?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 28th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
01:14 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик. Поражение духа (эпизод первый)

 

Дух человека переносит его немощи;

а пораженный дух – кто может подкрепить его?

Книга притчей Соломоновых. 18,15

 

И верно, - кто может? - переспрашивает дурак у Бога Ликушин. На столе пред ним – два портрета: Толстой и Достоевский, оба в годах, в бородах и в раздумьях.

После смерти Достоевского Толстой точно в яму с горы полетел, будто удерживающего не стало и сорвалась в графском нутре какая-то жилка, и возгорелась давняя, с младых ногтей лелеемая мечта о сотворении своей, собственной, «толстовско-наполеоновской» религии. Февраля 1901 года определение Синода «О графе Льве Толстом» выйдет с пометой дня ангела новоявленного еретика. Победоносцев будет возражать, беспокоясь несвоевременностью отрешения Церкви от графа (по факту именно так), но ничего поделать не сможет: не больно он и всесилен был, «совинокрылый» Победоносцев! Отлучение Толстого было «странным»: само слово «отлучение» в определении Синода не упоминается, но священники «на местах» могли своею властью анафематствовать еретика и, вероятно, многие эту возможность использовали. Сам Толстой очень скоро услышал из толпы на одной из московских площадей – на Лубянской: «Вот дьявол в образе человека», то есть антихрист. Толстой дрогнул, стал искать полицию, а ведь под пулями в рост прогуливался – в Севастополе. Уходя в последний побег из Ясной Поляны – в смерть, Толстой оставит в спальне на столике у кровати томик последнего романа Достоевского, оставит раскрытым на главке «Об аде и адском огне, рассуждение мистическое». На этой главке, как удостоверяет г-н Рассказчик, «оканчивается рукопись Алексея Федоровича Карамазова», и тут же для чего-то прибавляет: «она не полна и отрывочна» (293;14)*.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Архиепископ Никон (Рождественский) мрачно откликаясь на смерть Толстого, заметит: «Толстой умер в тот день и почти в тот час, когда в храмах Божиих читалось: Умер и богач, и похоронили и его...»**. Это чтение из Евангелия от Луки, притча Христова о нищем Лазаре и богаче (Лк. 16, 19-31), оказавшихся – первый в раю, другой во аде. И прибавит архиепископ: «в подвижнической литературе есть <...> термин: “семитысячелетний старец<...> по нашему христианскому убеждению, сей-то последний и руководил “великим старцем” Толстым» [Выделение моё. - Л.]***.

Жуткая и манящая тайна заключена в «Поэме о Великом инквизиторе», но куда более таинственны (в силу хотя бы своей «неполноты и отрывочности») и страшны бездарные писания Алексея Карамазова, его будто бы ответ не столько брату Ивану, сколько городу и миру, выставленный под невыносимо скорбным, тягостным, во всей его кондовости, нависшим над уязвлённой совестью агиографа заголовком: «Из жития в Бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы, составлено с собственных слов его Алексеем Федоровичем Карамазовым». Авторитетное, хотя и «косвенное» свидетельство наличия этой тайны, мучительной непрочтённости её, оставленное предсмертным, бегущим от самого себя – из ада, через ад и во ад – гением, мудрецом и великим путаником Толстым, неоспоримо.

Конечно, Ликушин уж ухвачен за хвост с «бездарными писаниями» (автор-то – Достоевский!), но раненько: здесь «всего лишь» характеристика романного автора этого текста, причём характеристика сравнительная, и образцом к сравнению не в последнюю очередь является творение Ивана, его Поэма, его «Инквизитор». Согласись, Читатель, даже с самою щедрою форой, априорно поставленный на победительную позицию, «над» «Инквизитором», «житийный» этот текст не выдерживает хоть сколько-нибудь серьёзной критики.

Да и мыслимо ли эдакое – адом ад победить?

