?

Log in

No account? Create an account
САНХо ПАНсА, враг НАРОДа - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

November 25th, 2012


Previous Entry Share Next Entry
05:38 pm - САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

Людское мощно вымирало племя...

А.Ахматова

3.

В сословно организованном обществе Российской Империи Смердяков – мещанин. Когда он высказывает человеколюбивое желание об «уничтожении всех солдат»*, а следствием  такового желания – «идею» о неизбежности «покорения глупой нации умной», когда он мечтает о собственном «кафе-ресторане на Петровке» (205; 14) и грезит побегом за границу, во Францию или в Америку (360, 361; 15), в нём прежде всего надо увидеть мещанина**. (И пацифиста, и космополита, прибавил бы я из пределов России нынешней, однако думаю, что «наши» всякого рода пацифисты-гуманисты-глобалисты побегут такого «родства», точно чорт от ладана; потому, отчеркну, и замалчивается безусловно наличествующая причинно-следственная связь, и теряет один из важнейших смыслов своих понятие «смердяковщина».)

Омещанившийся, по английскому житию, бастард Герцен грустил с своей «колокольни»: «Да, любезный друг, пора прийти к покойному и смиренному сознанию, что мещанство окончательная форма западной цивилизации, ее совершеннолетие – état adulte; им замыкается длинный ряд его сновидений, оканчивается эпопея роста, роман юности – все, вносившее столько поэзии и бед в жизнь народов. После всех мечтаний и стремлений... оно представляет людям скромный покой, менее тревожную жизнь и посильное довольство»*** [Выделил. - Л.].



***

... Тихий уездный городок Скотопригоньевск, из всех достопримечательных мест которого один только «подгородный монастырь», а в монастыре знаменитый на всю Россию «последний» старец, именем Зосима, весьма даже «неканонический» (как «мещанский») – обликом и повадками, речами, поступками, интерьером кельи. Несколько «чистого» общества, впрочем, довольно немногочисленного, нескончаемый и почти безлицый поток (нашествие) паломников, и за всем этим как-то меркнет сам фон – тихое провинциальное благополучие: точащие Время-Небо церковки-часовенки, под кипами дерев крышки дворянских, купецких да мещанских домков, сады, воскресный рынок, школа, улицы и улочки, дворы и огороды, по которым можно запросто путешествовать, перескакивая через плетни и заборы, и «всякий-то с тобой непременно поздоровается». Даже Сатана, «примерещившийся» приезжему журналисту, философу и сочинителю, и тот, повадкою, наружностью и костюмом, «уютен», «добродушен», провинциально, по видимости, «мелок». Вылетевший из рамки первого сословия мещанин в дворянских обносках, приживала...

Есть, конечно, некоторые маргинальные проявления вроде семейства отставного штабс-капитана Снегирёва, живущего-то по-мещански, но спивающегося, губящего семью (род) и себя в нём, но где без этого может быть? Разве на небесех, в раю!..

Или – в «настоящем царстве Христовом».

***

Это – всё?

Нет, оказывается, уездный городок густо населён самого разного толка еретиками и отступниками: тут и семинарист-социалист, и «обрядовые» православные, и хлысты, и монах-аскет со скопческими виденьями, и старик доктор, принадлежащий то ли к гернгутерам, то ли к моравским братьям, и заехавший к отцу философ с Чортом в кармане (едва ли не сатанист), и больная, полубезумная девочка с фантазиями о «жидовской чорной мессе», и недоучившийся гимназист, уверенно толкующий отречонные книги, и бесноватые, кликушествующие бабы, и маловерная дама (одна ли), и купчихи, научающие колдовству, и, наконец, монастырская братия, манкирующая послушанием, легко впадающая в соблазны, шаткая и ожесточöнная...

Под сгущающимся от строки к строке тёмно-лиловым облаком «последнего времени» – тихий уездный городок «в глубинке». «Банька с пауками» на задах внешне несокрушимого колосса Православной Империи. И в этой «баньке», в затхлом (или напротив – чисто-прозрачном) воздухе её слышны голоса: то о социализме, то о «настоящем царстве Христовом», то о «двух праведниках», на которых «держится мiр», то о наносимой наплывным ветром грозе французских революций, чередою...

