likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ


Часть, из существенных, Пятая – хрустальная, или фальшивые «Бриллианты ТЭТ'а»*.

1. «Причина новых несчастий»

 

Последний философ нашего времени оставил по себе замечательное наблюдение: «никакой мыслитель, равно как и поэт, не понимает сам себя. Каким образом тогда должен кто-либо другой вознамериться и осмелиться понять мыслителя?»** Ничтожная вероятность получения разрешающего ответа не оставляет третьего пути – либо осмелиться наконец читать Достоевского «по Достоевскому», либо... продолжать блудить по «русским критикам».

Ну, кто смелый? Есть такие? «Извольте взять место», как говорили в древних, хе-хе, комедиях...

Г-н Рассказчик, сопровождая Алексея из одной сцены театра мстительной любви в другую, из хохлаковской гостиной в избу к Снегирёвым, наблюдает в нём «действительно серьезное горе, из таких, какие он доселе редко испытывал» (178;14)***: герою-подростку стыдно за то, что он «выскочил и “наглупил”» «в любовных чувствах», попытавшись разъединить Катерину Ивановну с Митей и её же соединить с Иваном. Это действительно мальчишеское, действительно наивное переживание, суть которого в том именно и заключена, что скорого подвига не случилось, первейшая же попытка превращения мечтательной любви в деятельную с театральным треском провалилась («выскочил и “наглупил”»), на первом же самостоятельном шаге Алёша надорвался, и надрыв-то в нём и слышит г-н Рассказчик: «беда в том, что несомненно теперь я буду причиною новых несчастий... А старец посылал меня, чтобы примирить и соединить. Так ли соединяют?» [Выделение моё. - Л.] (178;14).
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Именно, Читатель, ты не ошибся: Автор объявил уже, кто несомненно будет причиною новых несчастий, не исключая стоящего «при дверех» главного романного несчастья – «трагической и темной» кончины помещика Фёдора Павловича Карамазова, которая произойдёт (теперь это тоже известно) не по «недостоинству жить», а «по причинам... натуральным». Странствующий герой уже вышел на эту дорогу, и ведёт его по ней лукавый дух, в игралище и посмешище которого Алёша с каждым своим шагом всё более и более превращается.

Монастырский фанатик отец Ферапонт, известно, ловил и щемил бесов то по углам, то за дверьми, а бес-то в нём самом ухмылялся – «на вид» выставленный. Так и здесь он на виду, в искажонном сознании Алексея: «А старец посылал меня, чтобы примирить и соединить». Дело в том, Читатель, что старец Зосима «примирить и соединить» мальчишку, которому понравилось ходить в ряске, не посылал. Не было такого. Подросток послан был «на великое послушание», послан, чтобы «прислужить и пригодиться», «в горе счастья искать», «неустанно работать», «быть около» – около братьев, и молиться: «Подымутся беси, молитву читай» (71;14). Критики на этом месте взвизгом, точно пойманный за руку карточный вор, зачинают голосить, фиоритурно перескакивая с истерического на пафосное: «Сказано: послушание – “великое”! Это же... ого-го! Разуметь надо, милстидарь!».

Что тут скажешь? - в монастырь! Ступайте в монастырь и спросите там, что есть и может быть «великого» в «великом послушании»... для прибившегося к братии мiрского мальчишки, например. Или для монаха-схимника. Да для кого угодно, наконец! (Подсказываю, шепотком, по складам, верный ответ: пос-лу-ша-ние, само послушание, как действие – постоянное, сосредоточенное, смиренно подчинённое – ведь только великим послушанием и может спастись великий грешник!)

Но главное, с чем впадает в надрывы Алексей Карамазов, - в остатке его рассуждения: «“Хоть я сделал это всё и искренно, но вперед надо быть умнее”, - заключил он вдруг и даже не улыбнулся своему заключению» (179;14). Чего уж тут улыбаться, - решено же: «не мучить себя раскаянием, а делать дело, а там что будет, то и выйдет» [Выделение моё. - Л.] (179;14).

