likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Category:

САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

Текст является текстом только тогда,

когда он скрывает от первого взгляда,

от первого попавшегося, закон своего

построения и правило своей игры.

Ж.Деррида

7-4.

Показанным в прошлой главе дуэлям – воображаемым персонажами Мышкиным и Смердяковым, реально выстоянной «обратившимся в литературу» Пушкиным, наконец, представленной Достоевским, сведшим всех вместе столь неожиданно и «случайно», без внешне выраженной мотивации, необходимо подвести некоторую черту. (Я не оговорился о «дуэли» самого Достоевского.)

Апогей персонажьих судеб героев Достоевского, прежде всего протагонистов – вызов, бросаемый ими Небесам; задиристое требованье картели с «немилосердым», «несправедливым», «уклонившимся от человеческих путей» Богом есть непременное условие существования «героя-идеолога», в т.ч. и такой «пародии» на героя, какую являет Смердяков.

Несомненно, в нём, в Смердякове, спародировано бóльшее, чем то «принято» видеть и понимать. Бóльшее из-словарных толкований, бóльшее научной мудрости великого множества исследовательских работ, бóльшее известных Достоевскому русских литературы, «критики» и истории; потому – литература, «критика» и история продолжаются, а «смердяковщине» конца и края не видно; потому – литература, «критика» и история рано или поздно окончатся (увы нам и ах), а Смердяковым, - сбежавшим с дуэли или выстоявшим её до конца (в читательских сердцах и душах), - предстоит долгая дорога в Вечности. Долгая не столько, может быть, оттого, что дорога эта долга (а она несомненно долга, дольше «квадриллиона километров»), но оттого, что она есть путь «проклятых вопросов», составляющих сердцевину «смердяковщины».

Тех «проклятых вопросов», ответ на которые всегда, в сознаниях (равно: спрашивающего и отвечающего) «двоится». Двоится, как будто они (спрашивающий и отвечающий) одно лицо, разделившееся в себе и ищущее обрести полноту единения.

***

Дуэль дело рыцарское. Она – атавизм поединка, будь то поединок с чародеем в образе мельницы, или битва с армией призраков, наколдованных другими волшебниками, или со стадом скота, гонимого пастухами на торг и на убой. Эгей! Можно ещё вызвать к сшибке крестьянина, секущего негодного мальчишку (во спасение, разумеется, несчастного дити и ради торжества справедливости), а можно сойтись с переодетым бакалавром Самсоном Карраско, дурачась наобещавшим наивному Санхо Пансе, от лица «Господа Бога и сеньора Дон Кихота» (как от «Отца и Сына») «не то что остров, а целое королевство» (36. II).*

Рыцари Достоевского... Князю Мышкину на щит привешивается листок с отрывком Пушкинского «Рыцаря бедного»; Смердяков объявляет себя одним из излюбленных героев русского мещанства (и вообще народных «низов»), лубочным «лыцарем Личардой». Конечно, Смердяков – пародия на рыцаря; конечно, он «оруженосец» Ивана; но и лубочный Личарда оруженосный слуга своему господину. И ведь это историческая правда, что, когда рыцари сходились в бою, оруженосцы не отсиживались в кустах, они также бьются между собою, они такие же, как их господа, «дуэлянты» (см., например, главы о поединке Дон Кишота с «Рыцарем Леса»).

Один, необходимый в дальнейшем рассуждении, «частный» момент: ввязаться в двухлетнюю (с хвостиком) каторгу еженедельного, «в живую», вколачивания в читательские мозги текста с заголовком «Убийца в рясе»**, побудило вашего непокорного слугу твёрдое убеждение в том, что замысел и авторская интенция дефинитива «Братьев Карамазовых» ещё при жизни Достоевского остались непонятыми, что принятое из начала, мягко говоря, ошибочное понятие, слой за слоем, точно корпус корабля – ракушками, обрастало всё новыми искажениями, искажениями искажений и так дальше

Но что такое 130 лет лжи «по Достоевскому» в сравнении с четырьмя столетиями ровно такой же лжи «по Сервантесу», на романе «всех времён и народов», где явлено было человечеству характерное и всякую минуту «раздвоивающееся» лицо «пародийного» рыцаря!..***