Об этом и пойдёт речь в настоящей части ликушинских измышлений, и вся она будет возвращением в историю взаимоотношений Достоевского с... самим собой и с его главными критиками, именно с теми, к кому он относил и отсылал свои рукописи, - с издателями и ценителями, редакторами и кредиторами, благодетелями и покровителями. Уж кто-кто, а эти господа куда поболе прочих (усмехаясь: особенно нонешних-то) имеют право именоваться всамделишними и, главное – исторически первыми из «заведующих Достоевским».

Мы выйдем с тобой, Читатель, из самого сердца «Братьев Карамазовых», куда тебя завёл беспутный бродяга Ликушин, из уездного трактиришки с громким названием «Столичный город», но только лишь затем, чтоб войти в него спустя время с другой – с неожиданной, может быть, стороны. Я введу тебя, Читатель, «вовнутрь Достоевского», и начну несколько издалека, из времён сумбура, отчаянья и самопораженья «великого и мудрого духа», имя которому – Фёдор Михайлович Достоевский, тот Достоевский, которого все мы знаем, и тот, о существовании которого – в таком качестве, в таком состоянии – многим и многим из нас не хотелось бы знать и помнить.

Необходим этот «психологический отчёт» только лишь и всего-то затем, чтоб окончательно уяснилось, наконец, почему и, главное, как Достоевский выписал своего главного героя, своего Алёшу Карамазова таким, каким его воспринял, признал и «понял» весь мир, и каким его отказывается вопринимать, признавать и понимать один только чудак Ликушин. Что тут скажешь: «частность и обособление», хе-хе!

Что до графа Льва Николаевича Толстого, то Ликушину улыбнулось использовать могучую фигуру другого русского гения... утилитарно, что ли: как «зеркало» предвиденной и предсказанной Достоевским русской революции – одного из прологов грядущего Апокалипсиса, а там как Бог на душу положит.

... Август 1865 года, курортное местечко, немецкий городок Висбаден. В начале лета, ещё в Петербурге Достоевский заключил контракт с издателем Стелловским, запродав ему права на всё прежде написанное, а впридачу повесив на себя обязательство выдать оригинальный роман в 10 или в 12 авторских листов****. Взамен Достоевский получил три тысячи рублей. С остатками этих денег он едет, вернее – бежит из России, деньги скоро выходят, а сам он, с последней отчаянной надеждой очутывается в этом чортовом Висбадене, при казино, над, как ему кажется, рулеткой. Здесь, третьего года, он «выиграл в один час 12 000 франков», а теперь пишет Ивану Тургеневу, что в пять дней «всё проиграл, всё дотла, и часы, и даже в отеле должен» (128; 28.II). Добряк Тургенев пришлёт Достоевскому запрошенные в долг 50 талеров, но и тех хватит ненадолго. Достоевский станет просить у Герцена, но тот денег не даст: столько, дескать, нет, сколько просите, меньше мог бы ещё. Но и «меньше» умный Герцен не пришлёт. Тогда Достоевский кинется к полуизбытой любви своей, к Полине Сусловой: «Поля, друг мой, выручи меня, спаси меня!» (132; 28.II). Да, это был великий роман – с Аполлинарией, но время ушло, Аполлинария тоже: любовь исчерпана до nec plus ultra...

Положение отчаянное: ему уже не дают в отеле ни обеда, ни чаю, ни кофею, слуги пренебрегают им, он опасается, что его могут выгнать на улицу, ему даже грозят полицией, что делать! Он скрывает, что голодает, уходит из отеля в три часа дня и возвращается к вечеру, чтоб не подать виду, «что он совсем не обедает». По ночам он строчит письма, он молит о помощи, ему как воздух нужны деньги. «Я весь истратился, задолжал в отеле, кредит мой здесь исчез, и я в самом тягостном положении», - таковы Висбаденские дела Достоевского к сентябрю. Да, уже и осень....

И вот, с отчаянья, Достоевский плюёт на остатки гордости, посыпает главу пеплом, стаёт на коленки и ползёт – именно ползёт! – к «всемогущему» Каткову. Он пишет ему письмо. Пишет долго, мучительно – с 10 по 15 сентября 1865 года. Истории достался только черновик:

«М<илостивый> г<осударь> М<ихаил> Н<икифорович>.

