?

Log in

No account? Create an account
САНХо ПАНсА, враг НАРОДа - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 3rd, 2013


Previous Entry Share Next Entry
05:51 pm - САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

Мiр ловил меня, но не поймал;

ты сам лезешь мiру в пасть,

а он от тебя отплёвывается.

Г.Сковорода

Свободы нет, есть освобождение.

М.Волошин

10.

Иван Грозный, отменив опричнину, ввёл наказание батогами за упоминание о ней. Возможно ль, таким же, положим, манером, отменить «смердяковщину»?

Возможно, с одним только условием – отменив самого человека. Рано или поздно это произойдёт: либо по событии Апокалипсиса, либо в пандемию суицидальной антропофагии, либо конструкторскими усилиями новейших технологов человек будет и «развоплощöн», и, одновременно, овеществлён (как «оцифрован») и тотально подчинён безусловному администрированию. Первого не избежать, хотя оно, преимущественно – вера; второе и третье – «всего лишь» вероятности судьбы. Судьба, известно, злодейка, шутка дурного тона, с окончательным «прощай-прости». Именно: прощай выбор между благоденствием и страданием мiра сего; прощай фантастические мечты как пошлейшая глупость; прощай катастрофические сшибки хотений с положительным рассудком. Прощай благородный подвиг и эвдемонический* каприз; да здравствует бессмыслица возводимого в Никуда муравейника.

Тенью Вергилия на кругах Дантова Ада поведёт прошлых человеков его святейшество Гуманизм, с изнанки прочитываемый не иначе как «смердяковщина». Вся полнота «деятельной любви» совокупится в этом открывшем наконец свой «лик» проводнике; все благостные мечты философов и героев прошлого прольют из него своё сияние, и все грешники Ада (ранее туда заключонные) возблагодарят Господа и возопиют к нему: «Прав ты, господи, что так судил» (225; 14).

Ибо нечего было научать и научаться «соплям на киселе», вроде следующего: «Пусть “волкъ” инстинкта воззрится на духовнаго “ангела”, и встрѣтится съ Его взором, и узнаетъ в Немъ свое собственное высшее и лучшее естество, и восчувствуетъ къ нему довѣрiе и благодарность, и привяжется къ нему любовью и вѣрностью: ибо “ангелъ” взирает кротко и благостно, и “волкъ” долженъ получить отъ него этой благости и кротости».**

Потому – не внемлют волки ангелам, нигде, разве в утопических поэзах; потому верно заключал Подпольный человек, пребывая в убеждении, «что нашего брата подпольного нужно в узде держать» (121; 5). «Волка»-то – только в крепкой узде и под надёжными запорами, потому сорвётся и уйдёт как пить дать, ведь волк-«человек есть животное, по преимуществу созидающее, присужденное стремиться к цели сознательно и заниматься инженерным искусством, то есть вечно и беспрерывно дорогу себе прокладывать хотя куда бы то ни было» (118; 5).

Куда бы то ни было – не на чердак, так в погреб, ведь в погреб (или в подпол) иные люди тоже каждый день ходят, «по своей надобности-с» (245; 14). Куда бы то ни было, ведь иной созерцатель про Ивана-дурака, скакнувшего в чан с кипящим молоком, а вылезшего царевичем, послушает, послушает, да в погреб (то есть в подпол), глядишь, и сверзится.

И оправдание наготове: «... тут я в полном праве моем это средство употребить для спасения жизни моей от смерти» (246; 14).

Это так же верно, как ответ на другой «хитрый» вопрос: «Отчего ад в кошмарных снах Фёдора Палыча Карамазова без-потолочен – Оттого, что без-Небен: из него некуда подняться, в него нечего и совлечь; он навеки обречон оставанию с железными крючьями из Бог весть откуда взявшихся у чертей «фабрик».