***

Связи между «Дон Кишотом» Сервантеса и «Братьями Карамазовыми» (как частью «Дьяволова водевиля», или Пятикнижия Достоевского), а с ними и истинные лица героев-протагонистов не то что «как следует» не «выяснены», но и не могут «выясниться» без более-менее достоверного проникновения в замыслы великих и загадочных авторов. Настоящий формат не позволяет «пуститься во все тяжкие», не столько, может быть, по «техническим» причинам, сколько потому, что предполагает, в первую очередь, «естественное» в наше последнее время развлечение публики (как дань господствующему консьюмеризму); прямое и непосредственное принуждение к усилию мысли (о сердце и душе вообще умалчиваю) как пить дать откликнется недоуменным (как «гробовым») молчанием в публике, отворачиваньем лиц, а то и добродушным советом «заткнуться». И однако, хотя бы в общих чертах, самым кратким образом, ради понимания последующего рассуждения, кое-что придётся сказать...

Известно, что «Достоевский читал роман Сервантеса еще в детстве – либо в переводе Н.Осипова (1791 и 1812 гг.), либо В.Жуковского (1804-1806 и 1815 гг.). Поводом для такого предположения служит необычное написание имени Санчо Пансы, которое фигурирует во всех упоминаниях о нем Достоевского. Из всех русских переводов “Дон-Кихота”, которыми мог предположительно пользоваться Достоевский, герой Сервантеса в подобной транскрипции выступает только в этих двух переводах».****

Известно, что в «Идиоте» Достоевский не только подталкивает читателя к «пониманию» того, что князь Лев Мышкин есть «новый Дон Кишот, Рыцарь Львов», но и прямо выкладывает роман Сервантеса на стол к Аглае Епанчиной.

Известно, что в «Дневнике писателя» 1876 года Достоевский говорит о романе Сервантеса: «Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения. Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек, и если б кончилась земля, и спросили там, где-нибудь, людей: “Что вы, поняли ли вашу жизнь на земле и что об ней заключили?” - то человек мог бы молча подать Дон-Кихота: “Вот мое заключение о жизни и - можете ли вы за него осудить меня?” Я не утверждаю, что человек был бы прав, сказав это, но…» (92; 22).

Известно, что спустя год, в том же «Дневнике писателя» Достоевский печатает удивительный текст (глава «Ложь ложью спасается»), представляющий собою «отрывок» из романа Сервантеса. С 1877 года по 1953-й все,***** сколько их ни было, «русские критики», все мыслители, писатели и читатели полагали, что прочитывая Достоевского, читают Сервантеса. И как тут не поверить, когда Достоевский восхищён – и книгой Сервантеса, и «отрывком» своим (как «неотъемлемой» частью целого): «О, это книга великая, не такая, какие теперь пишут; такие книги посылаются человечеству по одной в несколько сот лет»; и ещё: «Эту самую грустную из книг не забудет взять с собою человек на последний суд божий» (25; 26).

Не правда ль, это нескромно со стороны г-на Достоевского – так уж, прямо-таки «по-смердяковски», дурачить образованную, почтенную публику.         

***

Достоевский мог и имел полное на то право – оставлять, до времени, почтенную публику в дураках. Достоевский репетировал, пробовал почву, сочиняя «пастиш» (прошу извинить вопиющий анахронизм термина) на «Дон Кишота» (который сам есть «пастиш»), имея в этом опыте очевидную цель. Достоевский составил «заговор», придя с фабулой будущих «Братьев Карамазовых» к Каткову и Любимову, проводя вечера у «великого инквизитора» Победоносцева, мороча тому голову своими «толкованиями» публикующихся одна за другой, журнальными выпусками, глав романа (см. об этом в «Убийце в рясе»). Достоевский, очевидно помня замысел неосуществлённого «Жития великого грешника», вводил в «Братьев» – где пародией, а где прямо, как «литературу» – первых лиц русской литературы и критики (а значит, и самоей жизни) XIX века: Пушкина, Гоголя, Белинского, Льва Толстого, Салтыкова (Щедрина)... Для чего, спросится. Бог мой! Но оне ведь рыцари! Оне рыцари пера и мысли и духа! Они, частью, представители именно рыцарства, как наследники славных русских родов!

