likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ


Часть, из существенных, Пятая – хрустальная, или фальшивые «Бриллианты ТЭТ'а».

7. «Бунт» – осмысленный и беспощадный. Часть Первая: «Бес-подобное»

 

Начну с парадоксальнейшей, на Ликушинский взгляд, цитатки из доктора наук Л.Сараскиной, вот нам всем: «Апокалипсическое мышление Достоевского – это способ видеть мир не с точки зрения его вечности и непрерывности, а с точки зрения его конечности и смерти»* [Выделение моё. - Л.]. Не знаю уж, как кому, но по мне, так Событие, описанное в Откровении Апостола Иоанна, вовсе не точка, не моментальная и обезжизневшая окаменелость, а, скорее, необходимое условие, действие и состояние перехода из одной части вечности в другую, то есть решительное и «окончательное» раскрытие Бесконечности и Жизни. По-моему, это – очевидность, и «в случае» Достоевского очевидность неоспоримая.

Но вот что. Подобного рода, по г-же Сараскиной, воззрения «на Достоевского» ведут куда дальше широко известной легенды о его будто бы «розовом христианстве»; эта дорожка, пойди по ней нынешнее и последующие поколения «русских критиков», неминуемо упрётся (коли не упёрлась ещё) во врата «религии конечности и смерти», а ведь под «этой религией» пока ещё подразумевается Православие! Ну, следует ли хоть на гран доверять этим, без позволения сказать, дамосподам профессóрам, этим очередным швейцарским «новым богословам», выстругивающим из Достоевского одеревеневшего изувера, глиняное чудовище, психически больного – гения, но и идиота, скрытого сектанта, едва не до смерти (и, допускаю, что с точки зрения г-жи Сараскиной вполне справедливо и закономерно) напугавшего того же, например, Льва Шестова, умудрившегося разглядеть в личности Достоевского и кардинала Великого инквизитора собственной персоной, и чуть не предтечу Антихриста! «Разве эта легенда не символ пророческой “деятельности” самого Достоевского?»** - в восторге задиристого ужаса восклицал замечательнейший русский, подчёркиваю – русский – философ.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

О, здесь, под этими, разделёнными почти столетием высказываниями двух «разноположенных» и «разновесных» исследователей прозревается колоссальнейший культурный слой, геотектоническая плита, основа, перевернуть и разрушить которую (совершив, хе-хе, «геологический переворот») Ликушин прямо почитает своею обязанностью и долгом. Долгом – пред Достоевским и его Читателем.

В рабочих тетрадях, подготовляя очередные выпуски «Дневника писателя» 1877 года, Достоевский записывает: «Лишь неустанною любовью, а не естественным лишь правом рождения их можем купить сердца детей наших. Любовь всё победит, всё покорит, всё купит. Вспомните, что ради них и Спаситель наш обещал сократить “времена и сроки”». И – здесь же: «Любовью нашею купим детей наших, да сократит времена и сроки ради страданий детей наших» [Выделение моё. - Л.] (243;25)***.

О чём это здесь – Достоевский? Конечно же, о Втором Пришествии, о Событии Откровения, об Апокалипсисе! Потому – это Событие должно «сократить времена и сроки», и молитва Достоевского (считаю эти слова именно и безо всякого сомнения молитвой) есть сердечная мольба о скорейшем пришествии в мiр сей грядущей жизни, жизни без страданий, без «времён и сроков», в первую очередь и вне всякой очерёдности – для деток.

Какая же в эдакой-то «апокалипсичности мышления» Достоевского может быть «конечность и смерть», уж дозвольте подкинуть булыжник риторического вопрошания.

Да никакой. Приснилось всё это. Не было такого. И быть не могло. Искажонность людей временем это, последним временем. Временем длящегося по сей день Русского Апокалипсиса.

Именно о детках и их земном страдании – главка «Бунт». Во всяком случае, так ставит вопрос Иван, окончив пролог своей исповеди: «Мне надо было лишь поставить тебя на мою точку <...> остановимся на страданиях одних детей. <...> Это уменьшит размеры моей аргументации раз в десять, но лучше уж про одних детей. Тем не выгоднее для меня, разумеется. Но...» (216;14).

На этом «но» Ивана Фёдоровича придётся оборвать, потому как именно пролог и вершащая его строчка хранят в себе ключ для прочтения тысячекратно перебранной и перелганной «русскими критиками» главки, и «виной» тому неверно взятая первая нота, исходный посыл; напомню, в который уж раз, одну из основополагающих мыселек достоевсковедения, в «золотом» её воплощении: «цель авторского замысла и, следовательно, идейная доминанта романа лежит не в перипетиях детективного сюжета, а в нравственно-философской и социально-публицистической тематике»****. Единожды взявшись расчленять пространство романа на «бульварщину детективных перепетий» и некие «идейности», исследователи сами не сознали и не сознают(ся) по сей день, что, очертив «циркулем железным» единственно возможную в эвклидовом их измерении фигуру, давненько уж возвратились в исходную точку своего долгого путешествия, обретя «бульварно-идейную» (или «идейно-бульварную», тут уж дело вкуса) доминанту своего же интеллектуального, духовного и душевного бессилия. И то: профанируя нечто, невозможно самому не оказаться первым из профанов.

