?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 14th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
10:22 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Пятая – хрустальная, или фальшивые «Бриллианты ТЭТ'а».

7. «Бунт» – осмысленный и беспощадный. Часть третья: Христос на площади

 

«... - Это бунт, - тихо и потупившись, проговорил Алеша.

- Бунт? Я бы не хотел от тебя такого слова, - проникновенно отвечал Иван. - Можно ли жить бунтом, а я хочу жить. Скажи мне сам прямо, я зову тебя – отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, <...> и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!

- Нет, не согласился бы, - тихо проговорил Алеша.

- И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласились бы сами принять свое счастие на неоправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться навеки счастливыми?

- Нет, не могу допустить» [Выделение моё. - Л.] (223-224;14)*.

Один из интересных Ликушину философов, Анри Бергсон, писал в начальные годы ХХ века: «Платон первым возвёл в теорию утверждение, что познать реальное значит найти для него Идею, то есть втиснуть его в предсуществующие рамки, которые уже были в нашем распоряжении, как будто мы тайно обладаем универсальной наукой. И эта вера естественна для человеческого интеллекта, всегда озабоченного тем, в какую из прежних готовых рубрик придётся занести тот или иной предмет, и можно сказать, что в известном смысле все мы рождаемся платониками»**. Когда Ликушин говорит, что «русские критики» из поколения в поколение «списывают» друг у дружки единожды «узаконенное», он всего лишь удостоверяет правоту Бергсона и громко титулует «русских критиков» эдакими-то вот «платониками» и «универсальными учёными». Ещё – достойными наследниками Прокруста, известного тем, что хотя и на ложе, но всё ж таки отвратительно плохо кончил.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Когда «русские критики» – все как один, в один голос и в одну дуду 130 лет кряду дуя, утверждают, что в главе «Бунт» Иван искушает Алёшу, но искушение это ему не удаётся, и из искушения Алёша выходит со Христом, с Его знаменем, и сам вдруг если ещё не «Христос», то как minimum, уже и «русский инок» и «святой», тут-то пляшут они чертовщину свою не в последнюю очередь от коды «Бунта», от Ивановых вопрошаний и ответа Алёши ему: «Брат, <...> ты сказал сейчас: есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить? Но существо это есть, и оно может всё простить, всех и вся и за всё <...>. Ты забыл о нем, а на нем-то и созиждается здание, и это ему воскликнут: “Прав ты, господи, ибо открылись пути твои”» (224;14).

И вот здесь-то, Читатель, Ликушин и предлагает разобраться, о чём, собственно, в оконцовке «Бунта» речь идёт, что именно предлагает Иван брату своему и от чего тот «на вид» отказывается. Для того и выделил кой-какие словечки в вопрошании Ивана и не стал выделять в Алёшиных ответах.

Приступим, Богу помолясь?..

Вопрос Ивана носит предельно конкретный и предельно же личный характер: «представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей», «согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях», «можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь».

По-дурацки просто и по-ликушински прямо: Иван предлагает Алексею поставить себя на место Христа. У предложения этого, в его скоропалительности – страшнейшего из мыслимых христианинским разумом предложений – имеется одно условьице, крохотное условьице: «замучить всего лишь одно только крохотное созданьице», ребёнка, чтобы «осчастливить людей, дать им наконец мир и покой». Именно и только – младенца, не мужика, отца его, не мать этого младенца – бабу, не великосветскую иную даму и даже не старика-сладострастника... И то: Иван ведь ограничил себя одними детками: «Это уменьшит размеры моей аргументации раз в десять, но лучше уж про одних детей. Тем не выгоднее для меня, разумеется. Но...» (216;14). Иван оговаривает свою избирательность: «деток можно любить даже и вблизи, даже и грязных, даже дурных лицом» (216;14); «о больших я и потому еще говорить не буду, что <...> они отвратительны и любви не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели яблоко и познали добро и зло и стали “яко бози”. Продолжают и теперь есть его» (216;14).

А не желаешь ли ты, Читатель, взглянуть и всмотреться в лицо одного из таких вот «больших», ставших “яко бози”? Вот, смотри же: «Физиономия его представляла к тому времени что-то резко свидетельствовавшее о характеристике и сущности всей прожитой им жизни. Кроме длинных и мясистых мешочков под маленькими его глазами, вечно наглыми, подозрительными и насмешливыми, кроме множества глубоких морщинок на его маленьком, но жиреньком личике, к острому подбородку его подвешивался еще большой кадык, мясистый и продолговатый, как кошелек, что придавало ему какой-то отвратительно сладострастный вид. Прибавьте к тому плотоядный, длинный рот, с пухлыми губами, из-под которых виднелись маленькие обломки черных, почти истлевших зубов» (22;14).