Но если легко понять, для чего Достоевский поддевает фрондёрствующего генерала Салтыкова, через комическую г-жу Хохлакову (письмо от «современной матери»), лупя его, в числе прочего, за хлопоты о «духовных скопцах»; если пародийный Гоголь в «мёртвой душе» Смердякове довольно просто объясним; если «невооружонным глазом» виден просвечивающийся скрозь Алёшу (со школярами) «лик» Яснополянского графа с его школьными опытами (окончившимися доносом и полицейскими обысками), то как и, главное, чем объяснить внезапное явление в «матрёшке» образа Смердякова тени давно уж ставшего историей литературы князя Мышкина? Мышкина, который есть творение самого Достоевского, который не что иное как «пастиш» на «пастиш» – древнейший, причём, из испанской, велико-инквизиторской эпохи?..

Если трудно совмещаемы в сознании «широкого» читателя, поочерёдно и вместе: Гоголь и Смердяков, Алёша и Смердяков, Мышкин и Смердяков, то какие «три-дэ» усилия и «технологии» надобны, чтобы «совместить» того же Смердякова – через Мышкина – не с Санхо Пансою, но с «самим» Дон Кишотом?!

Как, каким волением возможно принять померещившийся призрак тожества «донкихотства» со «смердяковщиною»?..

***

Достоевский снабдил «Братья Карамазовы» Предисловием от Автора. Достоевский «боялся, что его не поймут» и постарался «логически» объяснить (оправдать) свои последующие художества, как пренаивнейше предполагают иные из нынешних «русских критиков»?*******

Да полно! Это профанация всего и вся, школярство, упадание в простоту лжи, как в перекройку карты звёздного неба.

Достоевский был уверен, что его не поймут. Достоевский ставил себе задачу – чтобы его, до времени второго романа дилогии, «не поняли». Достоевский отправился по пути, проложенным за три столетия до него, солдатом, тюремным сидельцем, заговорщиком-одиночкой, в конце концов – монахом Мигелем де Сервантесом Сааведрой.

В «Прологе» своего романа Сервантес пишет, имитируя наставление, даваемое автору «Дон Кишота» его приятелем: «Единственное, чем вы должны воспользоваться в вашем произведении, - это подражанием, ибо, чем совершеннее будет подражание, тем лучше окажется ваша повесть. И раз ваше сочинение направлено лишь к тому, чтобы уничтожить влияние и значение, которыми обладают в мире среди непросвещенной публики рыцарские романы, то не к чему вам выпрашивать у философов – изречений, у Священного писания – назиданий, у поэтов – сказок, у риторов – речей, у святых – чудес; постарайтесь только, чтобы слова ваши были понятными, выразительными, пристойными, хорошо расположенными и чтобы ваша речь лилась звучными и стройными периодами; пусть везде, где это доступно и возможно, проявляется ваш замысел; излагайте понятно ваши мысли, не запутывая и не затемняя их» [Выделил. - Л.] (24, I).

Ну, разве, по прочтении этого «наставления», не возникает убеждения, что Сервантес «боялся, что его не поймут» и постарался «логически» объяснить (как оправдать) свои последующие художества?..

***

Итак, слово брошено – подражание. Разве «князь-Христос» Лев Мышкин не «подражает» Христу, пускай это только лишь «Христос» атеиста-историка Ренана? Разве Алёша Карамазов не записан «русскими критиками» в «христоликие» герои, разве ему не молятся («православно» и «католически») в сотнях и тысячах «научных» работ? Но разве «и» Смердяков не выведен, к предсмертию, не то в хлысты, не то в скопцы, которые именно и есть «Христы здесь и сейчас»?

Что говорят о подражании «академики», съевшие «на Сервантесе» тысячу тысяч «собак», должны же они говорить – хоть что-нибудь?

Пожалуйте: «Понятие “подражание” (imitatio) в эпоху Возрождения употреблялось в разных смыслах: 1) подражание великим авторам древности; 2) подражание историческим и легендарным героям <...>; 3) подражание Христу (ср. название популярнейшего трактата Фомы Кемпийского “О подражании Христу” <...>); 4) подражание природе в двух ее ипостасях – как природе сотворенной (natura naturata), так и природе творящей (natura naturans). В самом последнем смысле природа в натурфилософских учениях второй половины XVI в. уподобляется Богу, а поскольку Бог-природа творит, никому не подражая, позднеренессансные философы и художники могли расширить понятие “подражание” вплоть до отождествления его с “вымыслом”, “изобретением” (inventio). В полифоническом контексте “Дон Кихота” понятие “подражание” фигурирует в разных смыслах. Здесь, надо полагать, - в последнем» [Выделил. - Л.] (660; I).