Могу ли я надеяться поместить в Вашем журнале “Р<усский> в<естник>” мою повесть?

Я пишу ее здесь, в Висбадене, уже 2 месяца и теперь оканчиваю. <...> Работы остается еще недели на две, даже, может быть, и более. Во всяком случае, могу сказать наверно, что через месяц и никак не позже она могла бы быть доставлена в редакцию <...>. Идея повести, сколько я могу предпола<гать>, не могла бы ни в чем противоречить Вашему журналу; даже напротив. Это – психологический отчет одного преступления...» [Выделение моё. - Л.] (136; 28.II).

Да, Читатель, речь в этом письме идёт о будущем романе «Преступление и наказание». Но это только вступление, сейчас Фёдор Михайлович докурит дрянную немецкую папироску и продолжит с... самоуничиженья: «За занимательность ручаюсь, о художественном исполнении – не беру на себя судить. Мне слишком много случалось писать очень, очень дурных вещей, торопясь, к сроку и проч. Впрочем, эту же вещь я писал неторопливо и с жаром» [Выделение моё. - Л.] (138; 28.II).

Запомни, Читатель, это словечко: «писал». И много, видать, написано уж, ну да не будем, не будем пока ловить на слове, теперь след приступить к главному, к болезненному, но без чего невозможно и продолжить, подступиться к цели – к просьбе о деньгах, к крику-то, к воплю-то о спасении!..

«Лет шесть тому назад я присылал в “Р<усский> в<естник>” одну мою повесть, за которую получил от Вас деньги вперед. Но вышло недоразумение, дело не состоялось, и я взял назад мою повесть, заплатил деньги. Может быть, я был отчасти виноват, может быть, был – отчасти и прав. Всего вернее, что и то и другое было. Теперь же я готов обвинить себя в капризе и заносчивости. Я забыл подробности этого дела. Могу ли я надеяться, что и Вы, многоува<жаемый> Мих<аил> Ник<ифорович>, не захотите их теперь припоминать?» [Выделение моё. - Л.] (138; 28.II).

Через день, 16 сентября Достоевский поделится свершившимся поражением своим с молодым другом и, в первые послекаторжные времена, чуть не покровителем бароном А.Е. Врангелем, к которому тоже писал о воспомоществовании и от которого получил сотню талеров: «... хозяин, уведомленный о деньгах, отобрал у меня почти всё, так что мне осталось десятка полтора гульденов. <...> Эти 10 дней я проведу в лихорадке. Вот на что я решился: я написал письмо к Каткову с предложением моей повести в “Русский вестник” и с просьбою выслать сюда 300 руб. вперед. Но я боюсь очень двух обстоятельств: 1) 6 лет тому назад Катков мне выслал в Сибирь (перед отъездом из Сибири) 500 р. вперед за повесть, которую еще я ему не послал. (Может, и 1000 выслал; я забыл: 500 или 1000). А вдруг потом мы письменно повздорили в условиях и разошлись. Деньги Каткову были возвращены и повесть, которую тем временем я успел уже выслать, взята назад.

2) С тех пор в продолжение издания “Времени”***** были между обоими журналами потасовки. А Катков до того самолюбивый, тщеславный и мстительный человек, что я очень боюсь теперь, чтоб он, припомнив прошлое, не отказался высокомерно теперь от предлагаемой мною повести и не оставил меня с носом. Тем более, что я не мог, предлагая ему повесть, сделать это предложение иначе как в независимом тоне и безо всякого унижения. <...>

Я в Висбадене наверно еще дней десять до ответа от Каткова» [Выделение моё. - Л.] (139-140; 28.II).