Это, Читатель, портрет Фёдора Павловича Карамазова. Не правда ли, отвратительней картинки надо ещё поискать. Но ведь сам-то обладатель сей внешности ею «кажется, гордился» (22;14)!

Внешность, она, известно, часто бывает обманчива, бытовых примеров тому ты, Читатель, можешь без труда из своей, из реальной жизни привести сюда легион. Ликушина «бытовуха» не слишком привлекает, Ликушину предпочтительнее из Сада Литературы (современной и предшествующей Достоевскому) не выбираться. И вот, надо же такому случиться, за первым же «кусточком» проглядываются «Парижские тайны» Эжена Сю, с их удивительным главным героем, аристократом с задатками христианского социалиста, герцогом (по-русски – князем) Родольфом, «христоподобным» персонажем, красавцем-мстителем, волею автора имеющим право судить и миловать, казнить и калечить. Персонаж знаменитейший в эпоху Достоевского, сам Карл Маркс, ещё в 1844 году, в своём «Святом семействе» отшучивался-открещивался от «социалистического Христа-мстителя», усмотренного многими в главном герое «Парижских тайн». Оно и понятно: Христос, даже и «социалистический», Марксу не был надобен, Маркс вполне обходился без него, с голым атеизмом, усматривая свою победу и спасение «масс» в идеале нового, грядущего мiра, поверенного цифрой и числом. Но это Маркс... «Неистовый» Виссарион Белинский, первый из «русских критиков», в своей статье о «Парижских тайнах» писал, что Эжен Сю «желал бы, чтобы народ не бедствовал и, перестав быть голодною, оборванною и частью поневоле преступною чернью, сделался сытою, опрятною и прилично себя ведущею чернью»***. Без обиняков-то и сослагательностей рассуждая, сие мечтательное, прямо театральное превращение народа есть не что иное как идеал «Вавилонской башни» Достоевского, а образ Родольфа весьма близок к образу антихриста. О том же, сколько в Достоевском «переплавленного» Эжена Сю, написаны томы и томики, останавливаться не стану, побегу на другую сторону, ткнув в окончание, что крайней точкою «осюженнности» Фёдора Михайловича выставляют «Бесов»: что ж, там, по крайней мере, с известной степенью памфлетной прямоты, нашедшее на Россию антихристианство выставлено в полный рост.

... Начало лета 1880 года, жизни Достоевскому осталось чуть более полугода, «Братья Карамазовы» близки к завершению, «Русский Вестник» ещё в апреле публикует десятую часть романа – книгу «Мальчики». С 23 мая по 10 июня Достоевский в Москве, на торжествах по случаю открытия памятника Пушкину. По возвращении из Москвы он пишет книгу одиннадцатую, с одной из занимательнейших глав романа – «Чорт. Кошмар Ивана Федоровича».

Это указание всего лишь веха, ориентир для тебя, Читатель, следуя которому верней погрузиться в реальность сотворения гениального романа; важно здесь, для полноты ликушинского рассуждения, иное, именно – «Пушкинская речь», прочтённая Достоевским «всенародно», встреченная овацией и ликованием поначалу, а после, малое время спустя, с тою же воодушевлённостью публикой, в первую голову – «русскими критиками», освистанная и оплёванная. Есть в этой речи один замечательный эпизод.

Достоевский рассуждает о подвиге чести идеала русской женщины – пушкинской Татьяны, отказавшей в своей любви к Онегину пред чувством долга, пред обязанностью хранить «высшую гармонию духа». Представь, Читатель, - 8 июня 1880 года, утро, Москва, зала Благородного собрания, публики – битком, идёт второй день юбилейного заседания, выходит Достоевский и прочитывает над затихшею залой:

