?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

January 24th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
01:59 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Пятая – хрустальная, или фальшивые «Бриллианты ТЭТ'а».

6. Поиски выгоды, или кое-что о «мировых вопросах»

 

Антихристианское настроение есть душа революции;

это её особенный, отличительный характер.

Ф.И. Тютчев

 

В одной из главок «Убийцы» привёл я фразу Тургенева – о том, что у Достоевского везде и всюду «обратные общие места». Фраза известная, понятная и понимаемая, но понимаемая мелко до инфузорностей, в том лишь смысле, что если, положим, говорят «белое», следует понимать «чорное», и наоборот. Фразку пытаются меркой приложить к тому или иному конкретному случаю, к персонажу, к его высказыванию, к жесту, к ситуации – выходит белиберда и путаница. Потому-то, видать (усмехаясь: если не перемешаны здесь местами причина и следствие), и нет по сей день общего критического труда, объемлющего выраженную в «Братьях Карамазовых» идею Достоевского, что лучшие и умнейшие из критиков, памятуя формулу Тургенева, прилагают её не к идее Достоевского в целом, а к её частным проявлениям, и получают в каждом случае такого вот приложения новый парадокс, новую неразрешимую загадку. Это как если бы человек, которому объяснили, что земля круглая, ходил бы от бугорка к бугорку, от холмика к холмику в необозримом поле, мерял бы их кривизну, выщупывал их пупырчатую округлость и оглядывался при этом на ровный, прямой горизонт: «Плоская земля-то!» – кричал бы этот человек, и был бы... прав. По-своему – пупырчато – прав.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Вот, не раз уже выставлявшаяся здесь на вид «русский критик» и профессор Кембриджского университета Диана Томпсон пишет, обрывчато цитируя: «Рассказчик дважды упоминает, что Алеша “если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и предоставила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его” (17;14). Эти поиски абсолютно отделяют Алешу от братьев, и сближают его образ с житийным топосом святого как духовного пути к Богу. Алешино стремление прорваться “из мрака мирской злобы к свету любви” есть идеальная парадигма всех исканий и грядущих предназначений в романе»* [Выделение моё. - Л.].

Нагромождение «далеко идущих выводов» впечатляет, не правда ли? Между тем, в зачине романа имеется удивительнейшее по созвучию с приведённым г-жою Томпсон высказывание того же г-на Рассказчика, объясняющего совсем постороннюю вещь, именно – с какого переполоху будущая мать Митеньки «могла выйти замуж за такого ничтожного “мозгляка”» (8;14)**, каким все тогда называли Фёдора Павловича Карамазова:

«Ведь знал же я одну девицу, еще в запрошлом “романтическом” поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к одному господину, за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумывала себе непреодолимые препятствия и в бурную ночь бросилась с высокого берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный, не столь живописен, а будь на его месте лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может быть, не произошло бы вовсе. Факт этот истинный, и надо думать, что в нашей русской жизни, в два или три последние поколения, таких или однородных с ним фактов происходило немало» [Выделение моё. - Л.] (8;14).

Процитированная мною г-жа Томпсон, полагаю, не без некоторой растерянности оборвала г-на Рассказчика, и на самом интересном месте алёшиной дороги оборвала, так что Ликушин ехидно дозволяет себе продолжить цитатку, и прямо с места обрыва или, там, утёса: «И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил тогда необыкновенное, по его мнению, существо – нашего знаменитого монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца. Впрочем, я не спорю, что был он и тогда уже очень странен, начав даже с колыбели». [Выделение моё. - Л.] (18; 14).

Вот такой, господа дамы и господа господа мои, с позволения сказать, «утёс», такая вот «река» и такое самоубийственное устремление у нас вырисовывается в постановке на одну ногу этих «лишь потому» и «единственно из-за того». Совсем не по «русским критикам», вовсе противное нудящему сусальностями новоделу, усердно, из работы в работу подправляющему догму классического достоевсковедения советского периода, с поставлением на место «идеологической доминанты» неких «идеальных парадигм» в новомодном у исследователей последнего времени «православном» духе.

Ни единому из «русских критиков», насколько известно байроническому незнайке Ликушину, не пришло на ум сопоставить эти два высказывания г-на Рассказчика – об Алексее Карамазове и о некоей девице, послужившей примером матери Дмитрия, Аделаиде Ивановне. Да и то: относятся-то они к совершенно разным героям: первое – к «грядущему святому», другое – к третьестепенному персонажику, голоса-то даже своего в романе не имеющему. Чего уж тут сравнивать, казалось бы?