Встреча Ивана и Алексея в мистериально-надмирном трактире, в этом чуть не «игрушечном», подчёркнуто «ненастоящем» «Последнем Риме» есть не что иное как поединок. Братья сошлись выяснить, кто из них «высший», и, как и во всяком поединке, противники используют различные приёмы, уловки, ища каждый себе выгоды и, в итоге – победы. Но, как это и должно, верно, быть в неэвклидовом мире Достоевского, победа оказывается на третьей стороне, а победителю, равно как и побеждённому, уготован один приз – падение и гибель, как выражение падения и гибели «братства» в современном Достоевскому русском средне-высшем обществе и семействе.

Напомню: несколько романных минут тому Иван объявил «выгоду» для себя своей «глупой, отчаянной исповеди» («Я довел дело до моего отчаяния, и чем глупее я его выставил, тем для меня же выгоднее» (215;14).); теперь с глупостью покончено, «виляющий и прячущийся ум» возвращает позиции, пускай и к «невыгоде» своей. Иван куда как прям и открыт, в сравнении с братцем его, всё подозревающем в Иване презрительную насмешку. Иван начинает с пересказа итоговой части фабулы «Легенды о святом Юлиане Милостивом» Гюстава Флобера, переведённой И.Тургеневым на русский язык и опубликованной в 1877 году в «Вестнике Европы». При этом он, «подчиняясь воле Автора», ошибается и называет Юлиана Иоанном. Авторы Примечаний и Комментариев к ПСС Достоевского объясняли эту «забывчивость» довольно-таки простодушно: «Называя вместо Юлиана имя Иоанн, Иван побуждает читателя сопоставить некоторые факты из жития Юлиана с событиями, разыгрывающимися в романе в дальнейшем: самый страшный грех, который совершает святой и который всю жизнь потом старается искупить, был грех отцеубийства» (551;15).

Эдакое вот объясненьице прямым путём выводит читателя на «след» Ивана-отцеубийцы. При этом за рамками остаётся сущий пустячок: как связать с Иваном Карамазовым главное в «Легенде» – историю искупления отцеубийства Юлианом Милостивым? Но здесь-то – нерешимое, здесь – тупик. Истории Ивана Карамазова и Юлиана Милостивого никак не связуемы, для исполнения желаемого «русскими критиками» пришлось бы «переделать» Ивана в подвижника-отшельника, трудом молитвенного и любовного подвига искупающего смертный грех своей юности, и в труде этом сподобившегося Божественной благодати и «чина» святого.

О, в этом месте Достоевский, как обычно, бликует своим волшебным зеркальцем, исподволь наводя и фокусируя взор вглядчивого и вдумчивого Читателя одновременно и на покаянном финале истории братьев Ильинских (см. в предыдущих главках), и... на образе злейшего друга своего Ивана Сергеевича Тургенева.

Разумеется, в этом беглом моём рассказце места для исследования отношений двух великих русских писателей нет и быть не может (в скобке: материала для такого исследования у Ликушина более чем достаточно); посему отмечу лишь пару моментов – пунктиром: Иван Тургенев уже выводился Достоевским – в «Бесах», в облике «бесноватого» писателя Кармазинова, приверженца, вождя и знамени либерального течения русской общественной мысли; выступив вдруг с переводом Флоберовской «Легенды о святом Юлиане Милостивом», Иван Тургенев, воленс-ноленс, забрёл на чуждую и либерализму в целом, и ему самому, лично, как одному из виднейших либерализма представителей почву, заговорил о многотрудном – в жизнь человеческую длиною – подвиге веры и любви истинного Святого. Для Достоевского – в этом у Ликушина нет сомнения – Иван Тургенев выставился здесь ряженым, рядящимся в чужую, чуждую ему «ряску», изображая самим фактом перевода с французского на русский Флоберовой «Легенды» (читай: уподобления автору) некую причастность свою к христианству, к любви Христовой – ложного, мнимого уподобления. По Достоевскому, как понимает Ликушин, Тургенев-Кармазинов не мог принять в душу, в сердце смысла легенды.

Вот, Иван Карамазов делает свой, «тургеневский» вывод из «Легенды о Юлиане»: «Я убеждён, что он это сделал с надрывом лжи, из-за заказанной долгом любви, из-за натащенной на себя эпитимии. Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое – пропала любовь» [Выделение моё. - Л.] (215;14).

