?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 21st, 2009


Previous Entry Share Next Entry
12:22 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

1. Выступление на слеповидящих

 

Все, что разумно, то бессильно.

Все, что безумно, то творчески производительно.

Л. Толстой. Запись в дневнике (март 1870 г.).

 

В 1861 году в столичном журнале «Время» братьев Михаила и Фёдора Достоевских появился фельетон без подписи, снабжонный пространным заголовком: «Петербургские сновидения в стихах и в прозе»; автором фельетона был недавний государственный преступник Фёдор Достоевский:

«Я думаю так: если б я был не случайным фельетонистом, <...> я бы пожелал обратиться в Эженя Сю, чтоб описывать петербургские тайны. Я страшный охотник до тайн. Я фантазер, я мистик, и, признаюсь вам, Петербург, не знаю почему, для меня всегда казался какою-то тайною. <...> Помню одно происшествие, в котором почти не было ничего особенного, но которое ужасно поразило меня. Я расскажу вам его во всей подробности; а между тем, оно даже и не происшествие – просто впечатление: ну ведь я фантазер и мистик!

Помню, раз в зимний январский вечер, я спешил <...> к себе домой. Был я тогда еще очень молод. Подойдя к Неве, я остановился на минутку и бросил пронзительный взгляд вдоль реки в дымную, морозно-мутную даль, вдруг заалевшую последним пурпуром зари, догоравшей в мглистом небосклоне. Ночь ложилась над городом <...> Казалось, наконец, что весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолоченными палатами, в этот сумеречный час походит на фантастическую, волшебную грезу, на сон, который в свою очередь тотчас исчезнет и искурится паром к темно-синему небу. Какая-то странная мысль вдруг зашевелилась во мне. Я вздрогнул, и сердце мое как будто облилось в это мгновение горячим ключом крови, вдруг вскипевшей от прилива могущественного, но доселе незнакомого мне ощущения. Я как будто что-то понял в эту минуту, до сих пор только шевелившееся во мне, но еще не осмысленное; как будто прозрел во что-то новое, совершенно новый мир, мне незнакомый и известный только по каким-то темным слухам, по каким-то таинственным знакам. Я полагаю, что с той именно минуты началось мое существование... Скажите, господа: не фантазер я, не мистик я с самого детства? <...>
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

И вот с тех пор, с того самого видения (я называю мое ощущение на Неве видением) со мной стали случаться всё такие странные вещи. <...> И стал я разглядывать и вдруг увидел какие-то странные лица. Всё это были странные, чудные фигуры, вполне прозаические, <...> вполне титулярные советники и в то же время как будто какие-то фантастические титулярные советники. Кто-то гримасничал передо мною, спрятавшись за всю эту фантастическую толпу, и передергивал какие-то нитки, пружинки, и куколки эти двигались, а он хохотал и всё хохотал! И замерещилась мне тогда другая история, в каких-то темных углах, какое-то титулярное сердце, честное и чистое, нравственное и преданное начальству, а вместе с ним какая-то девочка, оскорбленная и грустная, и глубоко разорвала мне сердце вся их история. И если б собрать всю ту толпу, которая тогда мне приснилась, то вышел бы славный маскарад... Теперь, теперь дело другое. Теперь мне снится, пожалуй, хоть и то же, но в других лицах, хотя и старые знакомые стучатся иногда в мою дверь» [Выделение моё. - Л.] (68-69, 70, 71; 19) *.

Всю-то жизнь «старые знакомые» стучались в двери фантазёра и мистика, страшного охотника до тайн Достоевского, пожелавшего однажды обратиться «в Эженя Сю», чтоб некие тайны описывать, а некие и оставлять в недописи – до разгадчика. Напомню тебе, Читатель, что когда скотопригоньевская катастрофа свершится и настанет день страшного в своей неправедности человеческого суда, выйдет к публике сего суда председатель и объявит «к слушанию дело об убийстве отставного титулярного советника Федора Павловича Карамазова» [Выделение моё. - Л.] (93;15). Титулярное сердце Фёдора Павловича хоть и оставалось по-достоевски титулярным, но как бы уже и навыворот: известно было своею бесчестностью и грязнотцою, безнравственное то было сердце, предававшее и готовое ещё предать всех и вся; и вместе с ним опять появилась «какая-то девочка, оскорбленная и грустная», но теперь ещё и злая и расчётливая, и в другой раз их история вышла обречённой на несчастливый конец. Девочка эта – Грушенька Светлова, которую Фёдор Павлович приманивает надписанным конвертом с деньгами, к которой шлёт записки, которую страстно желает, под венец зовёт, поджидает.

