?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

January 10th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
03:58 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Пятая – хрустальная, или фальшивые «Бриллианты ТЭТ'а».

4. Корона Последней Империи

 

О, Человечество, - непознанный, грандиозный, живой, самовозбуждающийся механизм познания себя и, чрез себя и в себе – Бога! В тщедущном тельце твоём иной раз вспучивается отросток, одержимый вопрошающим каким-нибудь удостоверением Бога и себя; и мучается он, этот отросточек, этот нарыв, этим своим удостоверением, и тычет его всем в глаза, и сотня мудрецов (да что сотня, - тысяча, а то и все две и три), бросившихся на разрешение и отвержение сомнительного своею «нечистотою» парадокса, отходят от него в молчаливом смущении и со сдвинутыми набекрень мозгами: нет удовлетворительного и всеобъемлющего ответа на это вопрошание, нет, и быть, по мудрейшему разумению, не может!! В обыденной повседневщине вопрошателей этих зовут дураками, в некоторых случаях, при известном стечении «обстоятельств», - юродивыми; их мало, их очень мало, их с каждым поколением, кажется, становится всё меньше и меньше. Но иногда – раз, может быть, в столетие – меж этими маргиналами появляются вовсе уж неформатные экземпляры; эти дерзают вырывать из клокочущих бездн сознания уже не вопросы, а ответы, вопросов для которых не было до них придумано – ни тысячью, ни двумя тысячами, ни даже десятью тысячами мудрецов.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Этих последних ты, Человечество, привыкло называть Гениями. По их смерти.

(В сторону: смешно, правда ведь – смешно: невесть кем, где и когда патентованный дурак Ликушин осмелился разговаривать с Человечеством!!! И, главное, о КОМ разговаривать – о Достоевском. Конечно, и разумеется конечно – смешно...)

Но и в самый раз. В самый раз вспомнить о Человечестве, ведь рассказ вплотную приблизился к ключевой точке романа, место коей определено Автором в трактире с напыщенным, нелепым, смешным (для уездного-то Скотопригоньевска!) названием «Столичный город». Именно в «Столичный город» направит Алексея Карамазова Смердяков, именно там Алёша встретится с Иваном, именно там эти «вторые дети» Фёдора Павловича Карамазова ожидали встречи с третьим братом – Митенькой, на встречу так-таки не явившимся.

(Митенька, волею Автора, оказался исключён из мистериального действа, которое скоро должно развернуться в этом странном, точно подвешенном меж землёю и небом месте...)

Рассуждения об исключительно антикатолическом пафосе грядущего «Великого инквизитора» давно уже стали общим местом для всякого, берущегося порассуждать об «идеологической доминанте» «Братьев Карамазовых». Горы бумаги и тонны типографской краски изведены на утверждение в твоём, Читатель, сознании этой, довольно простенькой и доходчивой, формулки. Сам Достоевский дал тому повод, оставил многие и многие подтверждения. В общих чертах, формулка эта выглядит следующим образом: Достоевский усматривал в главной столице мира Риме и в остаточном папском владении Ватикане гнездилище угрожающего миру и человеку антихристианства. Об этом много у Фёдора Михайловича сказано, вот, например: «Пий IX <...> когда у него отнимали и Рим, и последний кусок земли, и оставляли ему в собственность лишь один Ватикан, в эту самую минуту он, как нарочно, провозгласил свою непогрешимость, а вместе с тем и тезис: что без земного владения христианство не может уцелеть на земле, - то есть, в сущности, провозгласил себя владыкой мира, а пред католичеством поставил, уже догматически, прямую цель всемирной монархии, к которой и повелел стремиться» [Выделение моё. - Л.] (157-158; 25)*.

В точке соединения католицизма с социализмом Достоевскому представало апокалиптическое видение последнего торжества врага рода человеческого. Можно сказать, что такое видение было общим местом эпохи, и для Европы, и для России. Факты: француз Эрнест Ренан: «... нарождавшееся Христианство <...> только шло по следам иудейских сект, основанных на отшельнической жизни. Принцип коммунизма был душой этих сект <...>. Мессианизм, имевший у правоверных иудеев чисто политический характер, у этих сект превращался в социализм»** [Выделение моё. - Л.]; русский Николай Соколов, гвардеец, подполковник Генерального штаба, ударившийся в социализм, ставший одним из ярых его пропагаторов: «Как христиане были отщепенцами римского мира, так точно являются и социалисты отщепенцами старой европейской цивилизации. Как те, так и другие – люди верующие, ведущие борьбу с лицемерием и подлостью»*** [Выделение моё. - Л.].

