит сколько можно невинную (по нынешним-то временам!) главку, слегка «облегчит» образ «святой проститутки» Сони Мармеладовой, и то: ему некуда деваться – он зажат в узкой теснине меж Сциллой и Харибдой, меж векселедержателями и единственными на свете людьми, от которых он мог ожидать помощи и спасения, людьми, платящими ему деньги. Так он поймал себя на том, что оказался в числе «субсидьеров»***.

Сжав зубы, скрепя сердце, Достоевский принимает подчинённую позицию и пишет к Каткову (19 июля 1866 года): «Что же касается переделок и выпусков, сделанных Вами, то некоторые из них, как замечаю теперь, конечно, необходимы, но других выпусков (в конце) мне жалко. Впрочем, будь по-Вашему! Вам, как судье литературному, я вполне верю, - тем более, что сам имею странное свойство: написав что-нибудь, совершенно теряю возможность критически отнестись к тому, что написал, на некоторое время, по крайней мере <...> Мне жалко не всех в конце выпусков. Некоторые действительно улучшили это место. Я чувствую уже 20 лет, мучительно, и яснее всех вижу, мой литературный порок: многословность и никак не могу избавиться» [Выделение моё. - Л.] (166-167; 28.II).

Припомни, Читатель, сентябрьские, 1865 года строчки: «покорнейше прошу редакцию “Русск<ого> вест<ника>” не делать <...> никаких поправок. Я ни в каком случае не могу на это согласиться».

Такое было время на дворе, таков был и мессия...

Достоевский принимает условия жестокой игры и чуть не выслужиться пред своими благодетелями спешит: «Теперь принимаюсь за окончание “Преступления и наказания”, - пишет он Любимову 2 ноября 1866 года. - Буду работать без устали и к 20 декабря непременно намерен кончить и сделать, по крайней мере, не хуже того, что уже напечатано» (168; 28.II). Он ещё пытается высказаться насчёт того, как лучше выдать публике очередные главы (ведь он сам ещё недавно был и редактор, и издатель), в каких номерах журнала именно, чтоб роман кончился «гораздо эффектнее», но, осекшись, вершит: «... впрочем, совершенно как решит редакция. <...> Я <...> буду готов ко всякому решению» [Выделение моё. - Л.] (168; 28.II).

Я обращу твоё внимание, Читатель, на этот осколочек – «гораздо эффектнее», с тем, чтобы ты сообразил, откуда он выскочил, прежде чем вонзиться в это письмо, - вот: летом (я рассказывал, чуть выше) Достоевский приезжает в Москву, чтоб напороться на попрёк в «безнравственности» и «нигилизме», и Любимов говорит ему: «лучше расположимся так, чтобы вся 2-я половина романа пришлась более к осени и последние строки заключились бы в декабре, ибо эффект будет способствовать подписке» [Выделение моё. - Л.] (165; 28.II).

Отправив 2 ноября одно письмо к Любимову, Достоевский на другой день садится за следующее – важнейшее для себя; он пишет: «Два перевода на сумму в 500 рублей получил от редакции “Русского вестника”, за что приношу чрезвычайную благодарность. <...> Но я спрашивал, нельзя ли так сделать: <...> напечатать окончание в ноябрьской и декабрьской книгах? Я прошу об этом единственно потому, что впечатление романа на публику будет гораздо полнее и эффектнее; несравненно; простите самолюбие авторское и не смейтесь над ним, потому что это дело весьма простительное. Может быть, не будет и совсем эффекта, - но мне-то, теперь, сидя над романом, весьма простительно <...> рассчитывать на успех. <...> Но с другой стороны, отнюдь не желаю и стеснять собою редакцию. И потому жду Вашего решения: как скажете, так и сделаю. Сам же работаю безостановочно. <...> (с помощью стенографии). Но работа работе рознь» [Выделение моё. - Л.] (169-170; 28.II).

В июле, когда Любимов угововаривал его заключить роман в декабре, «ибо эффект будет способствовать подписке», Достоевский усмотрел в этих словах коварство, а теперь сам, сам, не без видимой наивности, упрашивает редакторов и благодетелей сделать именно так, как они «коварно» задумали!