Нет, мучить себя раскаянием, покаянием нет времени. Из одной неясности в другую шарахается новоиспечённый странник, будто бы дело делает – на авось, ни в чём не разобравшись, не поняв и не зная чем и кончится делание его, кому работа достанется, но делает, стремится делать! Точь-в-точь ослеплённые научным знанием делатели социализма, иначе говоря – строители новейшей Вавилонской башни, «строящейся именно без бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю» (25;14).

И то: какие слова ему, Алешеньке, «сынку» уже сказаны, какие залоги дадены в начатке второго романного дня! Зосима: «не умру без того, чтобы не сказать при тебе последнее мое на земле слово. Тебе скажу это слово, сынок, тебе и завещаю его» (155;14). Юная душа от такого, столь таинственного, столь много сулящего наперёд завета потрясена восторгом, а тут ещё и отец Паисий странностей прибавляет в напутственном слове своём, спеша «как можно скорее вооружить юный ум для борьбы с соблазнами» (156;14). Паисий вроде как с апологией христианства выступил, но с очень странной апологией: «и отрекшиеся от христианства и бунтующие против него в существе своем сами того же самого Христова облика суть, таковыми же и остались, ибо до сих пор ни мудрость их, ни жар сердца их не в силах были создать иного высшего образа человеку и достоинству его, как образ, указанный древле Христом. А что было попыток, то выходили одни лишь уродливости. Запомни сие особенно, юный, ибо в мир назначаешься отходящим старцем твоим» [Выделение моё. - Л.] (156;14).

Вслушайся, Читатель, - отец Паисий говорит Алексею об Антихристе, именно и только об Антихристе, о прежних попытках поставления иного высшего образа человеку – иного по отношению к Христу, об уродливостях, выходивших в результате этих попыток. С чего бы вдруг такое «вооружение юного ума для борьбы с соблазнами»? Отец Паисий пророчит Алексею: «млад еси, а соблазны в мире тяжелые и не по твоим силам вынести их» (156;14).

Но мальчишка, вдохновлённый посулом Зосимы сказать ему «последнее на земле слово», в котором ему мерещится некая тайна, «и, главное, как бы ему, Алеше, завещанное» (155;14), некое восполнение славы, которая уже «была как бы собственным его торжеством» (29;14), предупреждению-призыву Паисия не внемлет, легкомысленно отбрасывает: «Неожиданное же и ученое рассуждение его <...> именно это, а не другое какое-нибудь, свидетельствовало лишь о горячности сердца отца Паисия» [Выделение моё. - Л.] (156;14). Всего-то! Мальчишка весь в думах о себе, о своей «великой» персоне, о грядущей будто бы полноте торжества своего; обдумывая слова Паисия, он оставляет себе одно: «точно как бы старец Зосима завещал ему его умирая» (156;14); «ему его» – означает: Паисию Алексея, точно высшую и единственную драгоценность, точно будущего носителя света мiру, которое след беречь и хранить, и холить и лелеять его!..

Гордыня поглотила Алексея Карамазова, лукавый дух им овладел; с этим-то духом за плечами он и входит в ветхий домишко мещанки Калмыковой в Озёрной улице, где квартирует отставной штабс-капитан Снегирёв со своим несчастным семейством – начинать дело «деятельной любви».

О, Автор на замедлил материализовать присутствие в снегирёвской избе лукавого духа, оставить знаки. Совершенно неслучайно Чорт из кошмара Ивана Фёдоровича будет одет, точно в насмешку, зеркально перевёрнутым отражением, пародией на отставного штабс-капитана. Сравните, - Снегирёв: «Панталоны на нем были чрезвычайно какие-то светлые, такие, что никто давно и не носит, клетчатые и из очень тоненькой какой-то материи, смятые снизу и сбившиеся оттого наверх, точно он из них, как маленький мальчик, вырос» (181;14); теперь – Чорт: «Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но были опять-таки слишком светлы и как-то слишком узки, как теперь уже перестали носить» (70;15). Снегирёв декламирует пару заключительных строк из Пушкина, из «Демона», «всего лишь» объясняя характер дочери своей, петербуржской курсистки Варвары Николаевны; но Читателю известны начальные строки «Демона»: «В те дни, когда мне были новы, // Все впечатленья бытия...» Вглядись, Читатель: лирический герой «Демона» – юноша, подросток, русский мальчик, которого «какой-то злобный гений // Стал тайно навещать...»