Напомню тебе, Читатель, что и самые страшные из социалистов, «по Миусову», христианские социалисты, вышли именно из католичества, и с Римом, с Ватиканом то заигрывали и сближались, то расходились. Это и аббат Фелисите Роббер Ламенне (1782-1854), которого принято считать «отцом» христианского социализма, писавший: «Вы живете в тяжелые времена, но времена эти пройдут... Распятый за вас Христос обещал освободить Вас... Он придет и обновит лицо земли»; и Пьер Леру, изобретатель термина «социализм», твердивший пасомым: «Ваше спасение не на небе, а на земле». Совсем недалеко – протяни руку, в историческом и романном горизонтах просматриваются в этом названии, «Столичный город», зыбкие очертания едва не исполнившейся столицы возрожденческого антихристианства, «Города Солнца» Томмазо Кампанеллы (напомню: исторические рамки движения Реформации захватывают период с 1517 по 1648 год; это же и есть «эпоха» Великого инквизитора).

Итак, с одной стороны – «тлетворное влияние Запада» и его агенты, с другой – Святая Русь. Венцом (схематически, в общих чертах) этой, навязшей уже на зубах формулки поставляется немудрящая, но и высокая, по мерке догматического и особенно – пост-догматического достоевизма, идейка: «христоликий» и «христоподобный» Алёша в поединке не на жизнь, а на смерть с отпавшим от христианства братом одерживает победу над воплощённым злом – самим Иваном и его Великим инквизитором, за спинами которых укрывается романный Чорт. Вывод и Знамя: так и Православию суждено одержать верх над исказившим веру Католичеством. Хорошо ли? Ещё бы! Но верно ли?..

Здесь – вопрос к тебе, Читатель: возможно ли, не опасаясь искажений, интеллектуального извращенчества, сводить Достоевского как художника последнего времени, с его апокалипсическим видением мира, публицистическими текстами по определению не умещаемого, к Достоевскому-публицисту? к Достоевскому как пропагатору и апологету Православия? Не шатко ли такое основаньице для Гения? Не однобоко ли оно, не на гниленьких ли подпорочках, по задам расставленным, держится? Взять хотя бы Алексея Карамазова: перемена знака в видении этого персонажа рушит пресловутую схемку, эту формулку, эту «Вавилонскую башню» «русских критиков» с верхов до основания. «Победитель» стушовывается, образ его тускнеет, меркнет, облекается мглою, исчезает в конце концов, а на его месте оказывается некто вовсе даже противный – всем и всему!

Вот он, Алёша – вершит свой романный путь, и дорожка его пролегает через недавно уже посещавшийся им сад – Сад Исповеди, Сад Потерянного Рая, но теперь это уже не случай, но заветный план Алёши «захватить брата Дмитрия нечаянно» (203;14) – немедленно захватить и вдруг спасти!

«Всем существом своим Алеша стремился в монастырь к своему “великому” умирающему, но потребность видеть брата Дмитрия пересилила всё: в уме Алеши с каждым часом нарастало убеждение о неминуемой ужасной катастрофе, готовой совершиться. В чем именно состояла катастрофа и что хотел бы он сказать сию минуту брату, может быть, он и сам бы не определил. “Пусть благодетель мой умрет без меня, но по крайней мере я не буду укорять себя всю жизнь, что, может быть, мог бы что спасти и не спас, прошел мимо, торопился в свой дом. Делая так, по его великому слову сделаю...”» [Выделение моё. - Л.] 202-203; 14).

В другой раз напомню тебе, Читатель, что никакого завета Алексею Карамазову «захватывать и спасать» брата Дмитрия Зосима не давал; завет был – оставаться около братьев, со Христом и с молитвою, и спасать себя, себя «хотя бы»! Но тут уже что: исступлённое «убеждение о неминуемой ужасной катастрофе», мальчишеское незнание, неумение помочь и «быть», помноженные на мальчишеское же устремление войти в дело братьев, спасти. Кого, как?.. «Он и сам бы не определил».