«... Русская женщина смело пойдет за тем, во что поверит, и она доказала это. <...> Кому же, чему же верна? Каким это обязанностям? <...> Да, верна этому генералу, ее мужу, честному человеку, ее любящему, ее уважающему и ею гордящемуся. <...> Пусть она вышла за него с отчаяния, но теперь он ее муж, и измена ее покроет его позором, стыдом и убьет его. А разве может человек основать свое счастье на несчастье другого? Счастье не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармонии духа. Чем успокоить дух, если назади стоит бесчестный, безжалостный, бесчеловечный поступок? <...> Позвольте, представьте, что вы сами возводите здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой. И вот представьте себе тоже, что для этого необходимо и неминуемо надо замучить всего только лишь одно человеческое существо, мало того - пусть даже не столь достойное, смешное даже на иной взгляд существо, не Шекспира какого-нибудь, а просто честного старика, мужа молодой жены, в любовь которой он верит слепо, хотя сердца ее не знает вовсе, уважает ее, гордится ею, счастлив ею и покоен. И вот только его надо опозорить, обесчестить и замучить и на слезах этого обесчещенного старика возвести ваше здание! Согласились бы вы быть архитектором такого здания на этом условии? Вот вопрос. И можете ли вы допустить хоть на минуту идею, что люди, для которых вы строили это здание, согласились бы сами принять от вас такое счастие, если в фундаменте его заложено страдание, положим, хоть и ничтожного существа, но безжалостно и несправедливо замученного, и, приняв это счастие, остаться навеки счастливыми?» [Выделение моё. - Л.] (142;26).

Эти, именно эти слова были написаны Достоевским и опубликованы без малого за год до Пушкинских торжеств, они «принадлежат» Ивану Карамазову, и здесь, в «Пушкинской речи» они лишь чуть-чуть подправлены, именно – «ребёночек» заменён «стариком», «кровь» заменена «слезами», но эдакое «облегчение» вовсе не отменяет возможной крови и смерти! Да что, - «возможной»! - честь в те времена имела ценою именно кровь и смерть! О, это, разумеется, вовсе не тот старик, не Фёдор Павлович Карамазов! Это честный муж «Онегинской» Татьяны, боевой генерал эпохи наполеоновских войн, эпохи Пушкина, эпохи Императоров Александра и Николая Павловичей – венценосных братьев, на одном из которых (на одном ли?), «кстати», лежит проклятье отцеубийства... Слыхал ли ты, Читатель, легенду о таинственном сибирском старце Фёдоре Кузьмиче?

Другой момент: будто бы «старый» генерал. Кем-то из исследователей уже высказывалось недоумение по поводу столь странного «состарения» Достоевским мужа Татьяны, приводились исторические факты, удостоверяющие если не молодость, то не более чем зрелость высшего офицерского корпуса той поры. И, главное, Достоевский не мог не знать о том, что те генералы, равно как и Пушкинский, «Онегинский» генерал стариком не был, не мог быть! Так откуда и для чего появляется этот «неоправданный» персонаж, этот будто бы Пушкинский «старик»?

Вот, Читатель, Ликушин будто спрашивает тебя, но и поясняет своё рассуждение: поверить в то, что у Достоевского не нашлось иных слов, чтобы показать подвиг Пушкинской Татьяны... Ликушин не в состоянии: речь готовилась загодя, неоднократно переписывалась, правилась. Следовательно, слова – те, нужные, единственно необходимые... для чего?

Послушай, Читатель, неужто ж ты и теперь отказываешься догадаться, как ловко провёл тебя хитроумный Иван Карамазов, Одиссей и сфинкс в одном лице, выставив одно-единственное, к «невыгоде» своей условьице, именно – разделил человечество на невинных деток и на прочих, что «съели яблоко и познали добро и зло и стали “яко бози”». Это ребёночка замучить нельзя, чтобы возвести «здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей», ребёночка, но не сладострастного старикашку! И ты, Читатель, на эту загадку купился, ты соблазнился ловко подсунутым, заране подготовленным ответом; повторю вопрошание своё, заменив невинного младенца омерзительным стариком: «согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!». Ключ к правильному ответу в вершащем вопрошание «не лги».

Солгать здесь невозможно, но невозможно и не солгать.

Достоевский знал, что делает, называя своего Ивана «сфинксом»; знал он и другое и, наверно, мучился этим знанием: его НЕ ПРОЧЛИ, загадки не разгадали, каменное лицо сфинкса дрогнуло в чуть заметной усмешке и вновь окаменело. И Достоевский выставил в последнем триумфе своём, в «Пушкинской речи» подсказку тебе, Читатель, тебе, Человечество, тебе, «русский критик» и тебе, мыслитель. Но подсказку сначала захлопали, после – заплевали. Потом, уже по смерти Достоевского, взялись за привычное – за чтение букв, слов, фраз, из которых чтецами была выхолощена мысль. Это не ново, подобные «фокусы» случались в обозримом историческом пространстве не раз и не два.