Чорт!..

... и игрушка его – разносчик несчастий, Алексей Карамазов. Он неловок, он объясняет, что снегирёвский сынок, Илюша, ему «давеча палец укусил» ни за что ни про что, и выходит это объяснение жалобой на больного мальчишку; он поспешно, даже суетливо объявляет, что брат его «Дмитрий Федорович раскаивается в своем поступке» (183;14), т.е. в том, что оттаскал за бороду подлеца штабс-капитана, оттаскал за дело, оскорбил, но и предоставил возможность получения удовлетворения на дуэли, объявляет самозванно, самочинно, и что же из этого объявления следует?

Алексей Карамазов: «если только ему возможно будет прийти к вам или, всего лучше, свидеться с вами опять в том самом месте, то он попросит у вас при всех прощения» (183;14)

Николай Снегирёв: «То есть вырвал бороденку и попросил извинения... Всё, дескать, закончил и удовлетворил, так ли-с?» (183;14)

Алексей Карамазов: «он сделает всё, что вам будет угодно и как вам будет угодно!» (183;14).

Николай Снегирёв: «если б я попросил его светлость стать на коленки предо мной в этом самом трактире-с <...> или на площади-с, так он и стал бы?» (183;14).

Алексей Карамазов: «Да, он станет и на колени» (183;14).

О, Читатель, тут же всё, буквально всё с ног на голову в этом «любовном» делании переворачивается! Да что – переворачивается: изначально перевёрнуто! Это ж воплощённый будущий Великий инквизитор брата Ивана со слабым бунтовщиком разговоры разговаривает. Чему тут дальше, окромя несчастий, и быть-то? «Его христоподобие», Deus minorum gentium**** «русских критиков» Алексей Карамазов вошёл в снегирёвскую избу точно власть имеющий, вошёл в то место, где поместилось «самое беднейшее население, какое только можно вообразить» (326;14), вошёл со словом и с делом «любви», но полно – что это за любовь такая, что это за власть, решающая за брата своего, судящая и осуждающая одну сторону и несущая соблазн тщетной надежды на «справедливость» другой, не менее виновной, подленькой, глумливой, но и слабейшей стороне...

Ложь. Во всём – ложь. Потому надрыв и есть ложь.

Алексея с порога обдают презрением, ненавистью, смотрят на него брезгливо, над ним глумятся, его чуть не гонят – трое из семейства Снегирёвых: сам штабс-капитан «Словоерсов», его сын Илюша и дочь Варвара Николаевна. Но есть ещё два персонажа, ещё два члена впавшей в нищету семьи – безумная «маменька» Арина Петровна и другая дочь, калека Нина Николаевна.

Убогие...

У них обеих – у каждой – свой взгляд на «таинственного посетителя». Два взгляда двух настоящих юродивых на третьего – ряженого в «маленькие юродивые»... Безумная «маменька» видит «ангела» Алёшу насквозь, прозревает, каким «мiром» он мазан: «Здравствуйте, садитесь, господин Черномазов» [Выделение моё. - Л.] (184;14); штабс-капитан поправляет: «Карамазов, маменька, Карамазов (мы из простых-с)»; но юродивая маменька удваивает, сгущает мглу: «Ну, Карамазов или как там, а я всегда Черномазов...» (184;14).

Далее, по видимости, следует бред сумасшедшей. Но он стóит того, чтобы в него вслушаться: «исчадие ада», «как кто кого обожает», «нечистый воздух впускаю», «От мертвых и того хуже пахнет», «башмаки закажу и уйду», «не попрекайте мать родную»...