***

«Действительно, литература идет на смену религиям, является их наследницей. Жертвоприношение – это роман, сказка с кровавыми иллюстрациями. Или, скорее, это театральное представление в рудиментарном виде – драма, сведенная к последнему акту, где жертва (животное или человек) играет в одиночестве, зато до самой смерти».***

С издетства не принявший ни литературы, ни религии, ни истории Смердяков принуждён был, «самой жизнью» (вернее, конечно – волей создавшего его автора), сыграть в последние недели и дни своего «бытия» одновременно и «литературу», и «религию», и даже «историю» (памятную, по истечении тринадцати лет, в Скотопригоньевском уезде). Вышли, конечно, трагедия и жертвоприношение, но если кто огорчился случаю, так разве не получившие «математического доказательства» читатели, крепко подзабывшие откровенность другого человека «из погреба»: «я очень хорошо понимаю, как иногда можно единственно из одного тщеславия наклепать на себя целые преступления, и даже очень хорошо постигаю, какого рода может быть это тщеславие» (122; 5).

Бесплодно просуетившийся, прохлопотавший честь свою и чуть ли не самое жизнь Митя наклепал на себя «целое преступление» отцеубийства, на письме к Верховцевой (одна из главных улик на суде). Густая и клейкая сетка перипетий, втянувших его в этот поклёп и едва не в самое убийство, закручена вокруг суммы в три тысячи рублей, которые есть «деньги счастья». Сознав, что загнал себя в западню, что из тотального бесчестья честного выхода нет и быть не может, Митя готовится к самоубийству, и только предусмотрительность следователя с прокурором да ловкость рук Трифона Борисовича помешали ему совершить задуманное. Пунктиром: бесчестные три тысячи, Катерина Ивановна, Грушенька, одиночество, жертвоприношение.

Посмертная записка Мити: «Казню себя за всю жизнь, всю жизнь мою наказую!» (364; 14).

Смердяков входит в событие карамазовской катастрофы едва ли не как «идеальный правитель (archōn)», который почти «вообще не действует», потому он – будто бы «мудрец, задающий начало и знающий положенный конец всякого действия»; ему «совершенно не нужно и даже вредно делать свои намерения общеизвестными», он лишь для Ивана делает исключение, посвящая его в «свой» план. И здесь та же сумма – три тысячи; поначалу они лежат в бесчестном конверте для «цыплёночка», но вдруг исчезнувши, будто бы обнаруживаются (версии о происхождении этих денег см. в «Убийце в рясе»); во всяком случае именно эти деньги «повинны» в том, что и Смердяков сознаёт в себя в западне. Но поначалу-то, когда мечталось бывшему лакею о «кафе-ресторане на Петровке», когда он сулил, возможно, что-то своей «невесте», Марье Кондратьевне, они, эти деньги, надёжили, «душу грели». Грели – пока, как бы сам собою, не обнаружился тот же, что и в случае с Митей, по той же схеме выстроенный «пунктир»: бесчестные три тысячи, Катерина Ивановна (ходившая к Смердякову незадолго до его смерти), Марья Кондратьевна (заместо Грушеньки), одиночество, жертвоприношение.

Первое реальное действие «архонта» Смердякова становится последним: петля.

Посмертная записка Смердякова: «Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить» (85; 15).

У обоих подозреваемых в убийстве Фёдора Палыча своё «подполье» («погреб»), свой и выход из него (хорошо сравнить их записки, буквально по слову), но это тот же Ад, с разницей в соседстве его «отделений».

***

Митя входит в роман с «гимном»: «и я целýю край той ризы, в которую облекается бог мой» (99; 14), и уходит в темноту второй части дилогии с «гимном подземных нор». С Богом. Смердяков начинается перверсией священничества («отпевание» удавленных кошек) и сходит во мрак при густой тени «кого-то третьего», плотно облегшей тараканьи углы «белой» избы.

Именно Митя «определил» Смердякова «своим слугой Личардой при них состоять» (245; 14), сторожа Митину и свою судьбу, но в «смердяковщине» не может не быть «то и другое разом»: Смердяков переметывается к куда как выгоднейшему господину, к близкому, по претензии на «архонтство», Ивану, а когда вконец запутывается, его же «Личардой» винит: «Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил» (59; 15).

