likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

ВеЧеР ТРеТьЕГО ДНЯ

Она сидела на полу
И груду писем разрывала.
Ф.Тютчев
У неё зачесался нос. «Господи, будто алкоголичка какая!» – с отвращением к себе подумала она. Сил усмехнуться глупой примете не было, а захотелось, до минутной судороги в руках захотелось схватить свою жизнь, как если бы жизнь была старый пыльный мешок, вывернуть наизнанку и вытряхнуть из неё весь сор и хлам, всё распавшееся на атомы старьё, всё ненужное теперь и грязнящее душу.
Захотелось всего и разом нового, светлого, чистого, и... глупого. Как в первой молодости. В девичестве. В полудетском вспархивании в жизнь.
Вызванные усилием, но и как бы сами собой в сознании возникли и замелькали, перебивая одна другую, наслаиваясь, приглушонно, на отдалении гомоня, картинки неизменимого прошлого: выпускной вечер, парк, тёмная листва, светлое небо с одинокой, без имени, звездой, колючие пузырьки шампанского на ободке занятого в уличном автомате стакана, молодые, разгорячонные вином лица одноклассников... А вот университетская аудитория – гулким амфитеатром, скучный голос преподавателя внизу, далеко, а здесь, на коленях – мятый клочок бумаги, записка, и в ней всё, и не просто всё, а всё-всё-всё, и от этого всего хочется кричать, и на крик в аудиторию вкатывается краснобокий, в жолтой каёмке, надтреснуто звенящий, сыплющий лиловой искрой трамвай на серой строчке рельс, и в трамвае теснота и ощупь чужого и вдруг принятого к близости стороннего тела, усмешливо схватывающие серые глаза – схватывающие всю её, целиком, от взмокревшей макушки до теплоты в паху; они чуть сверху, эти глаза, они всегда чуть-чуть сверху, и им невозможно не подчиниться... почему?..
Нет, нет, и это смешалось, и эта картинка истаяла, перебилась другой, совсем, совсем другой: зима... да, да, это было зимой... студенческая вечеринка – у него дома, в квартире его родителей... Новый год? Нет, это февраль, скорее февраль, точно – февраль. Ведь всё случилось в тот день, в день его именин...
 В носу засвербило, защекотало глаз, она стала искать носовой платок. Ни в карманах, ни в сумочке платка не нашлось; она поднялась, побрела, шлёпая на ходу тапком (второй затерялся где-то под столом), из кухни в комнаты – всё не включая света, в темноте.
- Противно, Господи, как это всё мерзко и противно! - вырвалось у неё непроизвольно, на голос.

***
Платка не нашлось, где надо было бы ему быть, не нашлось. Она возвратилась в кухню с вынутым из комода свежим полотенцем и с болью в ушибленном – об этот самый комод – боку. Несколько лет как она бросила курить, но тут ей захотелось сладости и горечи табака – сладкого запаха разминаемой сигареты и горького послевкусия выдохнутого на первой затяжке дымка.
Сигареты, оставленные кем-то из недавних – утренних, дневных, вечерних, всё сплошь – бывших, были здесь, под рукой, на столе. Спичка (в доме был газ, плита – старая, пожелтевшей эмали, к плите – спички) вспыхнула остро встреснув, неуютно осветила прячущийся в темноту беспорядок. Усевшись и спеша, она прикурила, замахала рукой с зажатой в пальцах спичкой, нагоревший кончик спички отломился, упал, догорая, на пол. Она не поднялась гасить, что непременно, с ахом и на испуге сделала бы в другой день, а проследила недолгую жизнь слабого огонька – безучастно, холодно, но и с чем-то назревающим на душе.
... Всё случилось в тот день, в день его именин. Давно. Очень давно.
Было многолюдно, молодо, шумно, из магнитофона гремела музыка, кто-то танцевал, кто-то жадно, на испуг, целовался по обессвеченным углам брошенной на праздничный разгром квартиры. Оставшиеся за столом не замечали ни плотности сдавленного музыкальным шумом воздуха, ни опустевшего ряда пристольных стульев: какой-то спор захватил их, какой-то минутно важный, до всемирного насущный, а на самом деле пустенький, об одну фразку зацепившийся, да на ней и повисший, надолго повисший спор. Конечно, он был в центре спора, собственно, он и был центром, так было почти всегда и везде, стоило ему появиться. Она поначалу слушала, даже осмелилась вставить возражение, незначительное, уголком подвергающее сомнению высказанное и с азартом доказываемое им, но скоро ей наскучил монолог героя (её героя, уже – её!), улучив момент, она поднялась из-за стола, скользнула в коридор, из коридора, щёлкнув выключателем, прошла в комнату из до начала вечеринки объявленных неприкосновенными, как она сразу догадалась – кабинет.
Это была старая, большая, просторная, с высокими потолками и лепными плафонами квартира – «профессорская», с первого шага обличавшая высокое положение жильца, а с ним и его семейства. И кабинет был такой же – просторный куб заключонного в камень воздуха, об два высоких, задёрнутых плотными шторами окна, с мебелью из «тех» времён, какой-то настолько настоящей, что, глядя на неё, казалось будто ты в кадре кинофильма, в иллюзорном мире невозможной фантазии, безрассудно смелой мечты.
Она прошла вдоль тяжело нависших шкафов с книгами, заглядывая в затенённое их нутро, постояла у картины над диваном, изображавшей группу походно одетых, решительно глядящих куда-то во внекартинную даль высоколобых людей – где-то в горах, над которыми поднималось солнце светлого будущего.
«Кто-то из них, наверное, его отец», - подумала она, шагнула ближе, всматриваясь, ища в лицах черты фамильного сходства. Решительно угадать не удалось, сходство, при желании, можно было отыскать не в одном, а минимум в паре лиц, она улыбнулась своей наивной мысли, и вместе с мыслью нахлынуло ощущение близкого счастья, сбывающейся, может быть, в эту самую минуту надежды. Она прижала руки к груди, толчком, на одной ноге, точно маленькая девочка, крутанулась, замерла, схватив комнату восхищённым взглядом: строгость, во всём строгость и гармония порядка.
Вдруг взгляд её наткнулся на чужую обстановке кабинета вещицу – грубоватую, ремесленническую поделку, выставленную на край огромного, под зелёным сукном, письменного стола. Она шагнула ближе: это был парусничек на пьедестальчике, с ключиком на трёхцветном шнурке. Оглянувшись к неплотно прикрытой двери, она взяла игрушку в руки, вставила ключ в паз, повернула – раз, другой, третий...
И обмерла: скрытый внутри поделки механизмик заблямкал звонким металлом, тихо-тихо, чисто-чисто простую и тонкую мелодию.
Мелодию всей её жизни, внезапно прикончившейся третьего дня.
Tags: un homme et une femme
Subscribe

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 72 comments

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…