Штабс-капитан хотя и шутейничает, точно бесом одержим, и «так и сотрясается, словно судорогой его сводит» (185;14), но и показывает своё человеческое, ни подлостью натуры, ни подлостью нищеты до конца не вытравленное: «схватив же салфетку, начал вдруг обтирать с лица ее слезы <...> у него и у самого засверкали слезы» (185;14). Ангелы, исковерканные ангелы ведь кругом, господа! Илюша кричит ему об Алексее: «Брось ты его папа!», дочь Варвара Николаевна, озлившись, тоже кричит: «Да полноте вы, наконец, паясничать, ваши выверты глупые показывать, которые ни к чему никогда не ведут!» (185;14).

Ведут, ещё как и куда: Снегирёв выпроваживает Алексея и выходит с ним: «Надобно вам одно серьезное словечко сказать, только вне этих стен» (185;14).

Ещё словечко... Словечко – в ответ на изначально заявленное, серьёзное, деловое, Алёшино: «Мне, в сущности, от себя хотелось бы вам сказать одно слово» [Выделение моё. - Л.] (181;14). От себя...

И вот тут-то появляется Ангел – искажонного облика, исковерканный «живой жизнью», мiром, Ангел, и его взгляд на Алексея: «очень жалкое создание, молодая тоже девушка, лет двадцати, но горбатая и безногая, с отсохшими, как сказали потом Алеше, ногами. Костыли ее стояли подле, в углу, между кроватью и стеной. Замечательно прекрасные и добрые глаза бедной девушки с какою-то спокойною кроткостью поглядели на Алешу» (180;14).

Как долог этот взгляд, как вневременно стремителен он, при всей этой приземлённой недвижности, обезноженности существа!

«Эта вот сидящая девица – это дочка моя-с, Нина Николаевна-с, забыл я вам ее представить – ангел божий во плоти... к смертным слетевший... если можете только это понять» (185;14), - представляет Ангела Николай Снегирёв.

Снегирёв скажет Алёше: «в хоромах у меня и впрямь несвежо, во всех даже смыслах» [Выделение моё. - Л.] (185;14). Как понять, оставаясь с догмой «русских критиков», эту картину русской избы, набитой изувеченными ангелами? Да ведь это «почище» знаменитой сцены «адской» бани в «Мёртвом доме», господа мои, господа!.. Исковерканный подлостью сыновства своего, обречённый смерти мальчик Илюша выглядывает из-за занавески в углу; промелькивает внутренне искажонный отыскиванием «на берегах Невы прав русской женщины» лик другого «ангела», другой дочери Снегирёва – Варвары Николаевны: «это тоже ангел божий во плоти-с» (185;14)...

Отстранись, Читатель, брось на эту картину свой проницательный, свой непредвзятый взгляд. Вот он – стоит пред тобою – «ангел» Алёша Карамазов: «очень даже красив собою, строен, средне-высокого роста, темно-рус, с правильным, хотя несколько удлиненным овалом лица, с блестящими темно-серыми широко расставленными глазами, весьма задумчивый и по-видимому весьма спокойный» (24;14). Неужто, и впрямь, истинно – ангел во плоти?.. Кто его сюда привёл? И неужто, и впрямь, явился он сотворить «радость каких-нибудь бедных, очень бедных людей» (326;14)?..

Обрывок подписи – на тёмном уголке гравюры, где когда-то, по преданию, был изображон небезвестный ангелоборец Ликушин в обнимку с известным ангелознатцем Сведенборгом.

 

* В начале ХХ века в Петербурге гремел магазин «Бриллианты ТЭТ'а», с ярко освещённых витрин которого сработанные из хрусталя «бриллианты» манили публику бросовыми ценами: кольцо, брошь, колье, кулон с сияющими камушками можно было купить за два-три рубля – безделка-с!

** М. Хайдеггер. Что зовется мышлением? М., 2006. С. 170.

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

**** Deus minorum gentium – младшее божество (лат.).

 

 

 

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…