?

Log in

No account? Create an account
ДоБРоДеИ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

December 12th, 2012


Previous Entry Share Next Entry
07:43 pm - ДоБРоДеИ

- Чтó люди для наших начальников, -

 разве не «блохи» на шкуре «Едросовского» медведя?

Из разговора

… как можно ручаться за этот

сиюминутно меняющийся хамелеон?

Н.Гоголь

Был-жил в лесу медведь, каких много. Если отличался от прочих собратий своих, то разве любознательностью и добротой.

Идёт медведь по тропе, под кустом блоха – голодная, продрогшая, вот-вот лапки откинет. Увидит блоху медведь, и тут же к ней со всем расположением: полезайте, сударыня, мне на спину, да поскорей, - там тепло, сухо и сытно, и вашей сестробратии видимо-невидимо, не соскучитесь. Ну, блоха, не будь дура, к медведю на всё готовенькое-то шмыг, и ну пировать, жировать. Со временем блошиное царство на медведе том развелось.

Раз осенью не полез медведь в берлогу закладываться, остался шатуном – из любопытства посмотреть, что на подлинно белом свете да как. И подглядел, как мужик-охотник на лыжах по снежному лесу бежит да катится. Ух! - ледяные искры завидками в глаза, снежный скрип смычком грусти по сердцу.

Спрашивается: кто в лесу мастер лыжи ладить? Заец! Медведь – к нему: «Смастери мне лыжечки, научи, лопушок, белую пыль в глаза пускать!»

- Чего проще, - отвечает заец. - Будут тебе, Бур-Малиныч, лыжечки, пустим и пыль, и люстриновую искру по зенкам в тыщу ватт.

Ну, медведь в колледжах не учен, ему бы покататься, а не саночки возить. Давай, говорит, твою искру, фарадей! Поставил заец медведя на лыжи, в попу подтолкнул, полетел медведь с горочки. Едет потихоньку, радости – полные медвежьи штаны, а лапы с непривычки разъезжаются, да скоро до того разъехались, что лёг медведь на брюхо, лежит, и сам встать не может. Тут, откуда ни возьмись, мужик-охотник с оружьем.

- Ага! - дивится охотник. - Много кудес на своём веку видывал, но чтоб медведь на лыжню вставал, такого не приводилось. Я, - яснит охотник медведю, - тебя, лапентюх, пристрелю не больно, только искорка мелькнёт. Мясо на Рождество съем, а шкуру на всю жизнь дома постелю, чтоб зимой дармовое тепло с тебя брать: ногам щекотка, сердцу отдохновение с радостью. Согласный?

- Н-нет! - трясёт башкой медведь, - я жить должон, вишь, целое царство на мне!

- Ты мне, братец, последние зубы-то не заговаривай, - щерится охотник. - Где царство, там золото-лото и камни-самороды, а на тебе одна шкура, и та молью траченая.

Бац, и стрельнул в медведя. Полыхнула люстриновая искорка, сизым дымком пахнуло вослед злой пульке, и вся недолга. Сбылось заечье пророчище, кончилась жизнь медвежья, некудаль.

***

Погрузил охотник медвежью тушу в саночки, свёз к себе на зимовье, шкуру содрал, мясо куском на мороз, куском присолил: будет к празднику угощенье, в доме прибыток. А дома охотника ждут-пождут – жена, разлюли-сдоба, дочура-дура на выданье, сынок-охлобыст, меньшой. Дом богатый, отдельное житьё, усадьба не усадьба, а точно заимка.

Отворяй ворота, сам едет!

Постлал охотник шкуру медвежью к постели, в изножье, а сам давай жену-сдобу миловать. Миловал, миловал, ан сморился. Тут, средь ночи, оголодалое блошиное царство с медвежьей шкуры на него как наскочит, как начнёт человечью горячую плоть терзать, точно бес мятежный в аду душу грешничью. Очнулся охотник, а спросонья с придурью, на жену-сдобу глаз косит, думает, порчу-болезь, стервять, навела. Сдуру-то хватил со стенки оружье и стрелил жене-сдобе в самый лоб, та охнуть не сообразила, враз насмерть вбил.

Наутро опомнился, думает: «Нехорошо это, чего доброго в суд поволокут, не миновать казни лютой». Выпотрошил бывшую свою жену, набил жонину шкуру паклей, дырку во лбу воском залепил. Посадил в кровати, периной укрыл – знатное чучело вышло, как живое, только не шеволится.      