Неприятное для Достоевского припоминание прошлого имеет корнем историю с «Селом Степанчиковым и его обитателями», повестью, о которой Достоевский писал так: «лучшее моё произведение». Тогда, в 1859-м году, от «Степанчикова» отказались и Катков, и Некрасов с «Современником». Достоевский клял «торгашество» издателей и в конце концов пристроил повесть в «Отечественные записки» Краевского, по 120 рубликов с листа. Запомни эту цифру, Читатель! Сейчас она аукнется – в продолжении письма Достоевского к Каткову:

«В продолжении последних лет мне случалось получать плату с листа от 250 руб. <...> до 125 руб., предложенных мне еще недавно в одном издании********. Отдаюсь совершенно в назначении мне платы на Ваше усмотрение <...> Но во всяком случае я бы желал получить с листа не меньше minimum'a платы, который мне предлагали до сих пор, то есть 125 руб. <...> Теперешние обстоятельства мои очень нехороши. <...> я принужден теперь попросить у Вас триста рублей – разумеется, в таком случае, если Вы захотите взять мою работу. Прошу Вас, многоуважаемый Михаил Никифор<ович>, не считать эту просьбу о 300-х рублях чем-нибудь принадлежащим к условиям, которые бы я предложил за мою повесть. Совсем нет. Это просто просьба к Вам помочь мне в эту весьма трудную для меня минуту»[Выделение моё. - Л.] (138-139; 28.II).

(Заметь, Читатель, - начинается письмо с инициалов Каткова: «М.Н.», далее идёт сокращение – «Мих. Ник.», но к финалу, к чаемым 300 рубликам авансу Достоевский расходился, пишет уже чуть не полностью – «Михаил Никифор...».)

Страшная в своей обнажонности, почти трагическая картина – загнавшему себя в подрулеточный угол гению приходится умолять «самолюбивого, тщеславного и мстительного человека» Каткова о несчастных треста рубликах, привирая к своему будто бы minimum'у всего-то – пятёрочку! Забегая вперёд, скажу: Катков будет платить Достоевскому по 150 рублей с листа – за «Преступление и наказание», за «Идиота» и за «Бесов». (Скобка: Льву Толстому в «Русском Вестнике» платили по пятисот рублей с листа претолстенных его романов.) На «Братьях Карамазовых» ставка Достоевского подскочит вдвое – до 300 рублей за лист, но до этого ещё далеко, так далеко, как от первого письма в редакцию «Русского Вестника» («Степанчиковскую» переписку в расчёт не беру) до последнего – именно последнего в жизни Достоевского, то есть предсмертного, в котором речь пойдёт тоже о деньгах...

Вообще, в этом первом, отчаянном письме будто задана, и на немалый срок – на полтора десятилетия – вся программа непростых взаимоотношений Достоевского и редакции «Русского Вестника», по преимуществу представленной двумя лицами – «многоуважаемым» Михаилом Никифоровичем Катковым и его соредактором Николаем Алексеевичем Любимовым. Это письмо можно и нужно ставить на одну полку с пресловутой «шинелью» Гоголя, потому как из него, и именно из него вышли персонажи «Братьев Карамазовых», все как один, во главе с главным, с «невыясненным» до сих пор и вот теперь, кажется, выясняемым его героем – Алексеем Карамазовым. Повторяю, Читатель, - из одного этого письма!

А пока, пока... прошли-пролихорадили десять сентябрьских дней, ответа Достоевский от Каткова не дождался, остатки гульденов у него совсем вышли, в гостинице до шелков задолжался, писать-молить было совсем уже некого, да тут, на счастье (говорят ещё так – чудом) подвернулся один удивительный человек – священник русской церкви в Висбадене, до того профессор богословия в Петербургском университете, а через год, с 1866-го, уже и ректор Петербургской духовной академии – Иоанн Леонтьевич Янышев. «Подвернулся» здесь, конечно же, случайное словцо: куда и к кому ещё было идти отчаявшемуся, впавшему в окончательную нищету (да и на чужбине) русскому человеку, - в храм, к батюшке. Он и пошёл. Янышев выслушал Достоевского, занял ему 134 талера и поручился за него в отеле – ещё на 170 гульденов; с тем «счастливчик» и отбыл – через Копенгаген, где проживал в ту пору друг его, барон Врангель, в Петербург, в Россию.

(И никто не приметил тогда, что в храме, где-то у Царских Врат, стоял Ангел – он и по сей день там стоит, я вижу его, я зову его Ангел Верной Звезды, он стоит и тихо улыбается чему-то своему.)