И одна ли эта девочка? Были ведь ещё и столь же «оскорблённые и грустные» русские девочки Аделаида и Софья Ивановны, да и комплект «чудных фигур» разросся до числа внушительного, и у каждой-то фигуры и свой костюм, и своя повадка, и маска, какой ни с кем уж и никогда, пожалуй, не перепутаешь, какими бы тёмными ни были углы, откуда маске полагается выскакивать, углы, полные «разных чуланчиков, разных пряток и неожиданных лесенок» (83;14).

... 1877 год, декабрь, всего-то – дюжина дней из жизни Достоевского накануне «Братьев Карамазовых». 18 декабря начнётся рассыл подписчикам книги «Русские современные деятели. Сборник портретов замечательных лиц настоящего времени с биографическими очерками». Один из очерков посвящён Достоевскому, именно истории написания и публикации первого его романа – «Бедных людей». 24 декабря Достоевский набрасывает в записной тетради программу работы на предстоящие 10 лет жизни. На другой день (будет воскресенье) Достоевский встретится у князя В.Мещерского с приехавшим из Москвы издателем Катковым. 27 декабря умрёт Некрасов. Всю ночь Достоевский проведёт за чтением стихов Некрасова, а следующие два дня будут у него заняты панихидами по усопшему. 29 декабря в торжественном заседании Академии наук огласится избрание Достоевского в члены-корреспонденты по отделению русского языка и словесности. 30 декабря Достоевский пойдёт на похороны Некрасова, увидит «массу молодёжи с лавровыми венками в руках», скажет над гробом речь, услышит протестующие выкрики революционизированных юнцов-радикалов и возмутится ими, но скоро остынет – на время: он уже весь погружон в обдумывание «последнего романа»: «кто-то уже гримасничает пред ним, спрятавшись в фантастическую толпу, и передёргивает какие-то нитки, пружинки, и куколки задвигались уж, а этот кто-то хохочет, хохочет!»

Так сходились начала и концы, так замыкался 33-летний круг – с 1845 года, года «Бедных людей», по 1878 год – год начала «Братьев Карамазовых».

О, конечно же, здесь, в этой вступительной точке в самый раз будет дать волю безудержу фантазии, надеть, наконец, на этого таинственного и мистического «кого-то» из «Петербургских сновидений» приличествующую и несомненно принадлежащую ему маску – увидеть, как ловко пляшут его гибкие, истончившиеся на ветру тысячелетий пальцы, как раздирается смехом его тонкогубый, кривоватый рот, узнать его, пускай и узнавание это только лишь фантазией и ограничится, фантазией облечётся и окуклится ею – всего лишь на миг. Что за персонаж пригрезился Достоевскому в небесах над твореньем Петра – исполина и «антихриста» русской истории, воплотившего в камне прообраз последней мечты Гётева Фауста – над этим Фаустбургом, со времён Гоголя исполненным мистической чертовщины «Портрета», с голядкинским вывертом отразившемся в мистике «Двойника»?

За считанные дни до смерти, в середине января 1881 года Достоевский записывает – наброском ответа «русскому критику» К.Кавелину: «Инквизитор и глава о детях. Ввиду этих глав вы бы могли отнестись ко мне хотя и научно, но не столь высокомерно по части философии, хотя философия не моя специальность. И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла, как говорит у меня же, в том же романе, черт. Вот, может быть, вы не читали “Карамазовых”, - это дело другое, и тогда прошу извинения» [Выделение моё. - Л.] (86;27).

Затасканная по тысячам и тысячам «критических» работ, философских трудов, прибитая ржавыми гвоздями в преддверьях всяких-то хрестоматий и энциклопедий, растиражированная чуть не в подзаборно изданных цитатниках, фраза эта, с «горнилом сомнений» и «осанной», никогда, кажется, и никем не была прочитана от начала и до конца, и ныне представляется неким артефактом, до того замылившим взгляд, что смотрит человек на него, а видит известную комбинацию из пальцев – из тех самых, истончившихся на ветру тысячелетий пальцев; видит, не видя ровным счётом ни-че-го. Эдакая-то вот мистика!

