?

Log in

No account? Create an account
САНХо ПАНсА, враг НАРОДа - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

December 16th, 2012


Previous Entry Share Next Entry
08:39 pm - САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

Случай не создает порочного человека,

он лишь обнаруживает его.

Граф Жозеф де Местр

7-1.

Самым контекстным (и случайным) образом возник вопрос: что есть «Отдельночеловек»? Это, прежде всего, Лицо. Лицо, прорвавшее наслоения всех и всяческих, собственноручно, а также жизнью и людьми на него напяленных масок, оставшееся собою – как «образом и подобием». Назову это лицо «Гомером» – для простоты восприятия приученных к «имени» как метафоре. Оговорюсь: «Гомер» дан здесь как образ и тип гениального художника, отделённого слепотою от «зримого» мiра.

Важнейшее из качеств сего персонажа не столько всевидящий и всеобъемлющий гений, но, в большей степени – слепота к «общепризнанному», «очевидному», к тому, что составляет опору «крепко стоящего на ногах», овеществляющего всё и вся человечества*; слепота, как преодоление банального, «оценённого» и «ценимого», в котором иные уютно вязнут, чтобы никогда уже из этой субстанции не выкарабкаться; слепота, которая позволяет «отдельночеловеку Гомеру» «остаться собой» и увидеть-прочувствовать мiр таким, каким его никто, может быть, «до него» и даже «при нём» не видел, но каков он есть (сущностно) и каким его будут видеть люди сколько-нибудь дальних post-гомеровских времён. При этом слепота эта не непременно недостаток плоти, напротив – дерзкий, вызывающий (для приземно сторонящегося наблюдателя) избыток духа.

Плоть вообще «третьестепенное дело» – как в «отдельночеловечестве», так и в «смердяковщине» (Пушкинское: «Дар напрасный, дар случайный...»). Парадокс «сходящихся крайностей»?... Близко, по видимости, к тому.

Отрежу: Иван, как мысленно творящий и порою изустно «выпевающий» гениальные поэмы аэд, есть кандидат в «Гомеры».

***

Итак: молодой, не избалованный жизнью, трудяга и едва ли не гений, дворянчик (без надежды на наследство) Иван Карамазов вдруг сходится, претеснейшим образом, с отцовским слугою – сводным братом, «стихийным» нигилистом, невеждой и невежею Смердяковым. Сближение порождает в Иване ненависть. Только что ставший на кафедру учитель отрицает первого и единственного своего ученика. Отчего так?

«... Иван Федорович действительно очень невзлюбил этого человека в последнее время и особенно в самые последние дни. Он даже начал сам замечать эту нараставшую почти ненависть к этому существу. Может быть, процесс ненависти так обострился именно потому, что вначале, когда только что приехал к нам Иван Федорович, происходило совсем другое. Тогда Иван Федорович принял было в Смердякове какое-то особенное вдруг участие, нашел его даже очень оригинальным. Сам приучил его говорить с собою, всегда, однако, дивясь некоторой бестолковости или, лучше сказать, некоторому беспокойству его ума и не понимая, что такое “этого созерцателя” могло бы так постоянно и неотвязно беспокоить. Они говорили и о философских вопросах и даже о том, почему светил свет в первый день, когда солнце, луна и звезды устроены были лишь на четвертый день, и как это понимать следует; но Иван Федорович скоро убедился, что дело вовсе не в солнце, луне и звездах, что солнце, луна и звезды предмет хотя и любопытный, но для Смердякова совершенно третьестепенный, и что ему надо чего-то совсем другого. Так или этак, но во всяком случае начало выказываться и обличаться самолюбие необъятное, и притом самолюбие оскорбленное. Ивану Федоровичу это очень не понравилось. С этого и началось его отвращение» [Выделил. - Л.] (242-243; 14).

Чтобы понять суть конфликта (она важна для выяснения «смердяковщины» в её целом), нужно видеть обе стороны, видеть вполне, как они даны Достоевским, в сказанном о них и недоговорённом (в т.ч. в силу неоконченности романа), но видеть вместе с «фоном», на котором конфликтующие стороны изображены, - с сюжетным этого «фона» рисунком и идейной (идеологической) палитрой.

***

Имеем: «беспокойному уму» Смердякова нужно не «солнца, звёзд и луны», не решения «философских вопросов», но «чего-то совсем другого». Это «другое» есть жажда удовлетворения «необъятного и оскорблённого» самолюбия. В чём это самолюбие заключается и чем оно оскорблено – легко догадаться: Смердяков бастард, низведённый до сословных низов сын дворянина, без вины (и суда) лишонный «чести», образования, положения «в обществе»; Смердяков, по частной службе – повар (совместительством – лакей), он мещанин и он вне Табели о рангах. Он «банная мокрота» и «хам» (на языке нынешних разного толка «элитариев» – «быдло»).

И вот этой «банной мокроте», этому «униженному и оскорблённому» (ирония в сторону) нужно – именно от Ивана нужно! – «чего-то совсем другого». Чего же?

Неуч Смердяков кой о чём наслышан и без лекций просветителя Ивана. Он известен о Наполеоне Первом, о нашествии двенадцатого года, он учился поварскому ремеслу в «самой» Москве, и мечта его о собственном «ресторане на Петровке», вероятно, давняя, с московских ещё пор, мечта. Столь же давней, возможно, и столь же мечтательной (в отсутствие средств) является мысль об отъезде в Париж и даже в Америку (суицидальная у Достоевского «Америка» осталась в черновиках романа). Не будет большой вольностью предположить, что для Смердякова не секрет череда французских революций, а с этим и тожество понятий: «мещанин» и «буржуа».

Далее – Смердяков должен сознавать, что ни при каких обстоятельствах (ни волею Фёдора Палыча, явись вдруг такой каприз, ни чьей-либо ещё) ему не получить Карамазовского родового герба, не стать дворянином, не уравняться в правах с братьями и «человечеством». И тут-то, сам собою, возникает не то что «социализм французский <...> как насильственное единение человечества – идея, еще от древнего Рима идущая» (7; 25), но очертания и символы знамени сего «единения», знаменитое троесловие, составившее лозунг всемiрного мещанства (как буржуазии): liberté, egalité, fraternité...

***

« - Дмитрий Федорович голоштанник-с, а вызови он на дуэль самого первейшего графского сына, и тот с ним пойдет-с, а чем он лучше меня-с? Потому что он не в пример меня глупее. Сколько денег просвистал без всякого употребления-с» (205; 14).

Это слова Смердякова, и именно в них выражена формула «смердяковщины». Именно эти слова открывают мечтаемые Смердяковым «другие порядки-с»; они (эти слова) есть главное и определяющее в «смердяковщине», а вовсе не подсовываемое разного рода «русскими мыслителями» и «критиками» (под их колченогие идейки) «коллаборационистское» самообличение Смердякова («умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе»).

Смердяков и «смердяковец» есть не что иное как кичащийся практическим умом мещанин, буржуа, человек «третьего сословия», «среднего рода». Человек, чьи достоинство и состояние (как имение) заключены в практическом уме, овеществившем (в мечте, в идее) и овеществляющем (на практике) всё что ни есть в этом мiре – от человека до Бога, и «выше». Человек, которого негодные «отцы и братья» лишили права на род, и сам он, этот вышвырок, от рода, с необходимыми роду длением и ответственностью, с историей, отказывается – не столько из мести, сколько от «ума».

«Практический ум» есть главное в причинно-следственной связи рассуждения Смердякова; «коллаборационизм», по исторической неосуществлённости (ко времени действия романа), - одно из ничтожных следствий. «Практический ум» вообще, стоит заметить, не имеет следствий: он – вне- и над-историческая точка, мельчайшее пятнушко чорной дыры сознания (как post-души), грозящая поглотить в себя (объять собою) весь мiр, всю Вселенную, без остатка.

«Смердяковы» были «всегда» и будут «всегда». Уже у древних греков появился такой человек, перешедший из царского рода в род «ослиный», именем Мидас: всё, к чему бы он ни прикоснулся «рукою практического ума», обращалось в золото. Сам Мидас, в сообщении с волшебным этим металлом, обращался в персть, в прах.

(Представить только: Мидас, неким волшебством, прикоснулся к целому мiра – от Кракатау до «атома», и настал «Золотой Век» рассказчика страшных сказок «никому» в «ничто». По метафоре, эти «никому» и «ничто» –  «мыслящий тростник».)