И здесь, как следовало ожидать, без постмодернового «апостола» Бахтина не обошлось: «научная» мода-с! Отмечу, нотабенькою, что главным примером «подражания» выставлен трактат Фомы Кемпийского – именно тот, который перевёл, издал и отправил на продажу по лавкам Синодальных церквей «великий инквизитор» Достоевского, г-н Победоносцев.

Деталь, что называется, «вкусная», однако не в ней, собственно, дело. Дело в том, согласиться ли с «подражанием как вымыслом», если сама литература есть не что иное, как вымысел? Может, оно, дело-то, контекстно, применительно к «Дон Кихоту» и «Братьям Карамазовым», чуть шире – самую малость, до Двусветного?

***

Повторю: не мною – «русскими критиками», не без испуга, замечено, что образы Смердякова и Алёши «опасно» сближены. Мною же, Ликушиным, выведено, что образ Смердякова есть своего рода «матрёшка»; в нём, по наслоению пародируемых «идей» (как «персонажей»), отчётливо видна вертикаль, восходящая от земли с могилкой удавленной и «отпетой» кошки, до самых до Небес, с их «провидением». Если угодно, то Смердяков, в этом нагромождении, есть «модель» зиккурата – того самого, который «Вавилонская башня», камень преткновения братьев Карамазовых. Хорошо будет прибавить, что Панса, пародируемый в Смердякове как «оруженосный рыцарь-слуга» Ивана, есть, в переводе с испанского – «брюхо». Известно, что Смердяков – повар, служитель и жрец господского «брюха», как живота, как жизни. Он служитель и жрец при жизни Фёдор Палыча и по смерти его: именно Смердяков обещает Ивану (и Алёше) сытость и довольство, жизнь, исполненную «красоты-гармонии-счастья», добытые его пародийными (здесь – именно вымышленными) «трудами», его «лыцарским подвигом», его «служением». Что ж, чем не пародия на всемогущего Бога?..

Однако, ещё раз – к «академикам»-сервантесоведам, толкующим «подражание»: «Все существующие истолкования отношения Сервантеса к рыцарской эпике могут быть сведены к трем основным. Первое: комментируемые слова Сервантеса должны пониматься в прямом и однозначном смысле, т.е. Сервантес всерьез стремился высмеять увлечение читателей-современников рыцарским романами. В этом Сервантес является продолжателем как испанских ученых-гуманистов первой половины XVI в., так и богословов и авторов поэтик посттридентской поры, не раз выступавших против “книг о рыцарстве”. Причем сочинения этого рода критиковались предшественниками Сервантеса как с этической стороны (привлекательное изображение любовных страстей и внебрачных связей), так и в плане эстетики (полное несоответствие неоаристотелевскому канону правдоподобного невымышленного повествования <...>). Второе: комментируемые слова должны истолковываться как своего рода “завеса”, прикрывающая некую истинную цель Сервантеса: ведь ему не было особой нужды “сокрушать” рыцарские романы, ибо этот жанр перестал быть продуктивным задолго до публикации “Дон Кихота”; вся “классика” жанра была создана в первой половине XVI в. Поэтому появление “Дон Кихота” могло, скорее, стимулировать возрождение угасающего в читательских кругах интереса к рыцарскому роману. Третье: сервантесовское “обличение” рыцарских романов – это пародия, которая, по выражению Э. Райли <...>, “сохраняет в себе пародируемый объект в качестве жизненного ингредиента”» [Выделил. - Л.] (660; I).

Всё, по большому-то счёту, сказано. Осталось определиться, что могло быть важнейшим из набора «жизненных ингредиентов», - для Сервантеса и Достоевского.