А меж тем, на сшибке этих (по видимости разделённых бездною) высказываний и высверкивает искомое, золотое слово Достоевского, которое и есть одно из воплощений идеи его – предупреждения последних поколений от гибельной поспешности надрывного поиска идеала исхода из мрака мирской злобы к свету любви***. Достоевский прямо указывает на укоренённость такого устремления в русской жизни, указывает на театральность эдаких жестов, на самоубийственность «скорого подвига», вошедшего в плоть и кровь нескольких поколений, на напрасность и глупость подобных жертв.

Так Ликушин понимает идею Достоевского, к такому пониманию Ликушин зовёт тебя, Читатель. А всё остальное – все эти «житийности», «идеально-грядущности», «святости», «христоликости» и прочие, ворохом наваленные фантазмы «русских критиков», от начала и до последнего времени – не более чем продувная пупырчатость кембриджских или старорусских холмиков.

А теперь, сестробратие, Богу помолясь, продолжим – об «отделённости» Алексея Карамазова от... да хоть бы и от Ивана Фёдоровича, в котором – зверь, то есть мiр, оставивший веру, по слову Достоевского. Зверь Апокалипсиса.

Посиделки в трактире «Столичный город» продолжаются. Иван поднимает разговор с братом до зазвёздных высот: «Отвечай: мы для чего здесь сошлись? <...> Другим одно, а нам, желторотым, другое, нам прежде всего надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота. Вся молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь и толкует. Именно теперь, как старики все полезли вдруг практическими вопросами заниматься. Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить меня: “Како веруеши али вовсе неверуеши?”» [Выделение моё. - Л.] (212-213;14).

Алексей отвечает Ивану, улыбаясь: «Ты ведь не смеешься теперь надо мною, брат?» (213;14).

В этом вопросе Алексея и надежда, и боль, и неуверенность и опаска. Напомню: «Он ужасно интересовался узнать брата Ивана, но <...> они хоть и виделись довольно часто, но всё еще никак не сходились: Алеша был и сам молчалив и как бы ждал чего-то, как бы стыдился чего-то, а брат Иван, хотя Алеша и подметил на себе его длинные и любопытные взгляды, кажется, вскоре перестал даже и думать о нем. Алеша <...> приписал равнодушие брата разнице в их летах и в особенности в образовании. <...> Ему всё казалось почему-то, что Иван чем-то занят, чем-то внутренним и важным, что он стремится к какой-то цели, может быть очень трудной, <...> и что вот это и есть та единственная причина, почему он смотрит на Алешу рассеянно. Задумывался Алеша и о том: не было ли тут какого-нибудь презрения к нему, к глупенькому послушнику [Выделение моё. - Л.], от ученого атеиста» (29-30;14).

Иван ловит это настроение, эту мелькнувшую в глаза неуверенность брата, он перехватывает инициативу, он вновь забирается наверх, теперь он – высший, туда его путь, ему высказаться надобно: «Я-то смеюсь? Не захочу я огорчить моего братишку, который три месяца глядел на меня в таком ожидании. <...> я ведь и сам точь-в-точь такой же маленький мальчик, как и ты, разве вот только не послушник. Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? Иные то есть? <...> о чем они будут рассуждать, пока поймали минутку в трактире-то? О мировых вопросах, не иначе: есть ли бог, есть ли бессмертие? А которые в бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, всё те же вопросы, только с другого конца. И множество, множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время» [Выделение моё. - Л.] (213;14).

Иван подловил Алексея, он за три месяца видимой, показной отстранённости прочёл насквозь и высчитал порывистую, неокрепшую душу «послушника». Вспомните: Алёша «не кончил курса» (25;14), он не «туп или глуп», но он вдруг, «с верой в Зосиму» обретает «идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души» (25;14); он «юноша отчасти уже нашего последнего времени», то есть «честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силою души своей, требующей скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью» (25;14). Г-н Рассказчик прямо и недвусмысленно говорит, что «Алеша избрал лишь противоположную всем дорогу, но с тою же жаждой скорого подвига» (25;14). Ему нужно «сразу и всё», «вся правда», и ради этого он готов пожертвовать «всем», «даже жизнью». Он «хочет жить для бессмертия», но точно так же, «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты (ибо социализм есть <...> атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю)» (25;14).