А вот Алексей ему отвечает – нечто весьма странное: «Об этом не раз говорил старец Зосима <...> он тоже говорил, что лицо человека часто многим еще неопытным в любви людям мешает любить. Но ведь есть и много любви в человечестве, и почти подобной Христовой любви, это я сам знаю» [Выделение моё. - Л.] (216;14).

Но вот фокус: лица Смердякова и штабс-капитана Снегирёва мешают Алексею Карамазову полюбить их – по Зосиме полюбить, преодолев презрение к ним, переборов гордыню снисходительного поставления этих героев на равную себе и даже высшую ногу. Но... но «ведь есть и много любви в человечестве, и почти подобной Христовой любви», не правда ли! «Почти подобной» – в этом безапелляционном мальчишеском «знании» уже и выразилось сполна отпадение и антихристианство Алексея Карамазова.

На это «знание» Алексея, на это его «подобие» Иван отвечает насмешливо, с пренебрежением, с презреньицем даже: «Ну я-то пока еще этого не знаю и понять не могу, и бесчисленное множество людей со мной тоже. <...> По-моему, Христова любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо. Правда, он был бог. Но мы-то не боги» (216;14).

Неубиенная, по Ивану, карта ложится на трактирный стол – карта, убивающая человеческое братство, человеческое подобие Богу: «я, например, глубоко могу страдать, но другой никогда ведь не может узнать, до какой степени я страдаю, потому что он другой, а не я, и, сверх того, редко человек согласится признать другого за страдальца (точно будто это чин)» (216;14).

Иван продолжает: «Почему не согласится, как ты думаешь? Потому, например, что от меня дурно пахнет, что у меня глупое лицо, потому что я раз когда-то отдавил ему ногу. К тому же страдание и страдание: унизительное страдание, унижающее меня, голод например, еще допустит во мне мой благодетель, но чуть повыше страдание, за идею например, нет, он это в редких случаях допустит, потому что он <...> вдруг увидит, что у меня вовсе не то лицо, какое, по его фантазии, должно быть у человека, страдающего за такую-то, например, идею. Вот он и лишает меня сейчас же своих благодеяний и даже вовсе не от злого сердца» [Выделение моё. - Л.] (216;14).

Вот представь себе, Читатель, что это всё сказано Иваном о Снегирёве, и приходит сей Снегирёв к благодетельнице своей, г-же Верховцевой, и говорит – спьяну-то: «нет на свете сильнее богатого» (189;14); и ещё говорит, на крик срываясь: «Доложите пославшим вас, что мочалка чести своей не продает-с!» (193;14). Как-то Катерина Ивановна поглядела б на лицо «отдавившему ей ногу» слабеньким, но бунтом таки Снегирёву? Потому и послала она заместо себя мальчишку, ряженого в «почти подобие Христовой любви», вооружонного «знанием» об этой любви, что сама «идеи» в Снегирёве наверное не перенесла бы.

О, видит Ликушин, как, потирая руки да посмеиваясь – напряжонно, сосредоточенно посмеиваясь неслышимым мiру смешком, дозволяет Достоевский своему Ивану добить вопросец «подобия», вот же: «Нищие, особенно благородные нищие, должны бы были наружу никогда не показываться, а просить милостыню чрез газеты. Отвлеченно еще можно любить ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда. Если бы всё было как на сцене, в балете, где нищие <...> в шелковых лохмотьях и рваных кружевах и просят милостыню, грациозно танцуя, ну тогда еще можно любоваться ими <...> но все-таки не любить» [Выделение моё. - Л.] (216;14).

Ликушин уже касался – вскользь – вопроса о том, что тема театра, по сей день не прочтённая, не сознанная лицами, «заведующим Достоевским» по долгу службы, занимает в «Братьях Карамазовых» особое место, особое, но не отдельное, ибо всякое разделение живого текста на те или иные составляющие несёт в себе конечность и смерть. Вдумайся, Читатель, ведь здесь, в этих «рваных кружевах» вся, в концентрированном насколько это вообще возможно виде, квинтэссенцией – театральность «скорого подвига», театральность мнимой любви, мечтательной любви, «почти подобной» любви, читай: самолюбования.

Напоследок сегодня – тебе, Читатель, от Ликушина с Иваном Карамазовым: «Мне надо было лишь поставить тебя на мою точку <...> остановимся...» (216;14).

Подпись (та же, что на этом месте была на прошлой неделе и будет, Бог даст, на следующей).

 

* Л. Сараскина. Достоевский в созвучиях и притяжениях... М., 2006. С.334.

** Лев Шестов. Философия трагедии, М., 2001. С. 216.

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

**** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 13.

 

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…