Деньги, деньги, деньги...

Сотню талеров барону Врангелю Достоевский вернёт только восемь лет спустя – в 1873-м; Тургеневу его 50 талеров ещё, кажется, позже, не без напоминания со стороны заимодавца, но и без особенных на сей счёт переживаний у должника; а вот долгом своим к священнику Янышеву будет мучиться, долг этот терзать его будет. Возвратившись в Петербург, Достоевский найдёт болезнь и... деньги. Вот что он, едва оправившись, напишет барону Врангелю: «Как приехал – сейчас припадок, в первую ночь, - сильнейший. Оправился, дней через пять – другой припадок, еще сильнее. Наконец, 3-го дня еще <...> Тем не менее сижу и работаю, не разгибая шеи. Катков прислал 300 руб. в Висбаден, дома их нашел у себя: переслал Янышев. Между тем всё на меня обрушилось. Семейство брата (покойного) в полном расстройстве. Только меня и ждали. Всё им отдал и, кроме того, на днях занял еще 100 руб. Что мне делать, не знаю...» [Выделение моё. - Л.] (141; 28.II).

Можешь ценить это как угодно, Читатель, но свершилось чудо: Катков, этот «самолюбивый, тщеславный и мстительный человек», прислал Достоевскому деньги, и пришли они к нему через русскую церковь в немецком Висбадене, через человека «с ангельской чистотой сердца», по словам самого Достоевского, через священника Янышева. Священника, которому Достоевский и без того должен. И долг этот надо платить, платить во что бы то ни стало и чего бы то ни стоило, но Достоевский – теперь – не может, он пишет покаянное письмо к Янышеву, 22 ноября 1865 года:

«... я сам себя посадил без денег, чтобы выиграть несравненно больше и, главное, - вернее потом. До января месяца денег с “Русского вестника” я не получу, несмотря на то, что мне придется получить с него от 3-х до 4-х тысяч рублей. Но просить вперед через письмо невозможно*******. <...> Помню, как Вы мне говорили при прощании, что Вам очень будет трудно уплатить, если я не вышлю к сроку. (Говорили Вы мне тогда и другое – как тяжело Вам будет, если я Вас обману). И это меня так мучает <...> В этот месяц я думал, что десять раз успею Вам выслать 134 талера, которые Вам должен, и 170 гульденов, за которые Вы поручились за меня в Hôtel'e, - оттого и мешкал Вам писать, что хотелось послать письмо с деньгами. Но до сих пор не получил ничего. И не я виноват. Но знайте, что при первой возможности, которая, может быть, и очень скоро будет, я Вам тотчас же вышлю...» [Выделение моё. - Л.] (143; 28.II).

Долг И.Л. Янышеву будет возвращён только к концу апреля 1866 года – целиком, в сумме 405 гульденов, или 234 гульдена 40 крейцеров заёмных, плюс 170 гульденов поручительства. При этом Достоевский не преминет, точно показывая меру своего наказания за запоздалость с возвратом долга, написать в письме к священнику, что «... теперь, когда я за 405 гульд. заплатил в конторе Гинцбурга не 262 руб. (чего стоили 406 гульденов прошлого года), а 303 рубля 75 коп., по изменившемуся за это время курсу. При этом <...> в настоящую минуту, когда я отсылаю Вам деньги, на меня поданы ко взысканию два векселя – один в 300 руб. и другой в 500 руб., а для уплаты у меня всего 100 руб. осталось в ящике» [Выделение моё. - Л.] (155-156; 28.II).

Деньги, деньги, деньги...

Дух поражаем и поражается, вновь поражаем и снова выкарабкивается к новому поражению – с болью, с мукой, с страданием, через долги и новые долги, через нехватку денег к ещё большей жажде денег и к новым долгам... Что это за человек такой – Достоевский, и для чего он пишет: «не я виноват»?..