Часу ещё, верно, по романному времени не минуло как Алексей признался Lise в своём отречении от Бога, и вот он здесь – поймавши «минутку в трактире»! Он готов к обсуждению мировых вопросов с «любого конца», «всё с тою же тихою и испытующею улыбкой вглядываясь в брата» (213;14): «Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли бог и есть ли бессмертие, или, как вот ты говоришь, вопросы с другого конца, - конечно, первые вопросы» (213;14) [Выделение моё. - Л.].

Ох, не напрасна эта испытующая улыбка не вполне уверенного в себе человека! Иван шагает выше, всё так же посмеиваясь над «глупеньким послушником»: «быть русским человеком иногда вовсе не умно, но все-таки глупее того, чем теперь занимаются русские мальчики, и представить нельзя себе. Но я одного русского мальчика, Алешку, ужасно люблю». «Ну говори же, с чего начинать, приказывай сам, - с бога? Существует ли бог, что ли?» [Выделение моё. - Л.] (213;14).

Так, бывает, играют – в поддавки; так разыгрывают сцену на театре, и Алексей принимает игру: «С чего хочешь, с того и начинай, хоть с “другого конца”. Ведь ты вчера у отца провозгласил, что нет бога» [Выделение моё. - Л.] (213;14).

О, это ход не мальчика, но мастера! Ведь и сам он «провозгласил», и не «вчера», а «сегодня»: «Да, Lise <...> Братья губят себя, <...> отец тоже. И других губят вместе с собою. Тут “земляная карамазовская сила”, <...> земляная и неистовая, необделанная... Даже носится ли дух божий вверху этой силы – и того не знаю. Знаю только, что и сам я Карамазов... Я монах? Монах я, Lise? <...> А я в бога-то вот, может быть, и не верую. <...> И вот теперь, кроме всего, мой друг уходит, первый в мире человек, землю покидает. Если бы вы знали, если бы вы знали, Lise, как я спаян душевно с этим человеком! И вот я останусь один...» [Выделение моё. - Л.] (201;14).

Две лжи в одной, но с какой театральностью провозглашаемые! Напомню, Читатель, с какими мыслями вышел в это утро из монастыря, после разговора с отцом Паисием и полученного от него благословения «изверженный» из «послушников» Алёша: «Выходя из монастыря и обдумывая все эти внезапные слова, Алеша вдруг понял, что в этом строгом и суровом доселе к нему монахе он встречает теперь нового неожиданного друга и горячо любящего его нового руководителя» [Выделение моё. - Л.] (156;14). Как же это: «И вот я останусь один»?..

Нет, не только Иван прочитывал и просчитывал во все эти три скотопригоньевских месяца младшего своего брата, но и брат его, глядевший с робким ожиданием, занят был тем же, и преуспел – разглядел одинокость Ивана, в которой тот сейчас и признается, разглядел и нестойкость и шаткость его «провозглашений». Иван: «Я вчера <...> тебя этим нарочно дразнил и видел, как у тебя разгорелись глазки. Но теперь я вовсе не прочь с тобой переговорить и говорю это очень серьезно. Я с тобой хочу сойтись, Алеша, потому что у меня нет друзей, попробовать хочу. Ну, представь же себе, может быть, и я принимаю бога <...> для тебя это неожиданно, а?» [Выделение моё. - Л.] (213;14).

Алексей: «Да, конечно, если ты только и теперь не шутишь» (213;14).

Нет, Иван не шутит, Иван чрезвычайно серьёзен, Иван раскрывается – чтобы проиграть. Он говорит об «эвклидовости» человека и «неэвклидовости» Бога, он возглашает: «принимаю бога, и не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость его, и цель его, нам совершенно уж неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию, в которой мы будто бы все сольемся, верую в Слово, к которому стремится вселенная <...> Кажется, уж я на хорошей дороге – а?» (214;14). Возглашает и вершит: «Ну так представь же себе, что в окончательном результате я мира этого божьего – не принимаю <...> не допускаю его вовсе. Я не бога не принимаю и не могу согласиться принять» (214;14).

Это апогея и апофеоз; Иван не принимает Божьего мира в его двусторонней, двусветной целокупности: «я убежден, как младенец, что страдания заживут и сгладятся, что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет, <...> что, наконец, в мировом финале, в момент вечной гармонии, случится и явится нечто до того драгоценное, что хватит его на все сердца, на утоление всех негодований, на искупление всех злодейств людей, всей пролитой ими крови, хватит, чтобы не только было возможно простить, но и оправдать всё, что случилось с людьми, <...> но я-то этого не принимаю и не хочу принять!» (214-215;14).

В откровенности Ивана надрывом бьёт жестокость отчаявшегося, ибо чем ещё может человек выказать своё отчаяние, осознание своей обречённости, как не попыткой самооправдаться в глазах другого: «Я нарочно начал этот наш с тобой разговор как глупее нельзя начать, но довел до моей исповеди, потому что ее только тебе и надо <...> чем глупее, тем ближе к делу. Чем глупее, тем и яснее. <...> ум виляет и прячется. Ум подлец, а глупость пряма и честна. Я довел дело до моего отчаяния, и чем глупее я его выставил, тем для меня же выгоднее» [Выделение моё. - Л.] (215;14).

Иван иссяк в своей жесткости, ослабел, он признаётся Алексею: «Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может быть, себя хотел бы исцелить тобою» [Выделение моё. - Л.] (215;140).

Посмотри, Читатель, - Иван улыбнулся, на минутку ещё он улыбнулся «совсем как маленький кроткий мальчик. Никогда еще Алеша не видал у него такой улыбки» (215;14).

И больше никогда не увидит, кажется. Он не к тому пришёл, Иван. Он погиб. Здесь впору вышептать – губами, растрескивающимися от блазнящегося пекла: «Врачу, исцелися сам...»

Подпись: Ликушин (и немножко – на недельку, и долее – грустно).

 

* Д.Э. Томпсон «Братья Карамазовы» и поэтика памяти. СПб., 2000. С. 217

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** На этом месте – земной поклон Ликушина одному со-труднику моему по расследованию «дела Карамазовых». Много таких замечательных мест в тексте романа подсмотрено этим Человеком и подсказано мне. Так что, в известном смысле Ликушин «двухголов», хе-хе. Имя этого человека оставлю при себе – до времени. Он простит: тщеславие – не наша с ним печаль.

 

 

 

 


(10 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:semirkhanova
Date:January 24th, 2009 01:42 pm (UTC)
(Link)
Специально для Вас:

http://semirkhanova.livejournal.com/12746.html
[User Picture]
From:likushin
Date:January 26th, 2009 11:48 am (UTC)
(Link)
И специально для Вас с изъявлением благодарности: прочёл, думаю. Отвечу.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 24th, 2009 07:39 pm (UTC)
(Link)
Ага, Зосима - живописен как утес... но вот проблема - барышня на Офелию хотела походить, а Алёша - на кого?
Вообще, мне понравилась тема самоубийственности подражания. Со сказкой ассоциация - про царевну-лягушку, когда объедки в рукава стали запихивать - в подражание)
А что у Ивана - приступ самооправдания - не катит, у него приступ откровенности, раскрытия... самооправдание - в чем оно тут - не понятно.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 26th, 2009 11:50 am (UTC)
(Link)
Ну, пускай будет сказка про Ивана-царевича. Я разве возражаю? А насчёт понятности-непонятности, тут так: сказка ложь, да в ней намёк...
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 26th, 2009 07:47 pm (UTC)
(Link)
да уж, такая сказочка, где три брата - поленились тащиться в тридевятое, и в поисках инициации дошли до убийства отца, а инициация все равно не состоялась)))
[User Picture]
From:likushin
Date:February 10th, 2009 11:29 am (UTC)
(Link)
А мне нравится такая сказка про Ивана-Царевича и Лягушку, финал: "... Вскрыл ей белое девичье тело // И пустил электрический ток".
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 10th, 2009 11:51 am (UTC)
(Link)
гы) так Царевна же, Лягушка-то! Он и из-за кожицы жалкой вон сколько претерпел всего, а ты говоришь - вскрыл...

что-то особенно ты сегодня кровожаден %)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 10th, 2009 12:13 pm (UTC)
(Link)
Это не я, это Юрий Кузнецов. "Атомная сказка", кажется.
Хотя крови жажду, ох жажду - безупойно!
[User Picture]
From:ikonov
Date:January 26th, 2009 07:43 pm (UTC)
(Link)
Впервые так приблизился и что-то разглядел в спорящих братьях, благодаря ликушинским писаниям. В театре, когда великий мастер фокусируется на человеческом лице, как под микроскопом открываются "сути" какой-то другой кратности: более детальные, да и другой текстуры души. Так и у Вас - увеличенная кратность восприятия бедных братьев. :-) Браво!
[User Picture]
From:likushin
Date:January 31st, 2009 05:29 pm (UTC)
(Link)
Запоздало, но выхожу на авансцену с поклонами.)

> Go to Top
LiveJournal.com