***

Если бы Авельянеды не было, его, ей-Богу, стоило выдумать. В.Набоков в «Лекциях о Дон Кихоте» «туманно намекает», что «прабабушку Сервантеса звали Хуана Авельянеда, и существует мнение, что фальшивый Дон Кихот сочинен самим Сервантесом с явным намерением иметь под рукой во второй части, которую он выпустил под своим именем, новый прием: его герои встречаются с героями Авельянеды» [Выделил. - Л.].********

Известно, литература – один из «филиалов» конспирологии. Известно, что «Набоков в статьях и интервью неоднократно подчеркивает свою нелюбовь к Достоевскому: “Я терпеть не могу «Братьев Карамазовых» и отвратительную болтовню «Преступления и наказания»”; “Иностранцы не понимают, что вовсе не все русские любят Достоевского так, как американцы, а большинство тех, кто любит, ценит в нем мистика, а не художника”» [Выделил. - Л.].********* На выражении «не-любви» к Достоевскому Набоков выговаривает важнейшее, именно: Достоевский – «мистик», не в том, разумеется, смысле, что «с Чортом разговоры разговаривает», но близко к тому, на чём обрушился на Сервантеса монах-доминиканец Авельянеда (действительно, утверждают, был такой, и с 1617 года исполнял должность Генерального инквизитора Испании, а догадка Набокова осталась «литературой», не став историей).

Убеждён: именно теперь, сегодня, можно смело, не боясь греха как ошибки, твердить: Достоевский, равно как и инквизитор Авельянеда, догадался, какой заговор составил одиночка-Сервантъ, на какой «подвиг» дерзнул, какой «жизненный ингредиент» спародировал в неразлучной паре Рыцаря Печального Образа и его слуги-оруженосца, Чьему Образу научил смеяться человечество, поколение за поколением (но и восторгаться, вместе с тем!). Достоевский рискнул, сняв из Дон Кишота «элемент комического», повторить литературный (и только ль литературный?) эксперимент Сервантеса, он дал образ князя Мышкина. Эксперимент удался: Мышкиным мгновенно восхитились и повели, взяв под руки, - не в клинику доктора Шнейдера, но «во Христы». Прошли годы, и Достоевский сознал, что ответом на вопрос: «изменились ли эти горожане внутренне?» может быть категорическое «нет» (в другой раз приношу извинения на анахронизме). Достоевский разделил князя Мышкина надвое и вывел его, в совершенно раздвоенных, но всё ж таки близнецах, сводных братьях – Алёше Карамазове и Смердякове. Достоевский сыграл неубиваемую игру, переиграв ней, как и Сервантес, однако с обратным, т. е. «положительным» знаком, всё как оно было и есть, человечество.

***

На этом хорошо прикончить главку, потому и моё дело, дело «Санхо Пансы», мало-помалу продвигаясь, как бы само вывело к точке выяснения, может быть, главнейшего в себе, именно modusoperandi – образа действий авторствующего во «врагах народа» путаника (как не-прямоходца) Ликушина. Вывело, чтоб дать место паузе, пред которой, потакая гедонизму, консьюмеризму и прочим того же розлива страстишкам мельчающего человечества, хорошо показать «что-нибудь простенькое», потому ведь правда же, дамоспода хорошие не мои, «что кабы не покер, то жизнь ваша в Москве была бы совершенно несносна»?**********

Итак – «вкл. стереоскопическое зрение» («полифония» преодолена), и «радостно расскажем друг другу всё, что было» (197; 15):

... Первоначальный князь Мышкин (о ужас!) поджигает дом и насилует нимфетку Миньону, которую «Карабас» Достоевский переманил в черновики «Идиота» из бродячей труппы великого язычника Гёте.*********** Это не вполне «наш» князь Мышкин; это князь Мышкин, о котором мало кто известен, и он по все дни спрятан внутри «настоящего» князя Мышкина, за потайною дверцей в левой стороне его спины. По ночам, когда часы назуживают двенадцать, дверца открывается, из нее выходит чорный князь Мышкин черновиков и бросается насиловать бесноватых нимфеток, а иной раз так и дом может спалить и в Ершалаим своим ходом податься – от «созерцательной» скуки. Его никто не схватывает на месте преступления, не садит за решетку и проч., ведь он – «князь Христос»; разве один Нобелевский лауреат Набоков, скравший Лолиту и Гумберта Гумберта у Гёте с Достоевским, скаредно пошипливает в сторону не-лауреатов. Самому Мышкину как Достоевский с Гёте, так шипливый Набоков по боку, да и всем вокруг него – «по боку»: князю жмут руку почтенные профессора, а их старые грымзы-секретарши (секретарши наших профессоров – непременно старые грымзы!) сюсюкают ему навстречу. «Кларк Гейбл!» – томно шепчут секретарши, закатывая слезливые глазки, зарывая морщинистые личики в обслюнявленные розовые кружева пышнейших на всю Севилью жабо, и шöпот их, костяным эхом (как ножиком для разрезывания книг), вонзается в спину другого, чорного Мышкина: «... ейбл!.. ейбл!.. ейбл!..»