***

Иные из учоных историков утверждают, будто торговая (пра-мещанская) культура греков не знала (не «мыслила») рода, а бытие их сводилось к точке полиса и точке времени, и собственно история, как линейка той или иной длимости родов, как «цивилизация», началась в Первом Риме, воспринявшем сию «новеллу» от иудеев, испокон века живших сакрализованным родом и его историей. Если это и вправду так, то провозглашаемый в последнее время «конец истории» (представленный Достоевским в образах «печальной церкви атеистов» и «золотого века Асиса и Галатеи») увидится нам чем-то средним между безмятежным существованием животного и бесстрастной целеустремлённостью оцифрованного quasi-сознания.** Настанет «человечество» воскрешонных (не родящих) мертвецов Николая Фёдорова.***

В Первом Риме, отрекшемся от первоначального Царства своего, вознёсшемся башней Республики и рухнувшем, через полубезродье (и полубезумье) Имперского Принципата, в «страну святых чудес» Европу, с неизбежным её (и длящимся по сей день) «закатом» (см.: Шпенглер), началась история родов Рима Третьего. Собственно род (как живая линейка истории), в системе Принципата был подменён протяжонностью самодеятельных и часто самозванных «точек», замещающих сакрализованную должность, заслуживших «чин». Добытое подвигами и свершениями сокровище сыграло злую шутку с героем, вновь, как в «преодолённой» Греции, превратив его в лукавого торговца и безвольного, растленного мещанина, в «средний род».

История редко научает «доброму и вечному». Русские родоначальники, сознав сравнительную малость «великого княжения», а затем и «царства», пустились во все тяжкие, потянули нить рода своего то к Перво-Римскому Цезарю, то к Византийским, Цезаревым наследникам, подменив тем самым историю рода мифом о нём.

Отказавшиеся уверовать в «наследство» своё возжелали «практического дворянства». «Закон» был против них, они преодолели «закон». Пётр Первый, изменением закона о престолонаследии, довершил до него начатое. Настало время новых бастардов, и те пошли тою же, проторенной до них и для них, дорожкой.

***

Смердяков обращается к Ивану, наследующему (по отцу) только лишь место в Табели о рангах, с исканием egalité и fraternité, сознавая, что «равенство» und «братство» со всею неизбежностью даруют ему искомую «свободу», как liberté. Здесь одно из излюбленных Достоевским «квипрокво»****, однако житейскую (и историческую) «справедливость» сего следует признать.

Мещанин-буржуа Смердяков уверовал (на время), что отыскал в «аристократе» Иване «равного» и «брата» (себе), вроде героя революсьоной Франции и генерала Соединённых Штатов Северной Америки аристократа Лафайета (которого и Екатерина II мечтала зазвать к себе на службу). «Равенство и братство» Смердяков видит, прежде всего, в практическом уме Ивана (см.: 15-16; 14), а там уже в деньгах отцовского наследства, которые ни сам Смердяков, ни «смелый человек» Иван ни за что на свете не «просвистают» (в отличие от Мити и Алёши) «без всякого употребления-с».

Равно как Смердяков не был задуман и сотворён отцеубийцей, так и самоё «смердяковщина», вопреки всем и всяческим словарям, сугубо научным, общественно-политическим и проч. употреблениям этого термина (монотонным, по семантике), не есть, не может быть и никогда не могла быть «бунтующим лакейством». Достоевский верно увидел и сознал и выразил в Смердякове назревшее в русской жизни явление: «Они меня считают, что бунтовать могу; это они ошибаются-с» (205; 14). Позднейшее искажение мысли Достоевского и (в ней и с нею) образа Смердякова продиктовано было и навязано политическими интересами главарей «победившего четвёртого сословия», конкурировавших «за место под солнцем» с паучком-буржуином.

Достаточно обратиться к документам и свидетельствам, современным периоду создания «Братьев Карамазовых», беря их буквально «с первой полки», чтобы увидеть факт «научной» лжи. Вот о чём, к примеру, свидетельствует Иванов-Разумник:

«... Михайловский [знакомец Достоевского, автор определения «жестокий талант». - Л.] был ярким представителем народовольчества. Начиная с середины семидесятых годов, он неустанно требовал созыва земского собора, предсказывал, что если правительство не соберёт выборных от русской земли, то “в стране должен возникнуть тайный комитет общественной безопасности” <...>. Обращаясь <...> в сторону <...> русских социалистов, Михайловский не менее энергично требовал от них признания необходимости политической борьбы. “Вы боитесь конституционного режима в будущем, - говорил им Михайловский, - потому что он принесёт с собой ненавистное иго буржуазии. Оглянитесь: это иго уже лежит над Россией <...> Европейской буржуазии самодержавие – помеха, нашей буржуазии оно – опора”» [Выделил. - Л.]*****.

Известно: «нет такого преступления, какое не совершил бы капиталист (буржуа-мещанин), имея виды получить 300 процентов профита»; однако ведь не с бухты-барахты, одним своим хотением такое совершают, но обезопасив себя законом, «режимом» и силой: «Капиталистическое накопление проходит как бы в тихом заповеднике, защищенном от мощных порывов, которые и пьянят и ужасают; богатый буржуа – это своего рода человек без страха и без страсти» [Выделил. - Л.]******.

Исправлю французскую «пропись»: овеществивший себя мыслью-мечтой о богатстве человек практического ума есть человек ещё не без страха, но уже без страсти (без любви). Смердяков – человек практического ума; в таковом уме он видит своё «равенство» и «братство» с «смелым человеком» Иваном; смелость практического ума гарантирует, по мечте Смердякова, «свободу» – обоим. Так будет недолго: изжив в себе «страсть» к Ивану, Смердяков «Трёх свиданий» изживёт в себе – окончательно – страх, но не перед презираемыми им людьми, пред бóльшим – смертью.

***

Иван Карамазов (категорически – не Достоевский) ошибся, высокомерно посчитав Смердякова «передовым мясом», «когда срок наступит» (122; 14). В осознании этой, роковой для Ивана, ошибки открывается и самооговор Смердякова, и, вместе с тем, отыскивается некое «шестое лицо», убившее «поросёнка папеньку».

Ошибки «спасителей человечества от антропофагии» (именно таким, гуманистически ряженным, показывает Ивана Чорт, на пересказе поэмы «Геологический переворот») обходятся спасаемому человечеству дороже, чем ошибки докторов-врачей и школьных учителей словесности (Хе: «Ирония судьбы»!). За этими ошибками укрываются куда опаснейшие первых «спасители», настоящие, «по-вавилонски», отце-, царе- и детоубийцы. Прекратители рода человеческого.

Обращаясь к сегодняшней нашей «повседневности», не лишне повторить, что никогда (ни в веке XIX-ом, ни теперь) «буржуа <...> серьезно не интересовала справедливость, если не ущемлялись их собственные права: для них имели значение только развитие производительных сил и конец политической власти помещиков». ******* Последнее, т. е. «конец политической власти помещиков», означало вынесение смертного приговора «генералу из газет» – образу всех генералов (как властей), приговорённому Алёшей по антихристову «закону»: «все за всех виноваты».

Самое время привести одного француза – «помешанного» на Достоевском и, одновременно, на «бунте», - Альбера Камю: «Добрая воля – один из атрибутов благодати. Монархия в своей теократической форме – это управление, которое выше справедливости стремится поставить милость, всегда оставляя последнее слово за ней. И наоборот, если в символе веры савойского викария [см.: Ж.-Ж. Руссо. «Эмиль». - Л.] и было нечто своеобразное, так это убеждение в необходимости подчинить справедливости и самого Бога» [Выделил. - Л.].********

Иван Карамазов – Чорту: «Молчи, я тебе пинков надаю!» ( 73; 15).

***

Иван есть прежде всего нравственный преступник («лакей и подлец»), убийца морали – всякой и всяческой, потому – его «гуманистическая», «анти-антропофагическая», «человеколюбивая» мораль опровергается им самим, и в нём самом – Чортом. Чортом, как «существом», для которого мораль – любая – не действительна. Чорт лишь мнимо, по видимости амбивалентен (прочь – разукрашенный-очеловеченный М.Булгаковым Воланд!).

И тут самое время и место вспомнить, что уже к XVIII веку в целом Европы культура «страны святых чудес», в духовном и моральном аспектах, оказалась на грани гибели, держалась скрепами навязанного родом «обычая», традиции, т. е. родовой памяти (как атавистического «пережитка»). В России, естественным образом, начались и бурно развивались сходные процессы. XIX-й век дал, и в Европе, и в России, катастрофические явления, ой как не сразу большинством «мыслящего сословия» осознанные (да и что оно такое, по сути, - «большинство»?).

Первым, пожалуй, из принявших грудью «ветер перемен» и сознавших суть и силу его, был, в Русских, объявивший себя «мещанином во дворянстве» Пушкин. Пушкин дал, среди прочего, - ответом «вызовам времени», - «Маленькие трагедии», в них – «Моцарта и Сальери», с первым (и главнейшим, может быть) из русских «проклятых вопросов»:

Моцарт

Да! Бомарше ведь был тебе приятель; / Ты для него «Тарара» сочинил, / Вещь славную. Там есть один мотив... / Я всё твержу его, когда я счастлив... / Ла-ла-ла-ла... Ах, правда ли, Сальери, / Что Бомарше кого-то отравил?

Сальери

Не думаю: он слишком был смешон / Для ремесла такого.

Моцарт

Он же гений, / Как ты да я. А гений и злодейство – / Две вещи несовместные. Не правда ль?..

В русской литературе и русской мысли главным (как единственным) вопросом осталось: «... гений и злодейство/ Две вещи несовместные. Не правда ль?..». Достоевский же, идя «против ветра» очевидностей, но следуя причинно-следственной линейке, взяв на ум «человекобожество» Моцарта и «иудинство» Сальери («Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь; / Я знаю, я!»), поставил для себя и выразил в героях «Братьев Карамазовых» воспринятое главным и первостепенным в «Моцарте и Сальери», именно: «Ах, правда ли, Сальери, / Что Бомарше кого-то отравил? – Не думаю: он слишком был смешон / Для ремесла такого».

Для ложно обвинённого в отцеубийстве Мити Карамазова Смердяков, в роли убийцы, «смешон для ремесла такого», нелеп, непредставим: «Не его это дело, господа! <...> Потому что Смердяков человек нижайшей натуры и трус. Это не трус, это совокупление всех трусостей в мире вместе взятых, ходящее на двух ногах» ( 428; 14).

Для дворянина, для человека рода (пускай плохонького), для Мити Карамазова, бастард-мещанин Смердяков, который есть, прежде всего, «смелость практического ума», видится «совокуплением всех трусостей в мире вместе взятых». Какой мещанин (и буржуа) нашего времени осмелится возразить?

***

Пушкин (и, уж тем более – Достоевский) должны были быть известны о судьбах Моцарта и Сальери: первый, сей «маленький волшебник», был сыном органиста и капельмейстера, из семьи, добывавшей хлеб ремеслом переплётчиков (книг); второй – сын торговца, выслужился до действительных статских советников.

Пушкин известен о том, что Моцарт и Сальери, каждый в своё время, написали оперы по пьесам Бомарше: Моцарт – «Фигаро»; Сальери – подзабытый ныне «Тарар».********* Именно об этом говорят-не говорят два мещанина, Моцарт и Сальери, в пьесе Пушкина; говорят-не говорят то, о чём должен быть известен читатель. Читатель должен быть также известен, что создатель текстов «Тарара» и «Фигаро», Пьер-Огюстен Карон, родился в семье часовых дел мастера и учился ремеслу часовщика. Удачные (две) женитьбы на богатых вдовах, практический ум и дружба с неким банкиром, составили мсье Карону состояние, позволили обзавестись поместьем Бомарше и «дворянской» приставкой «де». А внезапная смерть первой жены дала повод подозрению в убийстве. «Он слишком был смешон / Для ремесла такого» есть слова Вольтера, позаимствованные Пушкиным.

Для Пушкина Сальери и Бомарше могли быть убийцами, могли решиться на злодейство, но не по «трусливому мещанству» своему – из желания прекратить «мещанство», вырваться-выползти утаившимися убийцами к «свободе» в «равенстве-братстве» с высшим сословием; их не удерживает «честь рода», за отсутствием таковой. Между овеществлённой (в мечте) целью (считаться гением, как называться дворянином) стоит чья-то призрачная жизнь? - пустяки: разбей сткло и возьми принадлежащее тебе!

Для Мити и Ивана Смердяков сызначала сомнителен в роли убийцы, и уверовать в то, что Смердяков «совершил», помогает братьям не столько видимое отсутствие «шестого лица», но вдруг припомненная главная составляющая «мотива», выраженная вконец запутавшемся Митей на парадоксальном отрицании:

« - Да и за что ему убивать старика? Ведь он, может быть, сын его, побочный сын, знаете вы это?»

Язвительный следователь Николай Парфёнович тут же Митю и срезает:

« - Мы слышали эту легенду. Но ведь и вы же сын отца вашего, а ведь говорили же всем сами же вы, что хотели убить его» (428; 14).

Антропофагия в действии. Кому нравится – анонс: через неделю продолжу.

* «... в ходе практики человек, пользующийся орудием, и сам становится орудием, сам становится объектом, наряду с орудием труда. Мир практики – это мир, где человек сам является вещью, каковой не является для себя животное». - Жорж Батай. Прóклятая часть. М., 2006. С. 326.

** «Известно, что Александр Кожев в своей интерпретации Гегеля акцентировал идею “конца истории”, логически неизбежного завершения диалектического становления человека, когда тот оставляет позади породившую его драматическую негативность и возвращается к безмятежному существованию животного. Негативность исчезает – “но все остальное может сохраняться неопределенно долго: искусство, любовь, игра и т.д.; короче, все то, что делает Человека счастливым”. В примечании ко второму изданию (1968) своих лекций о Гегеле Кожев дал к этому месту пространное примечание, пояснив, что послеисторическое “животное состояние” уже является реальностью для некоторых современных цивилизаций – не только для американского “общества изобилия”, но и (на протяжении уже трех веков) для традиционного японского общества с его эстетическим “снобизмом”» [Выделил. - Л.]. - С.Н. Зенкин. Сакральная социология Жоржа Батая // Жорж Батай. Прóклятая часть. М., 2006. С. 35-36.

*** «... в русской культуре гениальным провозвестником нового направления развития человечества был Николай Федоров. Он сознательно объявил природу “нашим общим врагом”. Пропагандисты его идей обычно делают акцент на том, что им отвергается смерть. Он всех воскрешает. Однако жизнь и смерть две стороны одной медали и обе укоренены в сексуальности. Половое размножение, признавал Н.Федоров, это гигантская сила, на которой стоит вся природа: возможно это и есть “сердцевина ее”. Половой раскол, половое соперничество, смена поколений служили самым действенным средством развития человеческого рода. Но “должно наступить время, когда сознание и действие заменят рождение”. На место стыда и похоти к другому полу придет деятельность по “воскрешению отцов” – воссозданию умерших. Поскольку все живущие в конце концов умрут, а новые не рождаются, то возникнет странный мир: ожившие мертвые, которые будут существовать вечно. Рай?

Во избежание того, чтобы воссозданные существа не мучились половыми проблемами, Н.Федоров нигде не пишет о воскрешении женщин. Субъективно, это конечно “сексизм” в его предельном выражении. Но если посмотреть на подобные гипотезы с высоты нынешнего состояния техники, то видно, что дело не в “отцах”, религиозном воскресении или плохом отношении к женщинам. Новые существа вообще не будут живыми, хотя будут разумными. Поскольку они перейдут на автотрофное питание, то есть на потребление неорганической энергии – солнца, химических реакций, электричества, то у них не будет системы пищеварения, рта, живота. А поскольку они не рожают, у них нет и органов размножения. Напрягать воображение, каким тогда будет облик человека, не стоит. Его не будет вовсе. Это ликвидация тела и функциональная трактовка жизни, а фактически разума на новой, не биологической субстратной основе...» - В.А. Кутырёв. Бытие или ничто. СПб., 2010. С. 84-85.

**** В качестве иллюстрации, см.: «Именно “здравомыслящий человек”, видевший ежедневно, как солнце встает на востоке и заходит на западе, возмущался системой Коперника как нечестивой и противоречащей “очевидным фактам” выдумкой. Точно так же для обывателя, втянутого в орбиту товарно-денежных отношений, деньги есть самая что ни на есть материальная вещь, а стоимость – на самом-то деле находящая в них свое внешнее выражение – лишь абстракция, существующая только в головах теоретиков, только “идеально”» [Выделил. - Л.]. - Эвальд Ильенков. Диалектика идеального // Логос. Философско-литературный журнал. # 1 (69). М., 2009. С. 36-37.

***** Иванов-Разумник. История русской общественной мысли. СПб., 1908. Т. II, с. 111.

****** Жорж Батай. Прóклятая часть. М., 2006. С. 207.

******* Там же. С. 383.

******** А.Камю. Бунтующий человек // А. Камю. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М., 1990. С. 205.

********* Что касается «Фигаро», тут «всяк знаток», а судьба «Тарара» (первая постановка – 1878 год, Париж) куда как удивительна. Это опера-двойник, опера-прокламация: действие происходит в Персии, народ свергает жестокого монарха, избирает правителем своего героя, Тарара. Первая годовщина взятия Бастилии (1790 г.) была отмечена постановкой «Тарара» в Париже, со специально дописанным эпилогом. Основание генералом Бонапартом Цизальпийской республики отмечалось постановкой «Тарара» (1797 год). В это же время, эта же опера, под названием «Аксур, Царь Ормуза», стала чуть не гимном воюющих с Наполеоном Имперских (контрреволюционных) Австрийцев.


(14 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:livejournal
Date:December 16th, 2012 06:00 pm (UTC)

САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

(Link)
Пользователь fedor_vasiljev сослался на вашу запись в записи «САНХо ПАНсА, враг НАРОДа» в контексте: [...] Оригинал взят у в САНХо ПАНсА, враг НАРОДа [...]
[User Picture]
From:12_eylul
Date:December 16th, 2012 07:32 pm (UTC)
(Link)
мудрец, а что это за странный оборот вы несколько раз использовали:"Пушкин известен" в смысле "Пушкину известно"? Так надо?
[User Picture]
From:likushin
Date:December 16th, 2012 07:38 pm (UTC)
(Link)
Это правильный Русский язык. Так говорил Достоевский, так мои предки говорили. Так я говорю. )
[User Picture]
From:12_eylul
Date:December 17th, 2012 01:38 am (UTC)
(Link)
пожалте примеры из классиков! Просветите темных Агний!
[User Picture]
From:likushin
Date:December 17th, 2012 03:04 pm (UTC)
(Link)
Перелазьте в "Убийцу" - там этих классиков с примерами на 1000 страниц печатного текста. )
[User Picture]
From:12_eylul
Date:December 19th, 2012 08:28 pm (UTC)
(Link)
Уж не сочтите буквоедством, а все же сомнения у меня в этом вопросе. А потому настаиваю на вашей цитате.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 21st, 2012 01:20 pm (UTC)
(Link)
Настаиваю, со своей стороны, что вершиной отечественной мультипликационной мысли является фильм "Двое из ларца, одинаковы с лица": ни малейшего сомнения не оставляет.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 16th, 2012 07:39 pm (UTC)
(Link)
Только я так, поскольку известный дурак, и говорю. )
[User Picture]
From:12_eylul
Date:December 17th, 2012 01:46 am (UTC)
(Link)
но в этом же вашем тексте: "известно: "нет такого преступления...""- чо-то вы путаете коллектив))
[User Picture]
From:likushin
Date:December 17th, 2012 03:03 pm (UTC)
(Link)
Точно: я - буржуин, и чувство коллективного мне чуждо. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:December 17th, 2012 08:45 am (UTC)
(Link)
Ну, вот всегда так, в час по чайной ложке. Но не бунтуем, ждем смиренно.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 17th, 2012 03:06 pm (UTC)
(Link)
Вы не в китайской чайной, но в трактире "Столичный город": чай у нас сёрбают из блюдечка. А что блюдечко мелковато - не ко мне претензия, а к Императорскому фарфоровому заводу. )
[User Picture]
From:krajn
Date:December 18th, 2012 06:28 am (UTC)
(Link)
Извините за оффтоп: что скажете, Олег вот на это - http://abrod.livejournal.com/206014.html
[User Picture]
From:likushin
Date:December 18th, 2012 10:53 am (UTC)
(Link)
О! мне есть что сказать. Скажу.

> Go to Top
LiveJournal.com