Достоевский принял игру. Он ещё не силён в ней, он ещё делает и будет делать просчёты и промахи, он, этот азартнейший Игрок, совершит массу ошибок, он будет падать и восставать на своём пути, но основное в его многолетних будущих отношениях с чуть не монопольно владеющими его пером издателями определилось, зерно вброшено, оно теперь станет набухать, набираться силы, чтобы к «Братьям Карамазовым» прорасти самым невероятным, самым неожиданным и до него немыслимым, непредставимым для человеческого гения ростком – Древом Познания Добра и Зла, тем самым (почти тем самым), подсмотренным в райском саду величайшей Книги человечества Древом, тем самым, для которого он оставил пустое место посреди Сада Исповеди своего любимца Мити Карамазова.

Достоевский научится хранить тайну своей Мысли, и тайна эта будет мучить его, будет рваться из него, но... он окажется сильнее – он уйдёт вместе с ней.

А пока... пока его ждёт окончание «Преступления и наказания», успех романа в публике, кой-какие деньги, и ещё – ловушка, поставленная контрактом годовой давности (от 1 июля 1865 года) с издателем Стелловским, по которому Достоевский обязывался выдать к сроку «роман в 10 печатных листов», или надолго потерять надежду на будущие свои доходы со всего, что бы он ни написал. Сам ли он ступил в эту ловушку, Ангел ли сопроводил его или Чорт, но в этом безоглядном падении своём он лицом к лицу столкнулся с главным, наверное, чудом в своей жизни. «Чтоб себя спасти, я написал, менее чем в месяц, издателю Стелловскому роман в 10 печатных листов (с помощью стенографии)», - напишет он Любимову, а 9 декабря 1866 года, как бы само собою, выскочит вдруг из под его пера одно письмецо, с таким вот началом: «Милая моя Аня, прелестная моя именинница...» (172; 28.II).

Через 20 дней Достоевский уже в Москве – у него наиважнейшее дело, дело, висящее на волоске... (усмехаясь: из бороды всемогущего Михаила Никифоровича). Достоевский поехал в Москву за деньгами, за двумя тысячками, снова «вперёд», но теперь это необыкновенные деньги – эти деньги решают его судьбу. Даст Катков деньги, или нет – для Достоевского нет теперь вопроса мучительней. 29 декабря 1866 года он напишет к «милой Ане», из Москвы: «Сказал Соне**** всё. Она ужасно рада. Она вполне одобряет: не находит и отрицает препятствия à la Юнге*****. <...> Она качает головой и несколько сомневается в успехе у Каткова. Грустит собственно о том, что такое дело висит на такой ниточке. <...> О моем браке с тобою я объявлю родным при первых надеждах на успех у Каткова <...> Сегодня поеду к Любимову, но во всяком случае думаю, что у Каткова не буду. И вообще, не знаю еще плана действий. Увижу по обстоятельствам» [Выделение моё. - Л.] (174; 28.II).

Выслушав Достоевского, Катков взял пару дней на раздумье, а там объявил: 1000 рублей сразу, а другую тысячу спустя месяц. В долг, под будущую работу. Судьба Достоевского была решена, он вышел от Каткова в упоении грянувшим и, главное, сбывшимся – это уж наверно! – счастьем. Чудо, вот те крест, Читатель, чудо: «многоуважаемый» Михаил Никифорович Катков нашёл для себя возможным соблаговолить дать литератору и человеку Достоевскому «благословение на брак».

Достоевский шагнул с катковского крыльца, оступился, заскакал точно молодой, точно мальчик по накатанному санными полозьями (а ведь «молодой», «молодой»-то ведь!), прянул в сугроб, горлом – хохотнул. Эх! Зашагал улицей, широко ставя ногу, раскидисто. За дальними, черно и до стеклянного гулко вымороженными садами, сорвавшись с раскорячившихся обмершему небу сучьев, сквозь инистый туман закатывалось за коковку колоколенки громадное, вяло багрящееся солнце. Вот, вот, ещё последний расплавленный мельк, и нет уж его, и с востока полого обходит мгла, и где-то высоко-высоко, подрагивая и искрясь, пробилась-проклюнулась, охрусталенным звоночком звякнула тихонькая звезда... пошла... пошла...