Но вдумайся, Читатель, на минутку всего – вдумайся, прочитывая её, эту фразу: «не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла, как говорит у меня же, в том же романе, черт».

Неужто – «соисповедник»? Свят, свят, свят! Какой такой чорт и какая ещё, прости Господи, «осанна» у него? Метафора, метафора, разумеется, перебрал Достоевский с метафорой, описка, в конце-то концов, выскочила – черновик ведь, не дефиниция ж! Опять же, увлёкся человек, застрял в своём романе, в «Братьях», с головой и застрял. Ну, помилуйте: не может быть эдакого уж в Достоевском, чтоб с Чортом – и в один голос!

«Не может, говорите?» – вмиг обрывается хохот и останавливаются чьи-то тонкие, выдающие породу пальцы, пляшущие на леденящем душу ветру над плосководьем Финского залива. Дымная, морозно-мутная даль, ещё мгновенье тому алевшая последним пурпуром зари, разом погасла, сникла, не стало больше ни мглистого небосклона, ни залива, ни города, ни мостов над Невой – иссиня-чорная мгла залила окоём, и на ней обжигающе-белёсо высверкнули и загорелись тонким пунктиром слова, вывязанные цельной фразою: «Гете не разгадал ни методологии, ни психологии дьявола. О Достоевском же смело можно сказать: он знает глубины сатанинские. Он знает каждое искушение, которым сатана может искушать Сына Божьего и сынов человеческих. Это подтверждает его Великий инквизитор. В нем чувствуется кошмарное присутствие неотделимого сатаны, который проявляет себя через огромное, поражающее злоумие. По сравнению с сатаной Достоевского, Мефистофель Гете – прежде библиотека, нежели сатана. Гете повествует о сатане, у Достоевского же чувствуется присутствие сатаны. Поэтому многие критики идентифицируют Достоевского с дьяволом. В.Вересаев говорит, что он “сподвижник дьявола”. Отто Бирбаум заявляет, что он “... русского дьявола имел в своем теле! Да еще какого дьявола! Во скольких обликах! Легион дьяволов! Поэтому его произведения – настоящий пандемониум”»**.

... Посерело, хлынул резкий, схватывающий дыхание ветер, позёмкою понесло смешливый шелест-шепоток под ногами спешаших куда-то прочь жильцов обречённого на вечное мерцание города и мира, на ближней колокольне бухнуло, дребезжа, запоздалое: «пан-демони-ум, пан-демони-ум...». Вот и архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской) утверждал, что видит в сеньоре кардинале инквизиторе Чорта, что это «тот же дух», только, дескать, пред Иваном он «господин в потёртом пиджаке», а в Поэме – в кардинальских одеяних (в ряске, - усмехается Ликушин). А монах Ферапонт, стен скотопригоньевского подгородного монастыря, кажется, вовсе не покидавший, и потому уже о делах городских – площадных да трактирных представления не имев, бесов то на персях у кого из монашествующей братии узрит, то в брюхе, то на шее, то в кармане, а то и вовсе – за дверью у самого отца-то игумена!

Парадоксально, быть может, но: почти ни в чём не соглашаясь с замечательным, едва ли не первым и первейшим из русских слеповидящих – Василием Розановым, Ликушину твёрдо стоится на одной Розановской точке: «только Достоевский, способный совмещать в себе “обе бездны – бездну вверху и бездну внизу” <...> мог сказать нам одинаково сильно и “pro” и “contra”; без лицемерия “pro” и без суетного тщеславия “contra”»***.