«Окно» нараспашку. Видимая в нём Европа близка, всё ближе, всё жарче смрадное дыхание «зверя Запада».

***

Герцен увидел предсмертное старение post-Кихотовской Европы, но не различил Гольбейнов труп Европы****, как «колыбели» русской цивилизации; увидел Европу как завтрашнее кладбище прошлых «великих чудес», но не осилил сознать её как окончание рода и с ним истории, скатившейся мало-помалу от вершин и кряжей над-сильных, героических подвигов к болотцу «посильного довольства».

Прорубивший «окно» в обживаемый Западом собственный склеп, Пётр Примус вывел в первые аристократы Империи безродного мальчишку, городского торговца-разносчика; дерзкий и смышлёный, геройски рубившийся в схватках и ловко управлявший «на хозяйстве» мальчишка вознёсся до небес, но сгинул в Берёзове.*****

Екатерина Секунда дала Русским понятие «мещанин». В собственноручном Ея Величества фантастическом «Наказе» (1767 год) было Высочайше определено, что в городах «обитают мещане, которые упражняются в ремёслах, торговле, художествах и науках. Сей род людей <...> от котораго государство много добра ожидает <...> есть средний. Оный, пользуясь волностию, не причисляется ни ко дворянству, ни к хлебопашцам <...> к сему роду людей причесть должно всех тех, кои <...> упражняются в художествах, науках, в мореплавании, в торговле и ремеслах. Сверх того всех тех, кои выходить будут, не быв дворянами, изо всех <...> училищ и воспитальных домов <...> духовные или светские» [Выделил. - Л.].******.

Известно, Императрица по-немецки чрезмерно увлеклась «выведением новой породы людей». Могла ли сознать самодержавная литераторша, чем обернётся её (не Радищева) «вольность»?..

Резвым столичным гогольком поскакивавший мудрец и задира Пушкин, ярясь не по-мальчишьи, объявлял себя «мещанином во дворянстве». Гоголь, ступивший вслед за Пушкиным на шаткую почву русского рода, прозрел сумеречным оком – во что превращается губернский-уездный высший класс, до каких низов спадает, как «омещанивается»: кого-то насмешил, кого-то озлобил, кого-то не на шутку напугал.

Но не изменил в самоумертвляющемся мiре ничего. Ни на иоту. Даже своей, по легенде – самоубийственной, смертью.

А ведь увидал, Гоголь-то! – в Акакии Акакиевиче, в этой мелкой частице столичного гумуса – страшный призрак, страшнее призрака Марксова «Манифеста»: несчастливый в жизни, сгинувший бесславно и безродно, он восстаёт и пугает и требует грабежом прежде у него отнятое – шинель, как чин и знак причастности к «роду». Выморочному роду легендарных героев, царей, начальников и полководцев.*******

***

Если и впрямь «русская литература вышла из “Шинели” Гоголя» (высказывание, по сомнительной легенде, приписываемое Достоевскому), то эта формула верна в том, единственно, смысле, что чуть не вся русская литература XIX века, в высших проявлениях, вышла франкенштейновым существом «среднего рода»: дала преимущественно не образцы и примеры человеческого счастья, как залога дления и торжества рода, напротив – горькие, трагические опыты, неверные искания, надрывы, убийства, поражение, «бесполые» казнь и смерть.

(Этот феномен ещё Пришвин подметил, но я дерзну Пришвина оспорить, именно: вся, но за вычетом, может быть, «Арапа Петра Великого» и «Капитанской дочки» Пушкина, «Войны и мiра» Толстого, с их «родовспомогательными» финалами.)

«Фокус», как видится, в том, что не только аристократ Пушкин был критически «преодолён», но и вся, преимущественно дворянская, русская литература пошла, с одной стороны, на поводу у впавшего в «посильное довольство», но по-прежнему «образцового» Запада; с другой – слепо подчинилась влиянию «мещанствующей» русской критики, вознёсшей до небес «обличительство», «физиологию», «реализм» и... «маленького человека». Итогом, на исходе XIX столетия, прозвучало: «Толстой – кающийся дворянин, Достоевский – разночинец: вот краткая формула, предложенная ещё Михайловским для объяснения некоторых основных черт разбираемых писателей, - формула, с восторгом принятая впоследствии, в девяностых годах, критиками из лагеря ортодоксальных марксистов» [Выделил. - Л.]********.