Пройдёт время, и он напишет иное: «всякий из нас пред всеми во всем виноват, а я более всех» (262; 14). Будто не о себе и не от себя напишет. 19 октября 1880 года Е. Штакеншнейдер, сестра консультировавшего Достоевского при написании «Братьев Карамазовых» прокурора «из опытнейших», запишет в дневнике: «... сидели с Анной Григорьевной. И отвела же она наконец свою душу. <...> Действительно, курьезный человек муж ее, судя по ее словам. Она ночи не спит, придумывая средства обеспечить детей, работает как каторжная, отказывает себе во всем, на извозчиках не ездит никогда, а он, не говоря уже о том, что содержит брата и пасынка, который не стоит того, чтобы его пускали к отчиму в дом, еще первому встречному сует, что тот у него ни попросит.

Придет с улицы молодой человек, назовется бедным студентом, - ему три рубля. Другой является <...> Нянька старая, помещенная в богадельню, значит, особенно не нуждающаяся, придет, а приходит она часто. “Ты, Анна Григорьевна, - говорит он, - дай ей три рубля, дети пусть дадут по два, а я дам пять”. <...> Плещееву надавали рублей шестьсот; за Пуцыковича поручались и даже за м-м Якоби. <...> “Анна Григорьевна, не хлопочи! Анна Григорьевна, не беспокойся, не тревожь себя, деньги будут!” <...>

Вот получим, - всхлипывая, говорила она, - от Каткова пять тысяч рублей, которые он нам еще должен за «Карамазовых», и куплю землю. Пусть ломает ее по кускам и раздает! Вы не поверите, на железной дороге, например, он, как войдет в вокзал, так, кажется, до самого конца путешествия все держит в руках раскрытое портмоне, так его и не прячет, и все смотрит, кому бы из него дать что-нибудь...”» [Выделение моё. - Л.]********.

Не поняла Анна Григорьевна – до последних дней своих, до собственной (ненадолго) земли и имений в Крыму и на Кавказе – не поняла этого раскрытого портмоне: не ей чудо было явлено, не ей открылось. Она вообще много чего не поняла в курьёзном человеке Достоевском, в муже своём – эта девушка, эта женщина, эта мать, эта вдова, эта вечная Аня Сниткина.

А священник, протоиерей отец Иоанн Янышев скажет 1 февраля 1881 года, над гробом вечного должника своего Достоевского, при отпевании – в речи о покойном: «он своими произведениями продолжал нам Нагорную проповедь Христа, и мы как бы слышали: “Блаженни нищие духом, яко тех есть царство небесное...”» [Выделение моё. - Л.]*********.

Это был великий и мудрый дух, но главное – успевший...

(Продолжение, по-ликушински чудаческое, следует.)

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Архиепископ Никон (Рождественский). Смерть графа Л.Н. Толстого. В: За что Лев Толстой был отлучен от Церкви. М., 2006. С. 270.

*** Там же. С. 230.

**** Из этого обязательства выйдет «Игрок», а в жизнь Достоевского войдёт 20-летняя Аня Сниткина.

***** «Время» – журнал, издававшийся братьями Достоевскими, Михаилом и Фёдором.

****** Никаких сведений о таком издании и таком предложении не сохранилось. Вероятней всего, это вымысел Достоевского.

******* Достоевский напишет к Каткову и попросит денег под «Преступление и наказание», которое уже с января 1866 года стало выходить в “Русском Вестнике”, и... в марте 1866 года получит вместо просимых 700 рублей тысячу. Это от «самолюбивого, тщеславного и мстительного человека» Каткова.

******** Е.Е. Штакеншнейдер. Из “Дневника и записок”. // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников, в 2 тт. М., 1964. Т. 2. С. 306.

********* Цит. по: С.Белов. Энциклопедический словарь «Ф.М. Достоевский и его окружение». В 2 тт. СПб., 2001. Т.II. С.466.

 

 

 


(38 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:v_i_n
Date:April 11th, 2009 07:26 pm (UTC)
(Link)
Спасибо! :)Это - в "яблочко"!
Мне и надо было, чтобы он обнаружился - вышел наружу - чтобы его и другие увидели, его и его "авторитета"...

> Go to Top
LiveJournal.com