Приходит дочура-дура, спрашивает:

- Тятенька, а тятенька, как там матушка, что-то не слыхать её вовсе?

Отвечает ей:

- Прихворала хозяюшка, вишь, бледная да холодная, сиднем сидит, с утра ничо в рот не берёт, слова не молвит. Опасаюсь, как бы не помёрла к вечеру.

- Тятенька, а тятенька, можно я маманю погрею?

- Погрей, чево уж.

***

Стала дочура маманьку свою греть, тут на неё блохи и накинулись. Грызьмя грызут, все мякоти отъели, до чорной косточки добрались, серым хрящиком похрустывают.

Терпела дочура, терпела, а не вытерпела: на маманьку накинулась – блох давить, сама нечеловечьим голосом вопит.

Вбегает мужик – маракует: ох ты ж, беснованье! Хватил в другой раз оружье, стрелил – в самое сердце дочуре попало – душа прямиком в рай.

Чо тут поделашь? - смастерил мужик из дочуры тугое чучелко, устроил рядом с прошлой маманькой:

- Гляди мне, сиди смирно!

Час ли, день минул – явился сынок мужиков любимый, к мамке с сестрицей просится: соскучал, де. Мужик сам хоть как в лихоманке, а дозволил: ступай, погрей да потешь – и то: обе, вишь, сдуру захолодели.

Прилёг сынок к мамке с сестрицей, дышит им, ручки-ножки потирает. Почуяли блохи – ягнятинка! Тучей налетели. Стал биться мальчонка с блохами – рвёт и душит чучела мамкино, сёстрино, клочки по закроватьям летят.

Глядит мужик – нехорошее сынок с сестрицей да мамкой вытворяет. Зарядил в третий раз оружье, стрелил – в смерть мальчонку причастил.

Охолонув, заплакал мужик, а делать нечего: смастерил из сынка малое чучелко, на образа перекрестился, обувку снял, ножным пальцем курок нащупал, ствол в рот: прощевай, душегубная душа!..

***

День проходит, за днём – неделя, за неделей – новая луна. Пожрали блохи мужика, одну полость оставили; сидят – зубы наголо точат, а вкусить нечего. Сообразили блохи судьбу, влезли, сколько их было, в медвежью шкуру – кто в башку, кто в лапы, кто в брюхо, а крайние – в куцый медвежий хвост, и в лес отправились – то ли счастья, то ли пропитания себе искать.

Сидит заец в лесу на сугробе, кору кленовую точит, видит – гребёт через ельник медведь, тот самый. Глядит глубже заец: вроде тот медведь, а вроде не тот. Прежний был, вроде, потощей да поулыбчатее, а этот – гора, и пасть, наразяв, чорная.

- Слышь, медведушка, - ты ли? - спрашивает заец.

- Ы-ы! - в ответ.

- Да, кажись, Бур-Малиныч, ты не в себе! - дивится заец. - Будто со шкуродёрни. А я ведь сам, своими косыми глазами видел, как охотник тебя насмерть в небеса стрелил! Что ж там, мёду в райской куще не стало, али Боженька к вашему брату брезглив, прогнали тебя, душа добрая, восвояси?

- Ы-ы-ы! - пуще ревёт медведь.

Ладны-ть, «ы» так «ы», - кумекает себе заец. - На небе своё наречие, где нам, тёмным, разобрать? Побегу-ка я по лесу, объявлю чудо чудное: воскрес медведь-то наш!

Поскакал заец, заверещал на лес с прилесьями:

- Чудо, братцы, чудо!

Подхватил заечью радость сорочий треск – услыхало, сошлось лесное зверьё с подзверками, вороньё налетело: где, мол, да что?

- Вот! - тычет в медведя заец.

- Ы-ы! - ревёт медведь.

Поклонились звери медведю, а заеца морковным довольствием наградили, как верного великому чуду свидетеля.

***

Стали звери медведю поклоняться. Зажил медведь новой жизнью, и главное – никого в лесу не пожрал целиком, а так, кровцы попьёт, вдоволь себе, жертве не до смерти.

Распух медведь от жизни такой, потому, во-первых, блоха в медвежьей шкуре, от души кормясь, разжирела; во-вторых – не в пример прежнему расплодилась; в-третьих – народ блошиный, лесной, родной дух в «медведе» учуяв, насиженные места побросал да на райское житьё перебрался: головастые, я вам скажу, твари, блохи-то!

А и звери лесные не без соображения; поди плохо – своей очередью медведю разок поклонишься, зато на весь досуг ни одного тебе блошьего щипка-покуса: гуляй – не чешись! Сообразив радость, возликовало зверьё, горой стоят за новую жизнь, как с неба свалившуюся. Иные не в свою очередь к благодетелю на поклон порываются, а иные по норам на ночь деток-зверёнышей поучают:

- В прочих лесах медведи нашего брата поедом едят, не милуют, а мы здесь и при животе, и при брюхе; не за здорово живёшь благодать на лес сошла: свят, видать, наш лес, святей на всём белом свете не сыщешь!

Впрочем, и в раю, слыхивалось, не без малого пятнышка. Начал лесной народ на заеца недоверчивым глазком покашивать, пополз по тропкам ужик-шепоток: дескать, на что нам, в нашей живой очереди к батюшке этакий ишшо начальник? не пашет, не сеет, от пуза жрёт, знай себе на капустном листке заметки карябает, в трухлявый пень почём зря барабанит; мы что ж, - сами не с усами?

Дошло и до заеца. Ну, думает заец, пропало моё морковное довольствие! Да что довольствие, - как бы самому живу быть, не ровен час лиса подстережот, волк подкараулит, сыч-сова налетит; с этих станется...

Стал заец думать себе спасения, и, к новому снегу, надумал.

***

Отыскал заец старые лыжечки, на которых медведя с горки пускал – в самые, как случилось, небеса. Клюквенным соком покрасил, барсучьей слезой натёр – как новенькие! Приходит к медведю, издаля кланяется, говорит:

- Ритуал, Бур-Малиныч, то же, что опыт; опыт, по науке, - отец всех чудес. Без чудес нам с тобой ни веры не добыть, ни пропитания, разве в поте морд наших. Давай-ка, вставай на прежние лыжи – поедем кататься, чтоб другим осталось саночки возить!

- Ы-ы! - трясёт башкой медведь.

- Ну, значит, согласный! - рад заец. - И то: на небе ума не проживёшь – и в аду прокормишься.

Сказано – сделано. Глядит лесной народ, дивится: медведь, враскоряку, на лыжах шаркает, впереди заец в трухлявый пенёк барабанит, ой бойко! Переполох в лесу сделался. Одни загоревали, что медведушка-батюшка в небеса, откуда воскрес, воротиться решил, и прикончится на том общее довольство. Другие, напротив – что отправился добродей звать Раёшников к лесу в гости, на вечную сладкую жизнь, потому ничего слаще лесной жизни в мiре нет и никогда не будет. Поднялось со всего лесу зверьё, прихлынуло: одни плачут горько, другие ликуют в надеждах, одни заецу проклятья шлют, другие – благословение.

А заец знай себе барабанит, а медведь рыкает из утробы:

- Ы! ы! Ы-ы-ы!..

Доыкали к прежней горке, пробил заец дробь, подставил пенёк, сам поверх медведя вскочил, пятками в медвежьи бока ударил – ух!.. Летят ледяные искры завидками, снежный скрип смычком грусти по зверьим сердцам погуливает. Катятся медведь и заец, да так шустро, что все в ужасе-восхищении глаза позакрывали – кто лапами, кто крылом, кто на хвост не поскупился.

Словом – ух!..

***

Никто не увидал, что случилось, однако понесли очевидцы по норам и веткам верные свои свидетельства: как чувствовали, что ощущали, чем пронизывались!.. Вот, синяя снежная искра щекочет заечий косой глазок, вот, ветер-зимовей свистульку-ледок надувает, вот, скользит клюковка-лыжа на прозрачной барсучьей слезе... И вдруг – хрясь! – со всего налета, бум-трах-тарарах! Налетели лыжечки на земляной нарыв: минуту тому не было, а тут – есь, на тебе! Хрустнули лыжечки, ухнуло в медвежьем нутре, ёкнуло в заячьем сердчишке: подскочил медведь выше ёлок и лопнул – ну, чисто гриб дождевик на Илью Пророка.