И он, точно за ней, не отводя глаз и не примечая вокруг – и вблизи, и уж подавно – поодаль: что здесь, кто здесь, как здесь, зачем, для чего... зашагал, зашагал, зашагал! Из переулка, из-под и поверх поседелого, в инее, в наледях, высокого, крепкого, владетельного забора ухнуло, крутануло подвьюженной заворотью, обожгло на вдох, скрипнуло, простонало: «А Катков до того самолюбивый, тщеславный и мстительный человек, что я очень боюсь теперь, чтоб он, припомнив прошлое, не...».

И не заметил он, как где-то в дальнем, сумеречно неразличимом конце кривенького переулочка проскакала наискосок, шмыгнула в пахнувшую настежь калитку, сгинула во дворах, в опустелости тёмных садов, за низенько присевшей в пухлый сугроб банькой чорненькая, будто сажей мазаная тень.

И в другой раз крутануло заворотью и осеклось, оборвалось, осыпалось подыскренным снежным облачком – пролегло на копытчатый, за сгинувшей тéнькой тянущийся следок.

И где-то в другом конце другого уже переулочка, пряча холодное лицо в зябкий воротник лядащей шинельки, проскрипела спешливым и ломким шагом другая фигура – прямая и стылая, похожая на одного вчерашнего ещё студента, а ныне несколько уже известного журналиста и обещающего философа со странной фамилией... И вот чему Достоевский не смог бы, верно, не удивиться, узнай он теперь, что у этого молодого человека припасены, оказывается, свои две тысячки, на которые он за границу съездить приготовляется, в старую, видимо издыхающую Европу...

«Понимаешь ты что-нибудь в моей ахинее?» – горячо, в голос выдохнет молодой человек, точно обращаясь к кому-то, незримо шествующему с ним рядом – сквозь злую мглу. И, кажется, ему что-то будет отвечено, но Достоевский не услышит ни вопрошания, ни ответа; он вообще ничего не слышит теперь, кроме своего исполненного любви сердца: ему – нынче, под новый, 1867 год – дана была звезда, высокая-высокая...

Подпись: Ликушин, едва не со слезою: на лирику дурака потянуло, хе-хе...

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** 4 апреля 1866 года студент Московского университета Дмитрий Каракозов стрелял в Императора Александра II. Осуждён и 3 сентября того же года повешен.

*** В щедро цитировавшемся письме к Каткову от 25 апреля 1866 года Достоевский писал, негодующе и... хвастовато: «И какую низкую роль взяли на себя все эти наши субсидьеры! Что они защищают? (Субсидьеры – словцо, которое я хочу пустить в ход; оно по преимуществу означает постоянство промысла. Гравер, танцор – означают постоянство промысла, ремесла. Субсидьер – постоянство в получении субсидий, откуда бы ни было и как бы то ни было.)» (153-154; 28.II).

**** Соня – С.А. Иванова, племянница Достоевского.

***** «Э.А. Юнге не одобрял намерения Достоевского жениться на А.Г. Сниткиной. Главным препятствием для этой женитьбы он считал разницу в возрасте: Достоевскому было уже 45 лет, а его будущей жене только 20» (440; 28.II).

Э.А. Юнге – профессор-окулист, лечивший Достоевского после того, как тот поранил глаз во время припадка падучей. Помнишь, Читатель, Ликушин писал о скотоме (дефект зрения, возникающий при эпилепсии) как о вероятном, этимологически, корешке, из которого выросло имя «Скотопригоньевск»? Юнге вполне мог просветить Достоевского на сей счёт.

 

 

 


(12 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:v_i_n
Date:March 7th, 2009 12:54 pm (UTC)
(Link)
Спасибо, Олег!
Столько ожило в памяти!
Вот что подумалось: если Ф.М., действительно, был "славянофилом", то затаенная неневисть к нему "почвенника" Страхова (помимо лютой зависти) вполне объяснима!
*Ликушин, едва не со слезою: на лирику дурака потянуло, хе-хе...*
Не дай Бог - с такой впечатлительностью! - читать "Переписку" А.С. и Ф.М.! :)