Да, конечно же, выторчивает здесь, в этой нехитрой Алёшиной мысельке монастырь и скит, всё ещё называемые «своим домом». Тут, вроде бы и по видимости, всё честно, искренно, благородно и даже «на высшей ноге». Наличествует даже отказ от того, чтобы «торопиться»! (Помнишь, Читатель, Митя братца учил: «Не торопись, Алёша: ты торопишься и беспокоишься. Теперь спешить нечего. Теперь мир на новую улицу вышел» [Выделение моё. - Л.] (97;14).). Ах, чист Алёша, ах «святой» Алёша, ах он «ангел» и «херувим»!..****

Трудно ему: «он перелез через плетень почти в том самом месте, как вчера, и скрытно пробрался в беседку. Ему не хотелось, чтоб его заметили <...>. В беседке никого не было. Алеша сел на свое вчерашнее место и начал ждать. Он оглядел беседку, она показалась ему почему-то гораздо более ветхою, чем вчера, дрянною такою показалась ему в этот раз. <...> Пустые и непригодные к делу мысли <...> лезли ему в голову: например, почему он, войдя теперь сюда, сел именно точь-в-точь на то самое место, на котором вчера сидел, и почему не на другое? Наконец ему стало очень грустно, грустно от тревожной неизвестности» [Выделение моё. - Л.] (203;14).

Прочувствуй, Читатель, как наваливается на сидельца нашего неумолимое время, как разительно изменилось «то самое место, на котором вчера сидел» он; и изменилось-то – в «дрянную» сторону. Вот она – подложка «пустых и непригодных к делу» спасения братца Митеньки Алёшиных мыселек; вот она – рефлексия на вчерашнюю Митенькину исповедь, на его пронзительнейшие слова!

«Спаситель»...

Сейчас он затаится и станет подслушивать. «Святой» и «чистый» Алёша – подслушивать! Только что он фарисейски судил возлюбленную свою Lise, просившую его посмотреть «у дверей, не подслушивает ли мамаша?» (200;14), возмущённо назидал: «Зачем подозревать в такой низости вашу мать?» (200;14), говорил, что «это нехорошо» на не по-детски рассудительную тираду избалованной девчонки: «и я бы подслушивала <...> я за вами тоже буду подсматривать, только что мы обвенчаемся, и <...> все письма ваши буду распечатывать и всё читать» (200;14). Но Лиза-то платила ему «законным» недоверием – за «монашескую» ложь, за неотданное ей любовное её письмо, а здесь...

Здесь лакей Смердяков, сидя с «хвостатой» девицей Марьей Кондратьевной («платье на ней было светло-голубое, с двухаршинным хвостом» (206;14)) на скамейке между кустами, сладенькою фистулой распевает сначала один куплет, после – другой (очень странные, нераспечатанные по сю пору «русскими критиками»):

Непобедимой силой

Привержен я к милой.

Господи помилуй

Её и меня!..

Царская корона –

Была бы моя милая здорова.

Господи помилуй

Её и меня!..

На первый взгляд песенка представляется пустой, никчёмной, да и к паре Смердяков-Марья Кондратьевна отношения уж явно не имеет. Но ведь только что, Читатель, пред твоим взором был развернут уголок картинки, изображающей любовь Алёши и Lise: «Непобедимой силой // Привержен я к милой»; именно о Lise известно, что она нездорова – физически, по крайней мере: «девочка не могла ходить уже с полгода» (43;14). Но что это за «Царская корона – // Была бы моя милая здорова»? Откуда в этом искажонном зеркальце, вдруг отразившем «детские пустяки» (201;14) появилась «Царская корона»? Прошло 130 лет с написания романа, а «русским критикам» так и не удалось найти для этого предмета места в их толкованиях.

Между тем, Достоевский специально писал редактору «Русского Вестника» Н.Любимову насчёт этой «короны», писал как о будто бы «одном пустячке», но в то же время обстоятельно писал, с прищуром и поискивая, т.е. имея «заднюю» мысль с «золотым» своим, невысказываемым прямо, не выставляемым на вид словом: «сохраните, ради бога, слово царская вместо славная, как я переменил на случай» (448;15). Он уже «переменил», он уже, для видимости, поддался, и загодя, до редакторской правки, до цензорского шиканья! Понимаешь ли ты, Читатель, насколько важна была для Достоевского эта самая корона, именно – Царская!

И вот здесь-то и закрадывается мыселька, обниженная жемчужной пересыпью вопросцев: а не слишком ли легкомысленно «русские критики» от Москвы Первопрестольной отмахнулись, сведя всю символику, всю мистику будущего разговора Ивана и Алексея Фёдоровичей только лишь к Риму и католичеству, к папской «всемирной монархии» как зародышу антихристова конечного царства? Не может ведь обрести это царство конечный облик, установись оно даже и в Риме и на всём католическом и протестантском Западе, не обойми оно при этом и не поглоти Святой Православной Руси? Нет ли здесь резону решительно перенести смыслообразующие акценты на родную почву, именно в Москву, откуда в уездный городок приехали Иван и Алексей Фёдоровичи; в Москву как «Третий» и «последний» «Рим»; в Москву, где традиционно совершался исполненный сакрального смысла обряд коронации Государей Российских, и где также, в своём роде сакрально венчался на царство главный самозванец и антихрист российской истории Лжедмитрий I?..

Да и так ли уж «случайно-глупо» внезапное, «садовое» франкофильство Смердякова, вдруг вспомнившего, что в «двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе» (205;14)? Не забыта ли тобою, Читатель, мистическая подложка исторических событий 1812 года? Ведь известно, что Александр I был мистиком, что его страшно интересовали толкования Апокалипсиса, в свете которого он осознавал наполеоновское нашествие, что Наполеона Бонапарта в России анафематствовали как антихриста, знаком появления коего почитали хвостатую комету?.. Нет ли как раз здесь здесь мостика, переброшенного в тот самый Париж, откуда возвратился либерал Миусов со своим анекдотом о самых страшных социалистах из христиан?

И ведь это русские, а не испанские или, положим, французские мальчики скоро усядутся за разговор в трактире на площади старусского уездного городка с пригородным монастырём! И ведь были же у нас «свои» антихристы, тем же Западом и католичеством напитанные – Лжедмитрии... Так не с этой ли головы – «царская корона», возникшая на дороге в «Столичный город»? Стоит хотя на минутку предположить, что Ликушин прав в своей догадке (усмехаясь: а Ликушин - прав), сама собою разворачивается под ноги главного героя прямая, хрустальная дорога, ступив на которую он прямым ходом попадает из рук отходящего старца Зосимы, чрез признание своё в отречении от Бога, в руки другого старика, куда как могущественного – Великого инквизитора.

Тот ждёт уже. Пора и поспешить.

Смердяков, плачась о своих страхах, выдаёт Алексею намерение брата Митеньки повстречаться с Иваном Фёдоровичем в трактире, умоляет: «Убедительнейше, однако, прошу, чтобы вы им про меня и про то, что я сообщил, ничего не говорили-с, ибо иначе они ни за что убьют-с» (207;14); Алёша выслушивает, уточняет и спешит, он «в большом волнении». Смердяков – в догонку ему: «Не выдавайте-с», и, конечно же, получает правдивейшее, честнейшее удостоверение: «О нет, я в трактир явлюсь как бы нечаянно, будьте покойны» (207;14).

О, пред нами уже – артист, актёр, и вовсе не «нечаянный», он знает что говорит и знает, что будет делать: в трактир «ему входить было в его одежде неприлично» (208;14), но Иван окликнул, и через минуту «Алеша сидел рядом с братом» (208;14).

Шепотом: начинается...

... конец главки. Заставка: Ликушин живьём в интерьере с песочными часами; над головою у него парит парочка маслом писанных херувимов (как живые!), держащих ленту с просыпающимися из неё золотыми, песочными буковками: «Нелегко избавиться от образа песочных часов, когда думаешь о времени»*****.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Эрнест Ренан. Жизнь Иисуса. М., 1990. С. 133-134.

*** Н.В. Соколов. Отщепенцы. // Шестидесятники. М., 1984. С. 278.

**** Смеётся Ликушин, но горько смеётся ему: написала тут Ликушину одна девочка, лет 18-ти, наверное, и чуть не плача написала, чтоб не трогал «Гитлер-Ликушин» «Святого Алёшеньку». Э-хе-хе, господа «русские критики», «повелители мух», до чего ж вы, подлецы, уста младенцев-то искорёжили – временем своим, в вас угнездившимся, искорёжили! И думаете, Ликушин вам это простит и спустит?! Да никогда, слышите, вы, бездарные навеватели «золочёных снов», дамоспода профессóры, ни-ког-да!

***** А.Бергсон. Творческая эволюция. М., 2006. С. 53.

 

 

 


(8 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 10th, 2009 03:37 pm (UTC)
(Link)
О! наконец-то за людей признаны не только «русские критики», но и простые смертные читатели. ура)
В рушанском «Белграде», конечно, отразился не только и не столько Рим, как бы дантовское чистилище это не напоминало… ты прав, и все кампанеллы тут очень у тебя хороши…Но для таких лохов в Достоевском, как я, например, хотелось бы обобщения… промежуточного, на данном, «доинквизиторском» этапе... если не католицизм, то против чего? Объединение гениев и юродивых во вступлении – красноречиво, конечно… И сразу отсылает к «Маше на столе…» но, осмелюсь перечить, ведь не все этот фрагмент помнят до слов «человек стремится на земле к идеалу, противуположному его натуре»… я как тупая и к тому же – бывшая, вчителка, хочу чуть меньше полётности-улётности и чуть больше.. эээ.. дидактизма... сорри…
[User Picture]
From:likushin
Date:January 14th, 2009 10:01 am (UTC)
(Link)
Что называется, - с прошедшими. "Случайно" заглянул: здесь - Вы, смертная, хе-хе. Весь доинквизиторский этап - развёрнуто, весьма развёрнуто - будет отдан ответу на вопрос: "против чего?". И Рим, и Дант, и многое, "что и не снилось нашим мудрецам".
Что ещё? Наверное, что "хотеть не вредно". Берите кур какие есть, других не будет (умные так и поступают, я слышал).
А поучиться никогда не лишне, замечу.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 14th, 2009 10:19 am (UTC)
(Link)
Ага, и тебя - с прошедшими)
"вам и не снилось", как иногда обидно это твоё навязчивое "procul profani"! угу, не для простых смертных. ясно. Но у меня же не приступ перфекционизма в выборе кур, просто я думаю, соори, как бы хорошо было увеличить аудиторию читателей твоих бессмертных творений.
ладно, поняла, до кур Тьмутараканя, так Тьмутараканя)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 14th, 2009 10:27 am (UTC)
(Link)
Да в том ли дело! Помножим количество того на количество сего и получим "качество" жизни (не игры). Что есть ценности мира сего? (отсыл к "нигилизму" Нитше) Но безотчётный приступ апологетики будет занесён в Ваш формуляр, уже занесён!)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 14th, 2009 10:36 am (UTC)
(Link)
вот и меня посчитали(((
в каком таком формуляре... историю болезни мне, что ли завели %)
но уже признание жизни без игры - само по себе обнадёживает.. прогресс..
[User Picture]
From:likushin
Date:January 14th, 2009 10:46 am (UTC)
(Link)
Где ж Вы "признание" умудрились разглядеть? Всего лишь сумбурное понятие и констатация его квазибытия.
О больных и здоровых: плановая диспансеризация читателей Достоевского (а также их коровок и др. и пр.) проводится фершалом Ликушиным сессионно и в меру темперированно, с занесением ликушинского вируса и фиксацией, так что - не бойтесь, это не больно, но надолго: прогресс не дремлет!
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 14th, 2009 05:41 pm (UTC)
(Link)
Вот уж нет, проговорился. Если разбираться "по понятиям" то мало того, что ты про качество говоришь - разное, но еще и по этому самому "качеству" у тебя жизнь игре - противопоставлена. Стало быть, даже не пересекаются кружочки эйлеровские...И если уж сумбурное квазибытие - то у двух понятий оно одинаковое, и - нули безболезненно сокращаются)
А диспансеризация какая-то фантастически формальная%). Ты просто коллекционируешь формуляры?
[User Picture]
From:likushin
Date:January 17th, 2009 10:42 am (UTC)
(Link)
На Вас никак не угодишь. Пойду спрячусь в подсобке с кляпом запазухой.)

> Go to Top
LiveJournal.com