Слуга «всех господ» (Мити, Ивана, Фёдора Палыча, а там и, вероятно, Алёши, интриговавшего, чтобы бывший лакей «спасительно для всех» наклепал на себя в суде), Смердяков предаёт всех, от всех и от всего отрекается и «тем самым» губит всех, в первую очередь себя. Смердяков всем своим господам вместе и порознь – «необходимая антитеза», как Санхо Панса Дон Кихоту, как Мефистофель Фаусту (Д.Мережковский). Антитеза и «двойник» каждому, и каждому «двойник» и антитеза на особый манер, но всегда «то и другое разом». С каждым он особого рода трикстер, Протей, являющий попеременно то одну сторону своего существа, то другую, как глазками подмигивающий, как ножки переставляющий – в сцене «у ворот», с Иваном, в последнем свидании, с ним же. Он, Смердяков, и с Богом трикстер, он и Богу – антитеза и «двойник» (см. о вероятности его перехода в секту хлыстов или скопцов: «Убийца в рясе»).

В этом смысле – как «Личарда», как «двойник» и антитеза, как отказывающееся бунтовать «передовое мясо», но и как заискавший равенства с господами мещанин – Смердяков буквально «снят» Достоевским с Санхо Пансы, шутовски поставленным на «губернаторство»: «Когда Санчо входит во дворец, мажордом, <...> чтобы польстить ему, называет его “доном Санчо Панса”, но крестьянин возражает придворному: “Кого здесь называют доном Санчо Панса?” – Вашу светлость, конечно, так как никакой другой Панса не садился на это кресло. - “Ну, так знайте, друг мой, что я не обладаю титулом дона и никто из моей фамилии не носил его. Меня зовут попросту Санчо Панса. <...> Полагаю, что на этом острове должно быть больше донов, чем камней. <...> Бог даст, поживем, увидим, - и, если только правительство будет у меня в руках дня четыре, может быть, я, как плевелы, искореню всех этих донов, которых так много развелось, что они больше надоедают, чем комары и москиты”» [Выделил. - Л.].****

То есть камней на острове не хватит, чтобы всех донов перетопить. Такой он, любимец всех донов, миляга Санхо. Вовсе ведь не бунтовщик, не храбрец даже, но чуть померещится такому «Личарде», что вот-вот «загорится ракета» (122; 14), и прощай, доны, - учитесь ходить по воде с камнями, у кого на шее, у кого на ногах.

И вот тут-то «выплывает на простор речной волны» та лодка, которую непрямоходец Ликушин обещал в предыдущей главке мастерить себе (а только ль себе-то!) «до ночной звезды».

***

Вонючая речка («с душком» по Тарпейской скале, откуда сбрасывали тела казнённых преступников) протекала под стенами Первого Рима. Название её известно – Тибр. Тайком подтибривший себе главное преступление «Братьев Карамазовых» Смердяков скажет: «Что же, Григорий Васильевич, коли я неверующий, а вы столь верующий, что меня беспрерывно даже ругаете, то попробуйте сами-с сказать сей горе, чтобы не то чтобы в море (потому что до моря отсюда далеко-с), но даже хоть в речку нашу вонючую съехала, вот что у нас за садом течет, то и увидите сами в тот же момент, что ничего не съедет-с, а всё останется в прежнем порядке и целости, сколько бы вы ни кричали-с. А это означает, что и вы не веруете, Григорий Васильевич, надлежащим манером, а лишь других за то всячески ругаете» [Выделил. - Л.] (120; 14).

Лезьте в лодку, дамоспода жестокосердые генеральши и великодушные поручики Рима Третьего. В лодку – потому Смердяков увёл нас к речке, «вонючей, как самое жизнь», и ставит пред выбором: усесться в уготованный ковчег, или остаться на обречонном берегу? Человек простой, не искушонный, как тысячу раз искушавшийся и не сознавший искушения, пройдёт наверное мимо, но интеллектуал-«карамазовец», который непременно «будет веровать в Бога» (см.: Кириллов, «Бесы»), или уже «верует» в Него, как в «победу добра над злом» и «справедливость», непременно попробует помочить ноги в лодочьем нутре, исподволь точащем гнилую и чистую, чудесную и страшную, животворящую и «мёртвую» воду этой новейшей из «русских сказок».