Его сиятельство – всем своим лицом (ликом) – улыбается. Как отворяющий ему дверку при выходе лакей Смердяков – светло.

Ей-Богу, светло. И ещё неделю будет светло, пока вновь не явится некто ужасный, именем Ликушин, с своими страшными сказками непослушным деткам на ночь.

* Отсылки к тексту «Дон Кихота» и цитации по: Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. М., Наука. 2003. тт. I, II.

** 1-м июня 2008 года датирована первая запись в журнале «Likushin”; последняя – 4 октября 2010 года. «Под занавес» тырнетной публикации главы «вывешивались», сколько помню, чаще, по алгоритму: воскресенье (понедельник) – среда (четверг) – воскресенье (понедельник).

*** Ср.: В письме Бакуниным от 8 марта 1843 года Белинский разъясняет: «Кстати: что такое Дон-Кихот? – Это благородная личность, деятельность которой растет на почве фантазии, а не действительности». - Цит. по: «Он въезжает из другого века... Дон Кихот в России. М., 2006. С. 48.

И.С. Тургенев, «Гамлет и Дон Кихот»: «... что выражает собою Дон-Кихот? Веру прежде всего; веру в нечто вечное, незыблемое, в истину, одним словом, в истину, находящуюся вне отдельного человека, но легко ему дающуюся, требующую служения и жертв, но доступную постоянству служения и силе жертвы. Дон-Кихот проникнут весь преданностью к идеалу, для которого он готов подвергаться всевозможным лишениям, жертвовать жизнию; самую жизнь свою он ценит настолько, насколько она может служить средством к воплощению идеала, к водворению истины, справедливости на земле. Нам скажут, что идеал этот почерпнут расстроенным его воображением из фантастического мира рыцарских романов; согласны – и в этом-то состоит комическая сторона Дон-Кихота; но самый идеал остается во всей своей нетронутой чистоте». - Там же. С. 64-65.

Н. И. Стороженко, профессор, историк европейских литератур (1836-1906), в 1885 году пишет: «Дон Кихот <...> в качестве странствующего рыцаря <...> руководится в своих подвигах не только идеей гуманности и самоотвержения на пользу ближних, но суетной жаждой славы и желанием отличиться перед дамой своего сердца». - Там же. С. 109.

«Словарь русского языка», составленный 2-м отделением Императорской Академии наук (СПб., 1895): «Слово “донкихотство” у нас равносильно со словом “нелепость”, – между тем как в донкихотстве нам следовало бы признать высокое начало самопожертвования, только схваченное с комической стороны».

«… в известном смысле, Дон Кихот – печальная пародия на богоподобного и смиренного ликом Христа: он – дурашливый местечковый простак, созданный болезненным воображением, лишенным невинности и воли, и пустившийся во все тяжкие на поиски замены своим утратам». - Цит. по: Х. Ортега и Гассет. Читатель… Размышления о «Дон Кихоте», в: Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. М., Наука. 2003. С. 507-508; I.

**** В.Е. Багно. Достоевский о «Дон-Кихоте» Сервантеса // Материалы XVII Международных Старорусских чтений  2002 года. В. Новгород. 2003. С. 130-131.

****** В 1953 году испанец, именем Мальдонадо де Гевара, прочтя и сопоставив (наконец!) тексты Сервантеса и Достоевского, раскрыл мистификацию.

******* См.: Т.А. Касаткина. Да воскреснет Бог!.. // Ф.М. Достоевский. Собр. соч. в 9-ти тт. Т.7. М., 2004. С. 108-109.

******** В. Набоков. Лекции о Дон Кихоте, М., 2002. С. 118.

********* Р.Д. Орлова. Достоевский и американские писатели 1960-1970-х годов // Достоевский. Материалы и исследования. Вып. 17. СПб.: Наука, 2005. С. 316.

********** М.Булгаков. Мастер и Маргарита. Новосибирск, 1994. С. 149.

*********** См., например, в «подготовительных материалах» к «Идиоту»: «... когда Идиот ее изнасиловал, то она сама дала (без любви) и даже не помянула потом» (143; 9).

Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments