?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

January 3rd, 2009


Previous Entry Share Next Entry
02:12 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Пятая – хрустальная, или фальшивые «Бриллианты ТЭТ'а».

3. Deceptio visus*, или пьеса о презренных бумажках

 

Надорвалась мистическая связь,

И ниточке – ещё виток – развиться...

 

Театр одинокого актёра, сцена. «Человек повис над бездною и рвёт укроп. Ужасное занятье!» - напевает стеклянноголовый безумец Ликушин, окунаясь в бездну достоевистского мракобесия. Где-то на заднем плане виден торчащий на шестке бородатый портрет доктора филологии с несохранившейся фамилией – что-там слишком тихое пошоптывает в этой фамилии, поскрипывает и помракивает; впрочем, всё невнятно и невразумительно. Портрет гапонисто бородат, от него разит перекисшей капустой; портрет поглядывает свысока, временами начинает бешено вращать глазами и ругаться на встречных-поперечных «клопом». Встречные-поперечные на минутку останавливаются у портрета, делают домиком брови, морщат носы, показывают портрету кто язык, а кто фигуру из пальцев, посмеиваясь идут дальше, прочь, подхватывая, вторя – рефреном: «Уж-жасное занятье!» Уходят, и всё стихает.

На авансцене появляется Алексей Фёдорович Карамазов. Он в затрёпанной ряске, средний палец на левой руке замотан тряпицей, тряпица побурела от засохшей крови. Душа его вся дрожит от слёз, он озирается по сторонам, точно кого-то ищет. Издалека, сверху звучит хрипловатый, надсаженный голос, это голос Достоевского: «Теперешнее поколение – плоды нигилятины 60-х годов. Это страшные и отвратительные плоды. Но их очередь придет. Подымется поколение детей, которые возненавидят своих отцов»**.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Алексей Фёдорович примечает «у большого камня, у забора» (190;14) тщедушную фигурку бывшего штабс-капитана, а ныне мелкого мошенника «на договоре» (можно и проще, прямей – на побегушках у богатых и сильных мiра сего), обращается к нему и, точно припомнив нечто важное, начинает восклицать:

«Я имею к вам поручение: этот самый мой брат, этот Дмитрий, оскорбил и свою невесту, благороднейшую девушку <...>. Я имею право вам открыть про ее оскорбление, я даже должен так сделать, потому что она, узнав про вашу обиду и узнав всё про ваше несчастное положение, поручила мне <...> снести вам это вспоможение от нее... но только от нее одной, не от Дмитрия, который и ее бросил, <...> и не от меня, <...> и не от кого-нибудь, а от нее, только от нее одной! Она вас умоляет принять ее помощь... вы оба обижены одним и тем же человеком... Она и вспомнила-то о вас лишь тогда, когда вынесла от него такую же обиду (по силе обиды), как и вы от него! Это значит сестра идет к брату с помощью... <...> вот эти двести рублей, и, клянусь, вы должны принять их, иначе <...> все должны быть врагами друг другу на свете! Но ведь есть же и на свете братья... У вас благородная душа... вы должны это понять, должны!..» [Выделение моё. - Л.] (190;14).

Алёша заканчивает восклицания свои, вынимает две сотенные кредитки – всего-то две радужных бумажки, но те вдруг «произвели, казалось, на штабс-капитана страшное впечатление: он вздрогнул, но сначала как бы от одного удивления: ничего подобного ему и не мерещилось <...> Помощь от кого-нибудь, да еще такая значительная, ему и не мечталась даже во сне. Он взял кредитки и с минуту почти и отвечать не мог, совсем что-то новое промелькнуло в лице его» [Выделение моё. - Л.] (190;14).

Штабс-капитан лепечет: «и вправду это, вправду?» (190;14). Алёша кричит: «Клянусь вам, что всё, что я вам сказал, правда!» (191;14). Штабс-капитан краснеет – так, бывает, краснеют за чужую ложь, сишком, чересчур явную, чтобы в неё можно было поверить: «Послушайте-с, голубчик мой, послушайте-с, ведь если я и приму, то ведь не буду же я подлецом? В глазах-то ваших, <...> не буду подлецом? <...> вы вот уговариваете меня принять тем, что “сестра” посылает, а внутренне-то, про себя-то – не восчувствуете ко мне презрения, если я приму-с? А?» [Выделение моё. - Л.] (191;14).

Ответ: «Спасением моим клянусь вам, что нет! И никто не узнает никогда, только мы: я, вы, да она, да еще одна дама, ее большой друг...» [Выделение моё. - Л.] (191;14).

Пауза. Тщедушная фигурка штабс-капитана, только что дотрогивавшегося «до Алеши обеими руками», зеркально повторяя жест апостола Фомы по Евангелию от Иоанна (см.: Иоан.20, 24-29), искавшего крестных ран от гвоздей в устремлении убедиться в материальности представшего пред ним чуда, делает шаг назад, в тень, исчезает совсем, на время. Его место заступает четырнадцатилетняя девочка, у ней «прелестное личико, немного худенькое от болезни» (43;14), она в креслах, у ней паралич ног, её зовут на французский манер – Lise. Девочка смотрит как-то сконфуженно, краснеет и начинает быстро-быстро говорить:

«Мама мне вдруг передала сейчас <...> всю историю об этих двухстах рублях и об этом вам поручении... к этому бедному офицеру... и рассказала всю эту ужасную историю, как его обидели <...> Что же, как же, отдали вы эти деньги, и как же теперь этот несчастный?» (195;14).

На сцене появляется стол, Алексей подсаживается к нему и начинает рассказывать, он говорит «под влиянием сильного чувства и недавнего чрезвычайного впечатления» (195;14), он рассказывает хорошо и обстоятельно. Он вообще, оказывается, с младых ногтей замечательный рассказчик и сочинитель: он «и прежде, еще в Москве, еще в детстве Lise, любил приходить к ней и рассказывать то из случившегося с ним сейчас, то из прочитанного, то вспоминать из прожитого им детства. Иногда даже оба мечтали вместе и сочиняли целые повести вдвоем, но большей частью веселые и смешные. Теперь они оба как бы вдруг перенеслись в прежнее московское время, года два назад» (195;14).

Антракт, господа, воспользуемся паузой, придвинемся поближе к суфлёрской будке, там Ликушин что-то вам своё набубнит, вот, уже: Алексей Карамазов, и верно, замечательный рассказчик, судя хотя бы по его пылкой речи, обращённой к штабс-капитану, а кроме того – сочинитель и... страшный лжец. Ибо одно дело сочинять «целые повести... большей частью веселые и смешные», другое – живая жизнь, живые люди, которым уж совсем не до смеха и не до веселья!

О, конечно же, наставляя Алёшу, г-жа Верховцева не знала, что жалобе Снегирёва на Митю хода уже нет и не будет, что «тигр» Грушенька уже постаралась на сей счёт; а потому и внушала мальчишке: «это не то что плата ему за примирение, чтоб он не жаловался». Казуистика здесь проста – слова Катеньки следует прочитывать зеркально: деньги нищему мошеннику даются «во вспоможение», но именно «чтоб не жаловался». Это «деньги чести», деньги, за которые покупается честь бесчестного Снегирёва, и сумма, выдаваемая ему, в 20 раз больше той, которой школьники дразнят его сына: «в школе дразнят, что ты трус и не вызовешь его на дуэль, а десять рублей у него возьмешь» (188;14). Алексей деликатно обходит этот момент, старательно лжёт Снегирёву («как только вы один сумеете», - льстила ему Верховцева), пряча ложь свою за погремушками пустеньких словечек про «двух обиженных», про «брата и сестру» (следует полагать – во Христе), но Снегирёв-то Снегирёв улавливает его на лжи, искажонная его душонка трепещет при виде той пропасти, куда подталкивает его внезапно явившийся будто бы с помощью и будто бы «ангел»! Он краснеет, он умоляет Алёшу смилостивиться над ним: «Послушайте-с, голубчик мой, послушайте-с, ведь если я и приму, то ведь не буду же я подлецом? В глазах-то ваших, <...> не буду подлецом?..»

Жестокá эта любовь, дéятельна, человек в ней – винтик пожирающей его «машины для счастья», пощады ему не будет. Деньги крови, деньги мести, деньги лжи и ненависти, деньги обиды смертельной требуют жертвы себе – человеческой жертвы, и не одной. Их и гекатомбами жертв не насытишь!

Алексей Карамазов начинает своё слово к Снегирёву со лжи в том, что «имеет право открыть оскорбление», которым мучается Катенька Верховцева. Ну, это-то и вовсе – враньё: никто ему такого права не давал, он его присвоил, самозванна роль этого вестника, «ангельство» его искажено, душа искорёжена. Алексей клянётся поставить брата на колени, хотя бы ценою угрозы отречения от братства с ним – гордо звучит его клятва; Алексей в другой раз клянётся, что всё сказанное им Снегирёву – правда, и лжёт; наконец, Алексей и в третий раз клянётся, теперь уже спасением своим, что в нём нет и не будет презрения к этому господину, если тот возьмет деньги – презренные деньги, деньги презрения. Лжёт. Сказано ведь: «не клянись вовсе: ни небом, потому что оно Престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; <...> Но да будет слово ваше: “да, да”, “нет, нет”; а что сверх этого, то от лукавого» (Мат. 5,34-35, 37).

Показывалось уже мною, в одной из начальных главок, ради сравнения, как на самом деле, настоящим послушником – состоящим при старце Зосиме Порфирием – исполняется дело милостыни или жертвы во имя Христа (со средствами куда как скромнейшими – не двумя сотнями рублей, а всего-то шестью гривнами): «Такие жертвы происходят как епитимии, добровольно на себя почему-либо наложенные, и непременно из денег, собственным трудом добытых. Старец послал Порфирия еще с вечера к одной недавно еще погоревшей нашей мещанке, вдове с детьми, пошедшей после пожара нищенствовать. Порфирий поспешил донести, что дело уже сделано и что подал, как приказано было, “от неизвестной благотворительницы”» [Выделение моё. - Л.] (258;14).

Ну да, чего уж там! Ну, трижды поклялся «ангел» Алёша Снегирёву, так – «точь-в-точь» апостол Пётр: поклялся на лжи «во спасение», но «во спасение» не себя любимого, а ближнего своего, как бы брата во Христе. Ложь во спасение – не совсем ведь ложь? Или – совсем, или – больше лжи, хуже лжи, губительней лжи и не бывает?! И ещё: случайна ли эта троекратная клятва, это отсылающее к Евангелию свидетельство? Сказано было: «на сем камне Я создам...» (Мат. 16, 18); что приготовляется, что пересоздаётся здесь – при камне, на камне?

Страшное впечатление, не правда ли? И, надеюсь, не только для присутствующих в ликушинском театрике отставных штабс-капитанов, а, господа?

Вот, соврал Алёша, что «никто не узнает никогда, только мы: я, вы, да она, да еще одна дама» о новом падениии, о новом позоре, о новом несчастьи букашки Снегирёва, так это и вовсе – чепуха. Он и не покривился, когда Lise ему сходу и выдала своё знание на сей счёт; иного-то Алексей Фёдорович от г-жи Хохлаковой-матери и ждать не мог, и не ждал: не простец, не наивный человек, поди!..

Сцена. Алексей Карамазов (шагает в раздумье) и Лиза Хохлакова (в креслах).

Лиза: «Так вы не отдали денег, так вы так и дали ему убежать? <...> Теперь они без хлеба и погибнут!» (195;14).

Алексей: «Не погибнут, потому что эти двести рублей их все-таки не минуют. Он всё равно возьмет их завтра. Завтра-то уж наверно возьмет» (195;14).

Расслышал ли ты, Читатель, за голосами этих персонажей скрип телег, подвозящих хлебы человечеству? Различил ли ты железные, пылающей сталью отзвякивающие нотки, присущие даже не Великому инквизитору (его ещё «нет», он существует «только» в воображении брата Ивана Фёдоровича), а великому и мудрому духу, духу разрушения, наверно рассчитывающему своё завтра, свою будто бы верную завтрашнюю победу? духу, вполне овладевшему «ангелом» Алёшей? Скажу так: всякий сочинитель и всякий, тем паче, лжец должен быть психологом, тонким, тончайшим психологом – должен и обязан.

Вот слово человека, истинно любящего людей (по-своему, правда, «по-ангельски»): «я сам тут сделал одну ошибку, но и ошибка-то вышла к лучшему. <...> это человек трусливый и слабый характером. Он такой измученный и очень добрый. <...> он уж тем обиделся, что слишком при мне деньгам обрадовался и предо мною этого не скрыл. <...> он уж слишком правдиво обрадовался, а это-то и обидно. <...> он правдивый и добрый человек, вот в этом-то и вся беда в этих случаях! <...> чуть только излил душу, вот вдруг ему и стыдно стало за то, что он так всю душу мне показал. Вот он меня сейчас и возненавидел. А он из ужасно стыдливых бедных. Главное же, обиделся тем, что слишком скоро меня за своего друга принял и скоро мне сдался <...> Потому что он меня обнимал, всё руками трогал. Это именно вот в таком виде он должен был всё это унижение почувствовать, а тут как раз я эту ошибку сделал, очень важную: я вдруг и скажи ему, что если денег у него недостанет на переезд в другой город, то ему еще дадут, и даже я сам ему дам из моих денег сколько угодно. Вот это вдруг его и поразило <...> это ужасно как тяжело для обиженного человека, когда все на него станут смотреть его благодетелями... я это слышал, мне это старец говорил. <...> я это часто и сам видел. <...> Да я ведь и сам точно так же чувствую...» [Выделение моё. - Л.] (196;14).

Ну, разве не презираем этот трусливый и слабый характером, этот правдивый и добрый человек Снегирёв своим благодетелем, благодетельствующим из чужих денег, да и привирающим ради торжества своего, что он и сам из своих денег даст Снегирёву «сколько угодно»?! Мечтательный деятель Алёша уже предлагал Мите «свои» две тысячи из оставленных благодетельницей генеральшей Вороховой денег (см.: 14; 14-15), но Митя-то сразу же осёк фантазёра: «Ты еще несовершеннолетний» (111;14). Но не здесь зерно, не в этом привирании ради красного словца, а вот в чём: «это ужасно как тяжело для обиженного человека, когда все на него станут смотреть его благодетелями... я это слышал, мне это старец говорил. <...> я это часто и сам видел. <...> Да я ведь и сам точно так же чувствую...»

Прими, Читатель: Алёша – человек обиженный, чувствовавший свою пожизненную обиду, поставивший себя вдруг на одну ногу с благодетельствуемым Снегирёвым! Можно, разумеется, начать здесь перечисление реальных и возможных обидчиков-благодетелей Алексея Карамазова – с рождения его, но имеется путь короче, не прямей, может, но в сердцевину целого ведущий: «Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут за удовольствие» [Выделение моё. - Л.] (20;14).

А Миусов-то, насчёт Алексея Фёдоровича, того – ошибался малость, недоглядел! Весь мир и Творец его – благодетели-обидчики “ангела” нашего. Разве – нет?

Сцена. Те же – Алексей Карамазов и Лиза Хохлакова.

Лиза, обращаясь к Алёше, вскрикивая, но и затихая:

«Вы теперь как мое провидение... Слушайте, Алексей Фёдорович, почему вы такой грустный все эти дни, и вчера и сегодня; я знаю, что у вас есть хлопоты, бедствия, но я вижу, кроме того, что у вас есть особенная какая-то грусть, секретная может быть, а?» [Выделение моё. - Л.] (200;14).

Алексей, говорит грустно, в раздумье:

«Да, Lise, есть и секретная <...> Братья губят себя, <...> отец тоже. И других губят вместе с собою. Тут “земляная карамазовская сила”, <...> земляная и неистовая, необделанная... Даже носится ли дух божий вверху этой силы – и того не знаю. Знаю только, что и сам я Карамазов... Я монах? Монах я, Lise? <...> А я в бога-то вот, может быть, и не верую. <...> И вот теперь, кроме всего, мой друг уходит, первый в мире человек, землю покидает. Если бы вы знали, если бы вы знали, Lise, как я спаян душевно с этим человеком! И вот я останусь один...» [Выделение моё. - Л.] (201;14).

Вот он, бунт, слабый бунт обиженного человека – обиженного на Бога, на Высшего Благодетеля рода людского. Вот она, секретная грусть: «Да я ведь и сам точно так же чувствую...» Вот он, подтекст презрительного и холодного рассуждения о Снегирёве:

«И вот хоть всё это так скверно, но все-таки к лучшему. Я так даже думаю, что к самому лучшему, лучше и быть не могло... <...> если б он не растоптал, а взял эти деньги, то, придя домой, чрез час какой-нибудь и заплакал бы о своем унижении <...>. Заплакал бы и, пожалуй, завтра пришел бы ко мне чем свет и бросил бы, может быть, мне кредитки и растоптал бы как давеча. А теперь он ушел ужасно гордый и с торжеством, хоть и знает, что “погубил себя”. А стало быть, теперь уж нет ничего легче, как заставить его принять эти же двести рублей не далее как завтра, потому что он уж свою честь доказал, деньги швырнул, растоптал... Не мог же он знать, когда топтал, что я завтра их ему опять принесу. <...> Хоть он теперь и горд, а все-таки ведь даже сегодня будет думать о том, какой помощи он лишился. Ночью будет еще сильнее думать, во сне будет видеть, а к завтрашнему утру, пожалуй, готов будет ко мне бежать и прощенья просить. А я-то вот тут и явлюсь: “Вот, дескать, вы гордый человек, вы доказали, ну теперь возьмите, простите нас”. Вот тут-то он и возьмет!» [Выделение моё. - Л.] (196-197;14).