Но прежде – лодочник Ликушин напомнит пассажирам правило, действительное на все времена: «... сострадание в чистом виде не представляет собой глобальной опасности, ибо откликается только на конкретные, единичные случаи чужого страдания. <...> Гораздо опаснее те преобразования, которые происходят в случае его теоретической и идеологической обработки. Здесь возникает та парадоксальная линия преемственности, которая <...> ведет от Христа к провозвестникам и участникам современных революций. Сострадание к единичным страдающим субъектам легко перерастает в абстрактную <...> жалость ко всем, <...> для кого страдание не случается, а обусловлено структурой общественных институтов. В свете такой абстрактной жалости все страдающие люди сливаются в одного страждущего сверхиндивида, чьи мучения требуют глобального и неотложного действия по их искоренению. Так предельная эскалация насилия получает нравственную санкцию. В то же время неспособность реагировать на тотальное институционализированное страдание начинает восприниматься как самое страшное выражение зла на индивидуальном уровне. <...> Важно, что, в отличие от непосредственного сострадания, генерализованная жалость вполне может быть артикулирована в публичной речи и выйти на агору. Именно это <...> происходит в тот момент, когда европейские революции, начиная с Великой французской, оказываются заражены или отравлены социальным вопросом. Морализующая политика универсального сострадания и счастья народа оборачивается неограниченной яростью и царством террора. Отзываясь на мысль Паскаля о том, что стремящийся действовать как ангел действует как зверь, Х.Аренд замечает: “Любая попытка воплотить добро в публичной сфере заканчивается появлением преступления и преступности на политической сцене”» [Выделил. - Л.].*****

Ну, звероангелы не мои, что – отдать швартовы?.. Малый вперёд!

***

… и всякая гора и остров двинулись с мест своих (Отк. 6, 14); и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью (Отк. 8, 8); и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки (Отк. 8, 11).

Та ли это гора, о которой толкует Григорию Смердяков? Та ли гора, о которой говорит ученикам Христос: истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас (Матф. 17, 20)? Как знать...

Но вот же – гора, и вот речка и лодка на ней. И в этой лодке главный, как действующее (но только словами действующее) лицо – Смердяков, неприятный лицом, тщедушный телом, вызывающий у одних омерзение, у других насмешку. Лодка большая лодка, с мачтой и парусом, вроде тех, на которых рыбаки в одной местности привыкли выходить на ловлю рыбы – живой рыбы. Воздух недвижен: штиль. Парус подобран и мачта гола, как едва не гол сам Смердяков, на бёдрах его повязка – серая, грубого сукна, похожая на ту, что изобразил в одной картине художник по имени Ганс, да – Ганс Гольбейн. Смердяков подвешен на мачте, руки его раскинуты по косо провисшей рее, и вокруг него собрались какие-то люди, и лица тех людей злы, и движения решительны, и в руках людей остро поблескивают ножи и тесаки, вроде тех, какими сам Смердяков разделывал баранью тушу в готовку к барскому столу – давеча, а это теперь, и теперешние люди громко кричат и чего-то от подвешенного требуют.

Мы-то с вами, дамоспода не мои, ничего толком не понимаем из того, что эти люди кричат, чем они так раздражены и чего они от несчастного добиваются, но вот сам Смердяков – тот точно понимает. Понимает и рассказывает нам – из неудобства своего, то глазком слезящимся подмигивая, то ножкой затекшей шевеля.

Он рассказывает, что люди эти желают, чтобы Смердяков отрёкся, примерно, от Христа, в которого он верует, и принял другую религию – религию этих самых людей. И если, положим, Смердяков тотчас же с этими людьми не согласится, то они, будучи людьми от природы злыми и от человеков обиженными, его, Смердякова то есть, немедленно предадут мучительной казни: сдерут шкуру, точно со скота какого, пригнанного на убой.