Розанов вообще больше навредил, чем помог Достоевскому войти к тебе, Читатель; вся-то его «Легенда» является ни чем иным как собранием заблуждений слепца апокалипсических последних времён, принявшего за спасительное брение грязь и плевки «джентльмена в потёртом пиджаке». Зайдя в «Поэму о Великом инквизиторе» с рассуждения о том, что «связь ее с фабулою этого романа так слаба, что ее можно рассматривать как отдельное произведение»****, Розанов, похоже, и проложил дорожку следующим поколениям «русских критиков» в анатомическое их отделение, к препараторству и расчленёнке на «идейности» и «бульварщину» в трактовках романа. Взявшись судить о замысле «Жития великого грешника» (по письму Достоевского к Ап.Майкову от 25 марта 1870 года), он пишет: «Кто не узнает в торопливых и разбросанных строках этого письма первый очерк «Братьев Карамазовых», с его старцем Зосимою и с чистым образом Алеши (очевидно, разделенная фигура Тихона Задонского)» [Выделение моё. - Л.]*****. Для чего эта разделённость? В первом приближении – для того, что начерно выписанная Достоевским фигурка пригретого старцем «развитого и развращённого мальчика», «будущего героя всего романа», «участвовавшего в совершении уголовного преступления» «волчонка и нигилиста» ну никак не подходила, на взгляд Розанова, к «чистому образу Алеши»; вот он «волчонка» и стёр, а старца разделил. Смешно, до чего ловко, ей-Богу!

Наткнувшись на непреодолимую (как, верно, ему, Розанову, да и многим до него и ещё более – после него казалось) стену лакун, пустот в восприятии, в осмыслении Достоевского и его последнего романа, Розанов легко ступил на подкатившуюся под ноги лукавую дорожку: он объяснил и оправдал своё непонимание... смертью Достоевского: «“Братья Карамазовы” есть действительно еще не роман, в нем даже не началось действие: это только пролог к нему, без которого “последующее было бы непонятно”. Но, судя по прологу, целое должно было стать таким мощным произведением, которому подобное трудно назвать во всемирной литературе»******.

Сделав попытку объять Достоевского, «поднимая» его «недоделку» над всемирной литературой (в потенции, только лишь в потенции), в зазвёздности человеческого воображения, мирской славы, Розанов пал жертвою того самого кукловода, что и по сей день не устаёт похохатывать в белёсых петербургских небесах. Вот – всем нам, «пророчество» от Василия Васильевича: «Алеша только готовится к подвигу: он более выслушивает, чем говорит, изредка вставляет только замечания в речи других, иногда спрашивает, но больше молча наблюдает. <...> В нем мы уже предчувствуем нравственного реформатора, учителя и пророка <...>. Если бы мы захотели искать к нему аналогии, мы нашли бы ее не в литературе, но в живописи нашей. Это – фигура Иисуса в известной картине Иванова: также далекая, но уже идущая, пока незаметная среди других, ближе стоящих лиц, и, однако, уже центральная и господствующая над ними. <...> если суждено будет нам возродиться когда-нибудь к новому и лучшему, очень возможно, что он будет путеводною звездой этого возрождения» [Выделение моё. - Л.]*******.

Розанова, кажется, сильно смущала выслушивающая, выпытывающая молчаливость этого «Христа», его теневидная отдалённость, его с каждым шагом мертвяще стынущая неприблизительность. Розанов мучительно всматривался в немотствующие уста, болел ими, мучился, но услышать так-таки ничего и не сумел: всё покрывал нарастающий, гремяще перекатывающий горы вавилонских камней хохот того самого кукловода, когда-то пригрезившегося мистику и фантазёру Достоевскому. Розанов чувствовал, ощущал свою беспомощность, и снова и в другой раз объяснял и оправдывал её смертью мучителя своего Достоевского: «Но если Алеша Карамазов только обрисован в романе, но не высказался в нем, то его брат, Иван, и обрисован и высказался («Легенда об инквизиторе»). Таким образом, вне предположений Достоевского, не успевшего окончить своего романа, эта фигура и стала центральною во всем его произведении, <...> потому что другой и его заслоняющей фигуре (Алеши) не пришлось выступить и, без сомнения, вступить в нравственную и идейную борьбу с своим старшим братом» [Выделение моё. - Л.]********.

Выводя Ивана Карамазова в центральные фигуры романа, Розанов, верно, полагал, что снимает главный вопрос – вопрос очевидного отсутствия должного, всеобъемлющего и победительного ответа «устам, говорящим гордо и богохульно». Схема его рассуждения, целиком и полностью воспринятая позднейшими «русскими критиками», такова: «старец Зосима только показывается в “Братьях Карамазовых”: он благословляет на жизненный подвиг своего любимого послушника, Алешу Карамазова, и умирает. Вместо него, центральным лицом всего сложного произведения должен был стать этот последний» [Выделение моё. - Л.]*********. Но и этому последнему «не пришлось выступить» и хоть сколько-нибудь, хоть где-нибудь, хоть как-нибудь высказаться, выразив искомую «русскими критиками» Авторскую позицию, отразившую бы вполне его, Автора, христианское миросозерцание.