Лыжи скользили, медведь летел, заец кувыркался – было. Но гриб дождевик откуда, посреди зимы? И главное – был ли крот?

Достоверно: был. Старик-крот, услыхав шум по верхам, да не зная, о чём он, захлопотал, засуетился, полез было наружу, но, заплутав, по беспамятству, в своих подземельях, нарыл выход чорт знает где и подгадал нечаянно: вспучился земляной нарывчик, высунулся кротий нос, успел хрюкнуть – «Пустите слепого поглазеть!», а тут ему и «хрясь», и «бум-тарарах». Чудом старик с носом остался.

Скептики, однако, оставались при своём, твердили, что «крот – чепуха», что медведя ему ни с места не сдвинуть, ни с пути не свернуть, а всё дело в том, что медведь-то «не настоящий»!

Впрочем, выйди кто с таким «откровением», его бы подняли на смех не только те, кто искренне уверовал, что «батюшка медведь» и «свидетель верный» заец «заживо вознеслись в небеса», но и те, что делают вид, будто «уверовали».

Словом, ни медведя, ни заеца, ни следа, ни ошмёточка, а вот блохи – те, мало-помалу, воротились. Шепчется народец лесной по норам с гнёздами: дескать, наказание «маловерам». Может и правда – как знать?

***

Невеликая тайна, однако загадочна и, главное, не вся.

А вся она в том, что ехал днями или позже из района к нашему захолустью ветеринарный доктор по фамилии Гонищенко, по прозвищу Рыжий – тот ещё мастер соврать, особенно если навеселе, а навеселе он всегда, без прогула, без отпуску. Ехал один, и дорога пустая – ни встречных, ни поперечных тебе, потому какому дураку на ум взбредёт поехать по дороге, которой кроме как на карте, ни на какой местности нет?.. 

Едет он таким манером, едет, и вдруг видит: выскакивает из лесной чащобы заяц-русак, и – Гонищенке наперерез, под самые, вроде, колёса. Гонищенко – по тормозам, и – разворачиваться восвояси: вспомнил, как Пушкин завещал, что встретить зайца непременно к беде. Развернулся почти, на колее подзавяз; оглядывается: где, дескать, заяц? - а из того леса как бы люди выходят, как бы четверо. Глянул на них доктор, и всё веселье из головы разом вынесло, потому люди те вроде и люди, а вроде нет: мужик безголовый с двустволкой, баба с чорной, как обгорелой доской в руках, девка в соку, с синей свечой, и мальчонка-шустрик – бегает, скочет кругом своих, у самого голова мужикова в подмышке зажата.

Поплохело Гонищенке, глядит – себе не верит: заяц на капот машины вскочил, к стеклу зверскую морду придвинул, а из глаз золотое свечение, до самого донушка докторскую душу пронизывает. Ахнул Гонищенко, глаза зажмурил, вдавил педаль до полу – заревел мотор по-медвежьи, вынесли черти доктора из гиблого морока, и всю дорогу как на рогах несли.

Трое суток, ото всех запершись, пил Гонищенко палёную горькую да рычал своё «ы-ы-ы!», на четвёртые отчаялся, вышел из затвора, соседку Танюху случаем в подъезде прихватил, прижал к стенке, глазищами зыркает, перегаром душит. Пока Танюха соображала – не заорать ли, он всю эту байку ей, слово в слово, выхрипел. «Мне, - говорит под конец, - голос был, из коровьей башки!»

Ну, Танюха вырвалась и, переполохом, сразу к нам, в родную Блохастиху. Пока перекладными добиралась, отошла, приехала – смеётся. Как не рассмеёшься, если, во-первых, у нас и коров-то лет двадцать нет ни одной, ни свиньи и ни курицы, мы чистым лесом живём (с чего этот Гонищенко вообще к нам попёрся?); во-вторых, наведаться бы ему в соседнюю Таракановку, вот уж где антисанитария, - и в головах, и во всём прочем. В третьих... в третьих, Танюха смеётся, и мы с ней. Чего не посмеяться, по-хорошему? Танюха, она ведь ещё в девяносто первом, по любви к «Ласковому маю» утопилась, а Гонищенке невдомёк. Узнает – что в зелёных её глазах с раскосинкой, до Кащенки перепугается, и дальше. Н-да... Люди, люди! нас пугаться, как в Деда Мороза верить: что есть мы, что нет никого в нашем, теперь только по названию «медвежьем» углу, - один чорт.

Тут-то печаль: зайца, к примеру, у нас полно, а последний медведь – на плакате в районном центре, в самый раз против окон гонищенковой квартиры. Поначалу бурой краской был намалёван, но после вдруг побелел, как выцвел. У нас гадают: может, это просто со злости, а?..


(14 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:romashka_zel
Date:December 12th, 2012 07:08 pm (UTC)
(Link)
оюшки, чой-то тебя на свежевание потянуло? муторно, смесь Кортасара, Кафки и Зюскинда...впрочем, я не знаток

глянула, неуч, на чем закончилось моё чтение Кортасара несколькими годами тому - на 86-й странице, аккурат один рассказ прочла после "Цирцеи" - и хорош, аппетит угас...
как-то не идут у меня насекомые-то
[User Picture]
From:likushin
Date:December 13th, 2012 05:05 am (UTC)
(Link)
Слушай, я знаю одно средство "для насекомых": по чотным кварталам смотришь "Жмурки" (но не чаще трёх раз в месяц); по нечотным - "Розовую пантеру" и "Голый пистолет". Спустя год тебя Родина-мать не узнает. Или наоборот - призовёт. :)
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:December 13th, 2012 06:04 pm (UTC)
(Link)
роз пантеру краем глаза видела, остальное непонимэ, шо таке
[User Picture]
From:likushin
Date:December 14th, 2012 07:28 am (UTC)
(Link)
Главное в жизни ты и упустила. Беги в "торренты". Просвещайся. Начни с "Жмурок": столько расчленёнки, обхохочешься. Я, к примеру, всякий раз ржу-не-могу.
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:December 14th, 2012 11:36 am (UTC)
(Link)
ну, Ликушин, это что-то планеты не так сошлись...
неужели ты так мало обо мне понял, что говоришь это не из чистой желчи?
и ржать-не-мочь - не моё, и расчленёнка - тем паче

токмо терапия, если сложится
[User Picture]
From:likushin
Date:December 16th, 2012 04:48 pm (UTC)
(Link)
Я не желчен. Это мой характер. Люблю "жесть" с юморком. Вот, Шнура люблю. Шнур, знаешь, Стихи поёт! :)
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:December 16th, 2012 04:55 pm (UTC)
(Link)
люби, Ликушин: и то
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:December 14th, 2012 11:38 am (UTC)
(Link)
уточню, с чем аналогия - эпизод из "Повелителя мух"
[User Picture]
From:likushin
Date:December 16th, 2012 04:48 pm (UTC)
(Link)
Напомни, что там, в том эпизоде.
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:December 16th, 2012 04:57 pm (UTC)
(Link)
ну, есть там как бы персонаж - а насчёт напомни - то если ты читал, то вспомнишь аналогию-то, а если нет - как напомнить? только рассказать, а это дело сложное - не рассказчик, только на Либрусеке ссылку могу и страницу отыскать возьмусь, если надо, но там фрагментами
[User Picture]
From:likushin
Date:December 16th, 2012 05:01 pm (UTC)
(Link)
Ладно, будет досуг - перечитаю.
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:December 13th, 2012 06:24 pm (UTC)
(Link)
и - да, поняла, с чем аналогии (рассказа)

Edited at 2012-12-13 06:28 pm (UTC)
[User Picture]
From:ivannikov_ru
Date:December 14th, 2012 03:05 pm (UTC)
(Link)
Усё одобрямс! ;)
Особливо энто: какому дураку на ум взбредёт поехать по дороге, которой кроме как на карте, ни на какой местности нет?..

Но вот тут – недоработка-с:
Охолонув, заплакал мужик, а делать нечего: смастерил из сынка малое чучелко, на образа перекрестился, обувку снял, ножным пальцем курок нащупал, ствол в рот: прощевай, душегубная душа!..
Самоубиицы, як известно, следуя праславнай традиции, и крест нательный-то сымают.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 16th, 2012 04:46 pm (UTC)
(Link)
А-а-а! Человечище! Я ведь думал об этом. Но поскольку вся эта "блоховщина" на рогах, "традицию" решил, местным образом, отменить.

> Go to Top
LiveJournal.com