Смердяков на убой не желает и шкуры своей в подгородный монастырь жертвовать не спешит, святостью посмертной никак не задышит, но пробует изо всех сил веру свою показать, потому видит с высоты положения, как где-то далеко ходят люди босиком по воде, а где-то – целые горы и острова, хотя, может быть, необитаемые. Смердяков видит одну из гор совсем близко и кричит ей: «подави сих мучителей», чтобы «пошел бы я как ни в чем ни бывало прочь, воспевая и славя бога» (121; 14), а гора как не слышит – не движется к Смердякову и не думает кого-нибудь здесь давить.

Страшно Смердякову и обидно. А вам? Всем вам, дамоспода спасающиеся, я ведь именно вас теперь спрашиваю! Неужели не страшно, неужели не обидно – всю-то жизнь прожить, а ни малой горочки – словом своим – не сдвинуть?..

***

«Русскому критику» Белинскому не обидно: «“В словах бог и религия я вижу тьму, мрак, цепи и кнут”, - писал он Герцену в 1845 году».****** Потому не обидно Белинскому, что он верует в «среду», политически верует, как сострадает всему человечеству, человечеству вообще, и настолько велико его политическое сострадание, что он с лёгкостью пожертвует всем человечеством, т. е. большей его частью, ради спасения одного-единственного какого-нибудь «дити», если, конечно, в этом «дити» узрит идеал сына человеческого.******* Впрочем, и тут не без подвоха: а ну как незримо (большей частью) присутствующий-действующий в «среде» человечества «элемент комического», который, персонифицированно – Чорт, исхитрится каким-нибудь макаром вытворить очередное qui pro quo, подкинет подкидышем в единственно достойные спасения Богочеловека, Вифлеемского младенца, Христа, а с Ним «тьму, мрак, цепи и кнут»?..

Конец тогда «смердяковщине» – в самую минуту её-то торжества.

Потому надо самому лезть на мачту, на дерево, на рассуждательный «крест» – это и безопаснее, и продуктивней пряток в тёмных углах между стенкой и старым каким-нибудь шкапом, как поступал в часы душевной смуты Алёша Кириллов.******** Потому надо лезть, что это, конечно же, не опасно, не содержит непременным условием выстрела себе в висок (или в ротовую полость, откуда слова просыпаются) из чорного, страшного, холодного револьвера. Нет – всё соделается легко и просто, ко всеобщему удовлетворению, где, известно, и овцы целы, и волки сыты; где можно никому не солгать – ни мучителям земным, тутошним, ни потусветным, всего ожидающим и ко всему готовым: «С татарина поганого кто же станет спрашивать, <...> хотя бы и в небесах, за то, что он не христианином родился, и кто же станет его за это наказывать, рассуждая, что с одного вола двух шкур не дерут. Да и сам бог вседержитель с татарина если и будет спрашивать, когда тот помрет, то, полагаю, каким-нибудь самым малым наказанием (так как нельзя же совсем не наказать его), рассудив, что ведь неповинен же он в том, если от поганых родителей поганым на свет произошел. Не может же господь бог насильно взять татарина и говорить про него, что и он был христианином? Ведь значило бы тогда, что господь вседержитель скажет сущую неправду. А разве может господь вседержитель неба и земли произнести ложь, хотя бы в одном только каком-нибудь слове-с?» (119; 14).

***

Возразят, наверное, что это же не Смердяков на дереве подвешен, что не с Смердякова шкуру-то грозятся содрать, что Смердяков здесь «метафора», а Достоевский-то вводит в роман реальную смерть русского унтер-офицера Фомы Данилова, именно таким вот диким образом пытаемого и казнённого кипчаками, исповедовавшими ислам.*********

В том-то и «фокус», дамоспода не мои, что в этой ночной лодке, куда Ликушин вас заманил за выяснением «смердяковщины», все планы сходятся, точно в оптическом фокусе, примерно так, как сошлись они в романе Достоевского: литературный, метафизический, религиозный, философский, политический – как история и самая что ни на есть злободневность.

Смердяков здесь, в своём рассуждении-перформансе, вполне «Сократ», он ставит «я» заместо «он» и «Он»; Смердяков – «действующее» лицо, Смердяков – «герой». Как «двойник», разумеется. Смердяков больше-меньше пародии на Христа, на святых мучеников, на Фому Данилова. Смердяков – «другое», как опровержение, как «исправление подвига». Как «Хлыстос», но и глубже – во всю бездну антихристианства.

Смердяков формулует главный, наверное, из вопросов романа (за исключением, разумеется, хрестоматийного: «кто убил Фёдора Павловича Карамазова?»), и не только подводит публику к ответственному суждению, но сам даёт ответ, встречающий в персонажах-протагонистах «горячую поддержку». Вообще, эту сцену хорошо представить в лицах, точно пиесу – но не Гоголя, а современного Сервантесу Шекспира. Или Пушкина, пишущего «из той же эпохи». Словом, нечто «вроде» известного «Пира во время чумы». С ограничением: в одно только, коротенькое, действие. Точно как любили на придворном театре времён Екатерины Секунды представлять. Напомню – действующие лица: Фёдор Павлов Карамазов, дворянин, старик-барин, делец и богач; Григорий Васильев Кутузов, старик-слуга (то же что лакей) Фёдора Карамазова; Павел Фёдоров Смердяков, молодой человек, повар и лакей (то же что слуга), внебрачный сын Фёдора Карамазова; Иван Фёдоров Карамазов, сын Фёдора Карамазова, журналист, философ; Алексей Фёдоров Карамазов, сын Фёдора Карамазова, гимназист-недоучка, лицо без определённых занятий.

«Симптоматически» отсутствует Митя.

Место действия: зала гостиной в доме Фёдора Карамазова, за обедом. Фёдор и Иван Карамазовы сидят за столом, Смердяков и Григорий прислуживают им, входит Алексей. Начало:

Фёдор Карамазов, обращаясь к вошедшему сыну Алёше и радостно хихикая:

- На твою тему, на твою тему!

Григорий, гневно глядя на Смердякова:

- Подлец он, вот он кто!..

Целое диспута легко представить по главе «Контроверза», начинающейся со слов: «Но валаамова ослица заговорила» (117; 14). В ней же и финал, вот такой:

Фёдор Карамазов, визжа в апофеозе восторга:

- Стой! так двух-то таких, что горы могут сдвигать, ты все-таки полагаешь, что есть они? Иван, заруби черту, запиши: весь русский человек тут сказался!

Иван Карамазов, с одобрительной улыбкою:

- Вы совершенно верно заметили, что это народная в вере черта.

Фёдор Карамазов:

- Алешка, ведь правда? Ведь совершенно русская вера такая?

Алексей Карамазов, тихо и твёрдо:

- Нет, у Смердякова совсем не русская вера.

Фёдор Карамазов:

- Я не про веру его, я про эту черту, про этих двух пустынников, про эту одну только черточку: ведь это же по-русски, по-русски?

Алексей Карамазов, улыбаясь:

- Да, черта эта совсем русская.

Пауза общего окаменения, точно в коде Гоголевского «Ревизора». Откуда-то издалека и приглушонно, словно из застенков Санта Эрмандад, доносится сказанное голосом невеликого грешника Санхо Пансы: «Ей-Богу, мне сдается, что будет от него нам и большая честь и немалая польза» (228; I).

Алексей Карамазов, в сторону, точно вспомнив о ком или о чём:

- А я в бога-то вот, может быть, и не верую.

***

Апокалипсическое сказано: никто в русской вере не верует, кроме двух отшельников, которые в пустыне спасаются, и которых никто, может быть, никогда не видел, а только слышали о них, и то не наверняка.

Что ж, люди в лодке, - неужто и впрямь, по «Сцене из “Фауста”» Пушкина, должно прикончить дело гуманнейшим из повелений:

- Всех утопить!

* «Эвдемонизм (иначе – эпикурейство) в основу нравственности ставит свойственное людям стремление к счастью. При этом счастье понимается как сумма удовольствий и наслаждений». - Игумен Филарет. Конспект по нравственному богословию. М., 1990. С. 54.

** И.А. Ильин. Путь к очевидности. Мюнхенъ. 1957. С. 27.

*** Жорж Батай. Прóклятая часть. М., 2006. С. 551.

**** Д.С. Мережковский. Сервантес // Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. М.: Наука. 2003. Т. I. С. 423.

***** А.В. Прокофьев. Подвижная ткань межчеловеческих связей (дисциплинарный и перфекционистский элементы морали через призму политической философии Х.Арендт) // Этическая мысль: современные исследования. М., 2009. С. 103-104.

****** Рене Жирар. Критика из подполья. М., 2012. С. 104.

******* Белинский утверждал, к примеру: «чтобы сделать счастливою малейшую часть [человечества]», он бы с радостью «огнём и мечом истребил бы остальную». Отчего же не довести «малейшую часть» до сущей «единицы», допустим, до себя, любимого? И прежде всего до себя, сказано ведь: «с себя начни»!

******** «Чтобы понять “идею” Кириллова, надо признать в ней высшую форму этого “искупления наоборот”, к которому более или менее сознательно стремятся все ученики Ставрогина. Смерть этого “беса” должна положить конец христианской эпохе, притом что сама она должна быть очень похожей на страсти Христа и в то же время совершенно отличаться от них. Кириллов настолько убежден в метафизической действенности своего жеста, что равнодушен ко всякой публичности: Quidquid latet apparebit [Всё тайное станет явным (лат.).]. Он не подражает Христу, он пародирует его; он не стремится соучаствовать в работе искупления, он ее исправляет. Подпольная амбивалентность доводится здесь до высшей степени интенсивности и духовного смысла; соперник, одновременно почитаемый и ненавидимый, - это сам Спаситель. Смиренному подражанию Иисусу Христу противопоставляется гордое и сатанинское подражание бесам. Так, наконец, выявляется сама сущность подполья» [Выделил. - Л.]. - Рене Жирар. Критика из подполья. М., 2012. С. 103.

********* Это случилось 21 ноября 1875 года.


(22 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:leftbot
Date:February 3rd, 2013 06:15 pm (UTC)
(Link)
А вот что я Вам скажу, Ликушин. В каждом из нас есть немного от Смердякова. Просто, сознавать этого не хотим. И хорошо, если этот Смердяков не имеет контрольного пакета акций. Вот и хочет напакостить, а не дозволяют.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 3rd, 2013 06:27 pm (UTC)
(Link)
Я-то думаю, чего все притихли. Оказывается, от "правды в глаза"? Или в нежелании расстаться с "стереотипами" упорничают. Вот что Вы думаете. Я так понял?
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 3rd, 2013 08:44 pm (UTC)
(Link)
Русския, русския. Симптоматически.
Ты знаешь же Ликушин что миллионы людей живут вообще на другой ноте. О другом. Это все не глобальные вопросы. А только, и всего лишь - русския. Мелкорусския только. Словно кто бы сам своим прыщщщом мир озадачить восхотелъ.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 3rd, 2013 08:49 pm (UTC)
(Link)
Блажен кто верует. Но стократ блажен кто знает: чорт всегда в мелочах. Неглобальных чертей не бывает. А что музыку не заказывали, так это не беда музыканта. )
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 3rd, 2013 08:56 pm (UTC)
(Link)
Гундяевщина. Нет у тебя такого в словарике? Ты вот сейчас цЫтировал знаешь кого? Энтова.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 3rd, 2013 09:00 pm (UTC)
(Link)
Я когда цитирую, ставлю кавычки.
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 3rd, 2013 09:06 pm (UTC)
(Link)
Такое сказать - А что музыку не заказывали, так это не беда музыканта - и кавычки не надобно. Это христоз головного мозга, подумай сам.

А то приду к тебе и сыграю музыку, мало не покажется. Хари-кришна, хари-рама, ты за что любишь ивана. Бл*
[User Picture]
From:likushin
Date:February 4th, 2013 08:01 am (UTC)
(Link)
В доме музыки много музыки не бывает. Я у себя в доме. И ты. Тебе только кажется, что ты завалился непрошенным гостем и с чем-то "своим". Не будь Сальерой, потому - Моцарт навеки прав.
Что до священноначальства, то я предпочитаю следовать Уставу, введённому в русской армии Петром Великим: "Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальства".
Много ли тут "христоза", суди сам. А я природный потомственный дурак, мне естественно-натурально жить "по Ликушину".
Х-хе.
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 4th, 2013 08:30 am (UTC)
(Link)
Нет в России Моцарта.
Для жизни нации требуется Традиция, исчисляемая тысячелетиями. Моцарт выращивается тысячелетиями, гений питается наследием Традиции как молоком.
Конечно, есть кое-где у нас проблески, но на Традицию ничто не тянет. Россия - сирота.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 4th, 2013 08:36 am (UTC)
(Link)
Сирота всегда - Божий человек. Это больше всякой традиции. Это и есть Моцарт.
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 4th, 2013 08:43 am (UTC)
(Link)
Ну, тогда же надо всех детей от родителей оторвать, я думаю. А што? Пусть все будут божьи человеки.

Мать Тереза, помнится, говаривала индийским прокаженным, для которых она закупала недостаточно лекарств, больше гоняясь за количеством, чем за качеством: Терпи, грит, терпи, будешь божиим человеком, господь сирот любит.

Ой уж как любит сирот, даже вот обезболивающих не покупала мать Тереза, штоб было што терпеть, чтоб вопили в ее больницах с утра до вечера во славу господа. Этак она видать беса индуистского изгоняла из прокаженных )))
[User Picture]
From:likushin
Date:February 4th, 2013 08:49 am (UTC)
(Link)
Нет, не надо. Это дар, один из даров. А ты в "инженерию человечьих душ" впадаешь. Эту тему 19-й и 20-й века от и до испробовали. Вышли к апогею Лысенковского "воспитания овощей-пшениц-кукушатов".
Это тоталитарность в твоём эллинском возражании говорит - не ты. )
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 4th, 2013 09:03 am (UTC)
(Link)
Не я, и не эллинскость.
Есть еще другое, кроме Афин и Иерусалима. Есть третий вариант.

Но тут я сразу и замолчу, проповедовать тут бесполезно.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 4th, 2013 09:18 am (UTC)
(Link)
Я не хотел тебя обидеть. Потому, во-первых, я не злой человек; во-вторых, обидеть - это легко, а "мы не ищем лёгких путей"; в-третьих, обида (со стороны обижающего и обижающегося, равно) - гумус лжи.
В-четвёртых - в жизни нет ничего без-полезного, просто пользы у всех разные, и это-то хорошо.
Я так думаю, но ведь человеку свойственно ошибаться. Свойственно - как полезно. )
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 4th, 2013 09:36 am (UTC)
(Link)
Пользы у всех разные, это ты вот на индийский манер ))
У них там знаешь как: польза исходя из кармы. То есть каждый учит свои уроки.

Я тоже тебя очень люблю и ценю, хоть и не согласен и могу иногда быть несдержанным.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 4th, 2013 09:37 am (UTC)
(Link)
Карму ведь (себе) портишь - несдержанностью. )
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 4th, 2013 09:43 am (UTC)
(Link)
По-русски карма звучит известно как: что посеешь - то и пожнешь.
Ничего особо чудесного.

верно, порчу иногда. смертен пока еще местами.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 4th, 2013 11:07 am (UTC)
(Link)
Не-не-не! По-русски - подставь другую щеку.
Но ты держись. :)
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 4th, 2013 01:49 pm (UTC)
(Link)
Ну я специально ее порчу, по чуть-чуть. Не хочу совсем просветлеть ) Мне нравится между.
Как говорят, не погрешишь - не покаешься.
[User Picture]
From:orientproject
Date:February 3rd, 2013 09:21 pm (UTC)
(Link)
Свободы нет, есть освобождение.
М.Волошин

Это весьма так в духе адвайты. и санкхьи может быть.
Есть что помыслить.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 4th, 2013 08:04 am (UTC)
(Link)
К помыслию: «Стоики различали провидение и судьбу: первое – программа, вложенная в живое существо, второе – ее реализация, а в зазоре между ними – свобода воли». - М.Л. Гаспаров. Записки и выписки. М., 2008. С. 375.
[User Picture]
From:ivannikov_ru
Date:February 4th, 2013 01:23 pm (UTC)

- Всех утопить!

(Link)
– Сейчас.

> Go to Top
LiveJournal.com