Алексей Карамазов задирает полы ряски, разглядывает свои ноги, выбирает, какая из них «высшая». Лиза Хохлакова тянется к нему из кресел, робко спрашивает: «Я смешная и маленькая, но вы, вы... <...> нет ли тут во всем этом рассуждении нашем, то есть вашем... нет, уж лучше нашем... нет ли тут презрения к нему, к этому несчастному... в том, что мы так его душу теперь разбираем, свысока точно, а?» [Выделение моё. - Л.] (197;14).

Алексей Карамазов, «будто уже приготовленный к этому вопросу», отвечает – твёрдо отвечает, как и положено грядущему «бойцу»: «я уж об этом сам думал, идя сюда. Рассудите, какое уж тут презрение, когда мы сами такие же, как он, когда все такие же, как он. Потому что ведь и мы такие же, не лучше. А если б и лучше были, то были бы все-таки такие же на его месте... Я не знаю, как вы, Lise, но я считаю про себя, что у меня во многом мелкая душа. А у него и не мелкая, напротив, очень деликатная... Нет, Lise, нет тут никакого презрения к нему! Знаете, Lise, мой старец сказал один раз: за людьми сплошь надо как за детьми ходить, а за иными как за больными в больницах...» [Выделение моё. - Л.] (197;14).

Когда Алексей Карамазов произносит это оправдание себе, эту апологию тезису «среда заела», ударяя на «моём старце», из глубины сцены появляется «девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится, как огненная искорка, блеск. <...> он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе» (227;14). Он подходит к Алексею и стаёт рядом; он слушает, он только слушает, он впитывает эти слова.

Появляются «мрачные помощники и рабы» кардинала инквизитора (а это он!), увозят кресла с Lise; та успевает трижды облобызать руку Алексея и воскликнуть: «давайте за людьми как за больными ходить!» (197;14). Алексей вынимает из кармана рясы маленький розовый конвертик и, дразня, показывает его Lise. Та, исчезая, успевает ахнуть и прокричать слабым голоском: «Как? Так вы давеча солгали, вы монах и солгали?» (199;14).

Из тени выходит на свет тщедушная фигурка бывшего штабс-капитана, он подскакивает к двум остающемся на сцене персонажам – юноше и старику – и, искривившись в левую сторону, бормочет: «А не хотите ли, я вам один фокусик сейчас покажу-с! <...> Фокусик, фокус-покус такой» (192-193;14). Алексей Карамазов кричит в испуге: «Да что с вами, какой фокус?» (193;14). «А вот какой, глядите!» (193;14) – взвизгивает штабс-капитан и бросает смятые кредитки на песок и с дикою злобою принимается топтать их каблуком, «восклицая и задыхаясь с каждым ударом ноги» (193;14).

«Вот ваши деньги-с!» - взвизгивает штабс-капитан, четырежды повторяя это своё проклятие. - «Доложите пославшим вас, что мочалка чести своей не продает-с!» (193;14).

Он бросается прочь, он бежит, останавливается, «делает ручкой» и снова бежит, и вдруг, обернувшись на краю разверзшейся пред ним бездны, «плачущею, срывающеюся, захлебывающеюся скороговоркой» выкрикивает: «А что бы я моему мальчику-то сказал, если б у вас деньги за позор наш взял?» (193;14).

Штабс-капитан исчезает. Старик и юноша в рясках нагибаются, поднимают – каждый – по радужной смятой бумажке, разглаживают их и суют в карманы ряс. Расходятся. Не оглядываясь.

Свет гаснет. Звучит трубный глас: «... и будет в челюстях народов узда, направляющая к заблуждению» (Ис. 30, 28). Долгое, громовое эхо - стихает. Появляются рабочие сцены, снимают портрет неназванного доктора наук с шестка, укладывают в ящик, ящик выполнен из железа, в такие собирают мусор, отбросы; на внешней стенке ящика по трафарету выкрашено словечко: «tank». Стеклянноголовый Ликушин посыпает портрет нарванным в бездне достоевистского мракобесия укропом, брезгливо морщит нос, отворачивается, пришоптывает: «Мир краху его. Уж-жасное занятье!»

Занавес. Следующее представление через... верно – семь дён! И обойдёмся без подписей. Хе-хей, очкарики!..

 

* Deceptio visus – обман зрения (лат).

** Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради 1860-1881 гг. М., 1971. С. 371.

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

 

 

 


(30 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:lubitel166b
Date:January 3rd, 2009 11:56 am (UTC)
(Link)
снился Федор Михалыч - он передавал вам привет :)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 3rd, 2009 12:13 pm (UTC)
(Link)
До сочельника далековато, так что, может, он и ещё разок Вас посетит. Убедительнейше прошу кланяться, а также передать заверения в искреннейшем моём уважении к его читателям. С Новым годом Вас!)
[User Picture]
From:ti_ta_nik
Date:January 3rd, 2009 12:31 pm (UTC)

С Новым Годом!

(Link)
С наступившим, Олег!
Примите мои поздравления и наилучшие пожелания!
[User Picture]
From:likushin
Date:January 3rd, 2009 12:34 pm (UTC)

Re: С Новым Годом!

(Link)
И Вам, и Вам - всего и всяческого! Титанического - в особенности!)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 3rd, 2009 04:39 pm (UTC)
(Link)
Честно думала долго на печке, но так и не допетрила, по слабости мозгов, зачем изведён был укропчик, добытый тобой, с риском для жизни драгоценной, окунаясь в бездну достоевистского мракобесия.. да еще на портрет неизвестного бородатого мужика... может, в хозяйстве бы пригодился, укроп-то.. да и мужик - пусть бы дров наколол.
А что презренные бумажки эти всем голову заморочили - известное дело.. ты об этом раньше подробненько всё говорил...
[User Picture]
From:likushin
Date:January 3rd, 2009 04:48 pm (UTC)
(Link)
Это лично-узко-обчественное. Имею право.)
[User Picture]
From:lubitel166b
Date:January 4th, 2009 03:38 am (UTC)
(Link)
и Вас с новым годом и новым счастьем!)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 4th, 2009 12:09 pm (UTC)
(Link)
Как это: счастье вдруг, в тишине, постучалось в двери... Всем нам такого постука и такой неслышной поступи!
[User Picture]
From:ikonov
Date:January 5th, 2009 09:54 am (UTC)
(Link)
С Новым годом, Олег! Жду просветления мозгов, чтобы внимательнейшим (практически межпланетным) образом вникать в ликушинские писания :-) Боюсь, ждать мне до Апокалипсиса. Зато, наверняка, посоветую марсианскому экипажу взять в дальнюю дорогу "Карамазовых". Вот и Сергей Сергеич Хоружий советовал так поступать, рассуждая об "эволюции форм русского сознания".
Валерий Тесленко
[User Picture]
From:likushin
Date:January 5th, 2009 10:13 am (UTC)
(Link)
Что ж, будем вместе эволюционировать. И Вас с праздниками!)
[User Picture]
From:marisanna
Date:January 7th, 2009 08:22 pm (UTC)
(Link)
"Жестокая деятельная любовь" и "винтик машины для счастья"!
Производит серьезное впечатление.
А мне, признаюсь, не по силам так глубоко заглядывать в хрестоматийно известные, но от этого не менее жуткие "бездны душ героев Достоевского".
А если еще учесть, что при всем многообразии этих душ источник у них один - душа самого Федора Михайловича...
[User Picture]
From:likushin
Date:January 7th, 2009 08:56 pm (UTC)
(Link)
А я Вам скажу так: нет ничего страшнее души человеческой. Хрестоматийно.
[User Picture]
From:marisanna
Date:January 7th, 2009 09:19 pm (UTC)
(Link)
Хрестоматийно, оно так.
Но! "Ирония и жалость, ребята! Ирония и жалость".

PS Люблю Стругацких за хитро спрятанное цитирование.
PPS Тут вся сложность в том, что самопрепарирование любого автора (того же Достоевского, скажем) чересчур напоминает самолюбование. Пусть даже при самом честном раскладе он бежит от себя прочь с криком "Так вот я какой!". Что тоже есть самолюбование.
И чтобы разобраться во всем этом, исследователю требуется отвага и почти дзен-буддийская нравственная закалка ("познай мощь иллюзии, чела").
Поэтому-то я так высоко оцениваю Ваши рассуждения.
[User Picture]
From:muddylevski
Date:December 26th, 2013 03:15 pm (UTC)
(Link)
Я прошёл по ссылке, а там... всё, кранты. В первый раз, надо признать.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 27th, 2013 10:20 am (UTC)
(Link)
да, там давно всё гикнулось: ничто не вечно под луной. )

> Go to Top
LiveJournal.com