Напомню, апофеозою речи Достоевского были слова, сказанные в окончание её: «Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем» (149;26).

Вот и мы с тобою, Читатель, разгадываем. Только теперь – тайну Достоевского.

... Да, конечно! Под занавес: Алексей Фёдорович ведь вывел-таки к Ивану «единого безгрешного и его кровь». Вывел к прологу величайшей в мировой литературе мистерии – поэмы «Великий инквизитор». Ты забыл о нём, Читатель? Но может быть, это вовсе и не Христос, а лишь некто, поставленный на место Его, некий ряженый?..

Вот, авторы Комментариев к ПСС Достоевского приметили: «Еще в начале работы над “Братьями Карамазовыми” Достоевский записал одну из реплик Федора Павловича, с которой отец должен был обратиться к Ивану: “Знаешь, мой друг, я кой в чем усумнил<ся>, просто-запросто Христос был обыкновенный человек, как и все, но добродетель<ный>”» [Выделение моё. - Л.] (439;15).

Реплика эта осталась в черновиках.

Попрощаюсь нынче с тобой, Читатель, фразой Достоевского из его письма к К.Победоносцеву, от 16 августа 1880 года: «всегда мучит меня вопрос: как это примут. Захотят ли понять суть дела и не вышло бы скорее дурного, чем хорошего, тем, что я опубликовал мои заветные убеждения? Тем более что всегда принужден высказывать иные идеи лишь в основной мысли, всегда весьма нуждающейся в большом развитии и доказательности» (487; 15).

Подпись: Ликушин.

P.S. Спрóсите: а где же Христос, в заголовке ведь было – о Христе? Да вот же он – на площади, прямо пред трактиром. Разве не видать вам? Ну, ничего, ничего, скоро будет, будет, непременно будет, господа дамы мои и господа мои господа!

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** А.Бергсон. Творческая эволюция. М., 2006. С. 79.

*** Цит. по: С. Зенкин. Мечты и мифы Эжена Сю. Вступительная статья // Э.Сю. Парижские тайны. М., 1989. С. 13.

 

 

 


(10 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:February 14th, 2009 08:08 am (UTC)
(Link)
Солгать здесь невозможно, но невозможно и не солгать.

Можно, я возьму у вас одну цитату себе в журнал?
[User Picture]
From:likushin
Date:February 18th, 2009 11:34 am (UTC)
(Link)
Хоть все, и берите без спросу.
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:February 18th, 2009 03:00 pm (UTC)
(Link)
спасибо:-)
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:February 14th, 2009 11:30 am (UTC)
(Link)
Выведение наружу разницы между словами Ивана и Д. в Речи - очень точно!
[User Picture]
From:likushin
Date:February 18th, 2009 11:36 am (UTC)
(Link)
Увиделись две половинки одной "формулы", лежавшие без дела на разных краях стола.
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:February 18th, 2009 11:39 am (UTC)
(Link)
И как автор текстов, и (особенно) как мозаичник хорошо Вас понимаю.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 14th, 2009 02:13 pm (UTC)
(Link)
понравилось... логично и цельно)
но всё равно хотелось бы уточнений (хоть одним словом) - дети ведь безусловно безгрешностью своей отличаются, хотя ты прав - убийство ребенка и взрослого, и то, и другое - страшный грех, но ведь отличие есть. И тут мысль о том, что убить старика - не так кощунственно как ребенка - и есть эта самое буквоедство рациональное Ивана, формализм и аналитичность...
и еще, с первого чтения ЕО, мне всегда было жаль этого татьяниного мужа... да, она-то, конечно, крута, и "век верна", но как-то не верится, что он такой лох, и такая, насильственная верность, может быть приятна и тем более, спокойна... но уже оффтоп, нифтему)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 18th, 2009 11:37 am (UTC)
(Link)
С этого "не так" "всё" и начинается. Как началось в начале ХХ века, так и идёт...
[User Picture]
From:ikonov
Date:February 16th, 2009 09:29 pm (UTC)
(Link)
Совсем журналистский вопрос, простите:
как Ликушин относится к разбору В.В.Розановым "Легенды о великом инквизиторе"?
[User Picture]
From:likushin
Date:February 18th, 2009 11:39 am (UTC)
(Link)
Об этом, кажется, уже было. Во всяком случае, уже написано. Вот вывешено ли - не помню теперь. Полистайте "Убийцу", если нет в последних 10 главках, то скоро будет - краешком.

> Go to Top
LiveJournal.com