Не правда ли, Читатель, странна эта фигура невысказанного «Христа», странна эта вершина всемирной литературы, основанием которой полагается коренная неудача Достоевского с ответом Ивану, Инквизитору и похохатывающему за их спинами Чорту; неудача с поставленными отвечать богохульникам центральными лицами «Братьев» – старцем Зосимой и «Христом» Алексеем Карамазовым? Но вот, Читатель, - с усмешкою вершит сегодняшнее своё занятие Ликушин, - не стану более кружить, выскажу наконец главное в этой точке: центральным лицом «Братьев Карамазовых» выставлен Фёдором Михайловичем Достоевским Чорт – Чорт, присутствие которого, зримое и незримое, прочитывается в каждой буквально точке романа.

Неустроенный, поджидающий смерти последнего своего старца монастырь, отлынивающие от исповеди, соблазняющиеся мнимыми чудесами и ожиданием ещё больших чудес монахи, забегающие в чаду «чудовиденья» поперёд братии миряне, бесноватый и беснующийся «древнеримский патриций времён упадка империи» Фёдор Павлович Карамазов, его сыновья, его жёны, его хлыстовствующие, со знаменьями последних времён слуги; трижды падшая содержанка и ростовщица, «сущая жидовка» Грушенька; возомнившая себя «машиной для счастия» истерически злобствующая, сказочно разбогатевшая лицедейка и лицемерка Катенька Верховцева; мать и дочь Хохлаковы – одна с комической мыселькою «любви за плату», другая с блазнящимися чертями и с предложением своей девичьей чести на раз; подловатый семинарист-карьерист, а вернее богослов-безбожник Ракитин; шут и приживала, одной только вывескою «помещик» Максимов; продавший и готовый в другой и в третий раз продать за гроши последнее что у него ещё остаётся – душу, нищий пьяница штабс-капитан Снегирёв; наконец, прелестные мальчики, до смерти побивающие камнями другого прелестного мальчика; и этот другой прелестный мальчик, кидающийся с ножиком на своего покровителя и обидчика; пройдохи-купцы, ловчила трактирщик, «серые зипуны» неправедного суда, столичный адвокат и прокурор с амбицией, побирающаяся девица «с хвостом»... Наконец, Читатель, помнишь ли ты, что сказал Чорт Ивану Карамазову, «автору поэмы, которая обещает, под названием: “Великий инквизитор”»: «Там новые люди, - решил ты еще прошлою весной, сюда собираясь, - они полагают разрушить всё и начать с антропофагии» (83;15). Этих «новых людей», этих каннибалов (читай – строителей новейшей Вавилонской башни) Автор и г-н Рассказчик не вывели «на вид» в первом романе, но они помянуты, они где-то здесь, в этом странном уездном городке, на который оглядывается вся романная Россия.

Да и впрямь, Читатель, ну, возможно ли всерьёз говорить об апокалипсичности Достоевского и его последнего романа, не предполагая при этом исполнения главного условия последних времён – полного, решительного и отчаянного вхождения в сей мiр Чорта и его слуг, его челядинцев? Окстись, Читатель, признай – это было б совсем не по-христиански.

Опровержения «неопровержимого» Чорта, победительного ответа «устам, говорящим гордо и богохульно», следует искать не где-то вовне, а именно и только в словах самого Чорта, чью бы личину тот ни напяливал, в какой поношенности пиджаки или ряски ни рядился. Опровержение лжи в ней же самой, по определению и содержится и находится, сыскался бы ищущий, вот что! Скажу так: Достоевский выписывал себе Читателя, Ищущего, во всю свою жизнь только тем и занимался, по большому-то счёту. Скажу ещё, поддёргивая (прости, Господи!) Василия Розанова: именно Чорт, волею Достоевского, и выговоривает в романе и “pro” и “contra”.

Ты, верно, будешь смеяться, Читатель, крутить у виска пальцем: дескать, вот, и этот Ликушин «до чортиков дописался». Имей Ликушин бороду да брови кустосаженные, вроде Толстовских, отвечал бы на это следующим: «это безумно, но творчески производительно». Разве нет? И разве так-таки и не видать тебе, Читатель, оборотной стороны в чертовски лукавых, без всякого сомнения, легкомысленно оброненных «джентльменом» словах: «мой идеал – войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей-богу так» (74;15); «Я ведь знаю, в конце концов я помирюсь, дойду и я мой квадриллион и узнаю секрет» (82;15).

Вот, тезис сформулован наконец, и требует развёрнутого доказательства. Быть ли ему? Чай не Луна в Гороховой, как-нибудь да авось и склепается. Но, впрочем, Читатель, можешь считать это утверждение чем-то вроде «художественного сна», из тех, что, как известно, «и Лев Толстой не сочинит» (74;15). К тому же Ликушин и сам о чём-то в этом роде предупреждал, лепеча о безудерже фантазии, о неких тайнах, мистике и проч., и проч. Несерьёзно всё это, ох, несерьёзно!

«Вот, может быть, вы не читали “Карамазовых”, - это дело другое, и тогда прошу извинения».

Временно прошу – всего на неделю.

Подпись, дата, огурец (то бишь перо, конечно, перо!).

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Преподобный Иустин (Попович). Философия и религия Ф.М. Достоевского. Мн. 2007. С. 124-125.

*** В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского // В. Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 48.

**** Там же. С. 43.

***** Там же. С. 45.

****** Там же. С. 47-48.

******* Там же. С. 47-48.

******** Там же. С. 48.

********* Там же. С. 46.

 

 