[User Picture]
From:likushin
Date:March 7th, 2009 04:31 pm (UTC)
(Link)
Ну, как-нибудь, как-нибудь...) С праздником Вас!
[User Picture]
From:v_i_n
Date:March 7th, 2009 05:01 pm (UTC)
(Link)
*Ну, как-нибудь, как-нибудь...)*
Вот как люди-то страдают за любовь к Ф.М. - ужжас! :))
Спасибо за поздравления! :)
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:March 8th, 2009 04:43 am (UTC)
(Link)
Прекрасно написано!
С Праздником Вас, Олег!
[User Picture]
From:likushin
Date:March 8th, 2009 07:20 am (UTC)
(Link)
Спасибо, Киприан. И Вас также, причем, сколько могу понять - с двойным: день иконописца ведь, кажется...
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:March 8th, 2009 08:37 am (UTC)
(Link)
*день иконописца ведь, кажется...*
Да, спасибо :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:March 10th, 2009 11:16 am (UTC)

Хнык-хнык)))

(Link)
Ах, как тебе замечательно удалось очистить Достоевского от корок и шелупаек, которыми он оброс в процессе вековой критики-перекритики. И – ух ты! - получилось – совсем живое! Аккуратненько отмыл, отчистил, вдохнул… реанимация удалась) Замечательно подобраны все фрагментики писем, всё по времени сложилось… синхронистично, блеск… Спасибо, вот с таким Достоевским уже можно и поговорить…
Всё такое переливающееся, дышашее, текущее, противоречивое – и поэтому – понятное… и просто по-человечески - эмоционально достоверное.
«За дальними, черно и до стеклянного гулко вымороженными садами, сорвавшись с раскорячившихся обмершему небу сучьев, сквозь инистый туман закатывалось за коковку колоколенки громадное, вяло багрящееся солнце. Вот, вот, ещё последний расплавленный мельк, и нет уж его, и с востока полого обходит мгла, и где-то высоко-высоко, подрагивая и искрясь, пробилась-проклюнулась, охрусталенным звоночком звякнула тихонькая звезда... пошла... пошла...» - понравилось, красиво очень, и символично… закатно, погранично)
Вопросики твои риторические, конечно, но, на мой взгляд диссонируют… эмпириокритицизм сплошной к чему тут %) («где грань между действительностью и представлением о ней? Существует ли она вне тебя?») Это ты про кошку всё ту же – глазки себе царапающую? И про «так ли уж «беззащитны» русские мальчики, открывшие для себя «хрустальную дорогу» к «совершенству»? – тоже нелегкий вопросик… безответный) И еще немного ( я – не выше сапога сужу, как обычно, без претензий – уж совсем от перфекционизма, извини) «раскорячившихся <…> небу» - не по-русски это, режет слух, тем более в таком поэтическом фрагменте)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 10th, 2009 12:38 pm (UTC)

Re: Хнык-хнык)))

(Link)
Люблю корявинки вставлять в "пиитизмы": глаз дерёт, протрезвляет, способствует нормализации обмена между вымыслом и реальностью, мыслительный процесс будоражит. Не красивостей ж ради писано. Были б "покой и воля", и думать было б незачем. А так: "Душа обязана трудиться, и день и ночь, и день и ночь..."
А на вопрос о "беззащитности" мальчиков они сами дали ответ - исторический.
Подпись: Пограничник Ликушин.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:March 10th, 2009 12:59 pm (UTC)

Re: Хнык-хнык)))

(Link)
да все равно, ошибка это - леску поперек дорожки низенько натягивать, чтоб все спотыкались и падали посреди красоты неземной пиитизмов. Зачем это? И что за "раскорячившийся к небу" - душевный труд такой? %)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 10th, 2009 01:10 pm (UTC)

Re: Хнык-хнык)))

(Link)
Ну вот, "расхныкались", эстетизируете.))) Хохочу, ей-Богу. Вспомнил свои "детские шалости": так оно и было. Словом, не лечится.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:March 10th, 2009 03:06 pm (UTC)

Re: Хнык-хнык)))

(Link)
Ты сам - "едва не со слезою", а мне и "хнык" нельзя)))
[User Picture]
From:likushin
Date:March 10th, 2009 04:17 pm (UTC)

Re: Хнык-хнык)))

(Link)
Да льзя, льзя, раз хочется.)

> Go to Top
LiveJournal.com