(12 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:f_ja
Date:February 21st, 2009 09:47 am (UTC)
(Link)
Очень интересная книга, Достоевский-неДостоевский, а еще герои тоже Достоевского читают)
(но очень жаль, что она электронная и чтение тогда очень замедляется)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 25th, 2009 09:29 am (UTC)
(Link)
Все мы - читатели, Ликушин, по совместительству - немного чукча.)
[User Picture]
From:ikonov
Date:February 21st, 2009 09:26 pm (UTC)
(Link)
Удивительно было мне прочесть это "недельное занятие" Ликушина почти сразу после вопроса о В.В.Розанове. Благодарю за отважно высказанную ликушинскую позицию о кардинальном несогласии с Василием Васильевичем.
Мой ум устроен очень просто. По принципу "симпатической магии": подобное притягивается подобным. Вот я увидел ссылку на пр. Иустина и обрадовался: недавно закончил его "Философские пропасти". Встретил череду звёздочек из "Легенды..." Розанова и стал вчитываться с удвоенной силой в ликушинские писания, потому что только дочитываю эту розановскую книгу.
Только вот чорта мне никак не осилить доморощенной магией, "ибо низок-с". Да и боюсь я его.
Благодарю Вас, сударь!
[User Picture]
From:likushin
Date:February 25th, 2009 09:32 am (UTC)
(Link)
Так уж совпало. Когда я отвечал Вам неделю назад, текста "Убийцы" перед глазами и под рукой не было. Потому и написал про предыдущую десятку главок или про близкое будущее. Оно оказалось куда как ближе! Сама же главка была сделана ещё в начале декабря.
А Чортом не смущайтесь, впоследствии всё объяснится.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 22nd, 2009 06:52 am (UTC)
(Link)
Про Фаустбург понравилось, браво))) И Розанову изящно так досталось, я даже по скудоумию с печки книжку его достала, перечитать…
А вот Толстой со своей разумностью и бессилием – шаток, ни о чем… Эпиграф к тебе он написал 26 марта 1870 года, а не прошло и месяца как выдал: «Чем безумнее занятие, которым занимаются люди, тем важнее лицо, которое они при этом делают» .
Ну вот, с таким «важным лицом», которое ты тут на себя напустил, можно и бесов поразвести, только неубедительная эта маска… не верю)))… возможно, просто условия пари у тебя такие, и ты пытаешься нужную роль отыграть, Ферапонтом, крестящимся на закат и чертей везде видящим, и без «гибели всерьез», или ты своих собственных чертей сюда решил добавить, до кучи…И еще ведь православная эсхатология – без такого вот толстовского истерического страха смерти, она от католической-протестантской отличается, а Достоевский у тебя, с католическим прям ригоризмом выходит, выведен чуть сам не Чортом – и про, и контра… Да и плоско всё получается тогда – ну, везде чёрт, «всё плохо, и все они – умерли, хнык»… стоило ли роман городить, эка невидаль… если ты всю достоевскую мистику и фантастику в темный цвет красишь, и «света белого» не видишь, прям все до единого лучики извёл, щелочки законопатил, и на слеповидящих, задув лампадки и светильники, в кромешной темноте поход устраиваешь…
Говоря о неизбежных страданиях, Достоевский отмечает: «Тут нет никакой несправедливости, ибо жизненное знание и сознание (то есть непосредственно чувствуемое телом и духом, то есть жизненным всем процессом) приобретается опытом pro и contra, которое нужно перетащить на себе»… вот его герои всё это и «перетаскивают»... с разным результатом… через горнило)))
[User Picture]
From:likushin
Date:February 25th, 2009 09:35 am (UTC)
(Link)
Ну, личиком с важностью-то Ликушину с графом не тягаться. Граф, вообще, тот ещё путаник был. А с прочим не стоило б так поспешать - с выводами. Игра играется по своим законам, и свет в ней - свой. Долгий свет.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 25th, 2009 10:05 am (UTC)
(Link)
какая поспешность, тезис-то - выдвинут ;)
знаешь, когда пазлы складывают, большие - пару тысяч деталек (или как тебе нравилось раньше - мозаику из смальты) - то рамку сначала выкладывают, чтоб не ошибиться,
а потом внутри заполняют, подбирают кусочек к кусочку... вот тезис твой - это рамка такая... и непонятно, почему - из черной смальты, траурная(((
[User Picture]
From:likushin
Date:February 25th, 2009 10:18 am (UTC)
(Link)
Тезис, но не доказательство. Тезис - всегда загадка (если он - тезис, а не пустоголовая формулка, бла-бла), тут две большие разницы. И потом, я вовсе не Мастер мозаики, это Киприан - тот, да. А Ликушин - иная материя. Тезис не рамка, тезис - зернушко, а вот чем прорастёт... Это как у Маленького принца из маленьких зёрнушек вдруг баобабы вымахали. Что с ними делалось? - Выкорчёвывались. Но то баобабы - растенья злые, а Ликушин, в меру своей деревянности, вовсе не зол, и не бесплодная смоковница. Так что, "по плодам узнаете", как сказано.)
Но главное, кажется, сделано - зёрнушко посажено, росток пошёл и цепляет. Цепляет? Или цыпляет - по осени?
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 25th, 2009 12:38 pm (UTC)
(Link)
Цепляет, конечно... еще бы не зацепило, когда ты сажаешь - сам не знаешь что: то ли баобабы, то ли плодовые деревья...
Но надежда есть - а вдруг пшеничное зернушко, и умрет, и "принесет много плода"))).
[User Picture]
From:likushin
Date:February 25th, 2009 02:19 pm (UTC)
(Link)
Я-то, будьте уверены, знаю всё насчёт своего огорода и его овощей: такая работа моя, огородная.)
Время командоров, знающих е2-е4 и всё - на этом драка с побегом по Волге-матушке, не моё времечко-с.
Шепотком: хотя и такая игра мне люба, ох люба!
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 3rd, 2010 02:45 pm (UTC)
(Link)
/центральным лицом «Братьев Карамазовых» выставлен Фёдором Михайловичем Достоевским Чорт – Чорт, присутствие которого, зримое и незримое, прочитывается в каждой буквально точке романа./

Прочитывается, как есть, прочитывается.

/Да и впрямь, Читатель, ну, возможно ли всерьёз говорить об апокалипсичности Достоевского и его последнего романа, не предполагая при этом исполнения главного условия последних времён – полного, решительного и отчаянного вхождения в сей мiр Чорта и его слуг, его челядинцев?/

Ничто не ново..они здесь..они среди нас..давненько уже..с тех самых пор,..как и последнее время тянется с тех самых пор..
[User Picture]
From:likushin_today
Date:May 3rd, 2010 04:09 pm (UTC)
(Link)
Нет ничего нового "под луной".

> Go to Top
LiveJournal.com