Теоретик – последовательно: народовольчества и эсерства (терроризма) – г-н Михайловский переписал Достоевского в своей «табели о рангах» из дворян в «разночинцы» (в мещане); марксисты, всегда искавшие массовой поддержки (ср. с нынешней «Болотной лихорадкой») прежде всего в среде городского обывателя, мещанина*********, мигом подхватили этот фортель и понесли на свои знамёна.

Спустя столетие странная, мягко говоря, конструкция была, «в духе нового времени» (когда и коммунисты вновь заходили по церквам, а священники замямлили о «социальной справедливости»), развёрнута в следующий постулат:

«Стилизация рассказчика «Братьев Карамазовых» под житийного повествователя позволяла Достоевскому говорить именем Бога и народа – <...> от лица всех сословий. Не случайно автор не определяет ни социальной, ни профессиональной принадлежности своего вымышленного повествователя и скупым указанием условий его жизни (провинциал) лишь мотивирует его возможную близость всем состояниям» [Выделил. - Л.]**********.

Именно и только мещанин, нечто вроде «икса в неопределённом уравнении» (самоименование приживалы-Чорта, см: 77; 15), есть существо «среднего рода», он, этот Протей, может означиться и гильдейным купцом, и художником, и пролетарием, и лакеем, и он-то, в силу своей «рóзлитости по мiру» (чистая «толстовщина») имеет право «говорить именем Бога и народа». Ну, не чудесно ль?

Но в таком случае необходимым следует признать, что «смердяковщина» тожественна «толстоевщине» (т. е. литературе), а сам Смердяков («мурло мещанина») есть опыт литературного автопортрета Достоевского, нечто вроде второй, «исправленной» редакции Подпольного человека (многими и по сей день упрямо отождествляемого с его автором).

***

Фетюкович о Смердякове: «Считая себя сам (и на это есть факты) незаконным сыном Федора Павловича, он мог ненавидеть свое положение сравнительно с законными детьми своего господина: им, дескать, всё, а ему ничего, им все права, им наследство, а он только повар» [Выделил. - Л.] (165; 15).

Лакей Григорий о Смердякове: «... ты не человек, ты из банной мокроты завелся, вот ты кто» [Выделил. - Л.] (114; 14).

Достоевский о литературном персонаже Грибоедова дворянине Чацком: «Чацкому, если б его сослали! Ты всего-то из банной мокроты зародился, - как сказали бы ему, ругаючись, покойники из «Мертвого Дома» <...>, когда хотели обозначить какое-нибудь бесчестное происхождение» [Выделил. - Л.] (244; 24).

Смердяков... Бесчестное происхождение... И вдруг – Чацкий! За что его так?

Не оттого ль, что Чацкий оказался «мёртвой душой» в окружении «покойников» в силу отказа, отречения от своего происхождения, от рода? Не оттого ль, что «банная мокрота» и «бесчестность происхождения» в этом Чацком (Чацком по Достоевскому) проявились на преступлении или на умысле о таковом?

Рассказчик «Записок из Мёртвого дома» так рекомендует кандидата в «Чацкие»:

«... В одном из таких веселых и довольных собою городков, с самым милейшим населением, воспоминание о котором останется неизгладимым в моем сердце, встретил я Александра Петровича Горянчикова, поселенца, родившегося в России дворянином и помещиком, потом сделавшегося ссыльнокаторжным второго разряда за убийство жены своей и, по истечении определенного ему законом десятилетнего термина каторги, смиренно и неслышно доживавшего свой век в городке К. поселенцем...» (6; 4).

Собственно «Записки из Мёртвого дома» есть рукопись из тетрадок г-на Горянчикова – как бы рукопись и как бы из тетрадок (поклон тетрадкам «арабского историка Сида Ахмета Бененхали», Сервантова изобретения), но читатель-то замечательно хорошо известен о том, что Достоевский сам, в молодые годы, оказался «Чацким», не уголовным, но политическим, сам, кандально, прошагал свой каторжный «термúн», написал что видел и пережил; читатель сознаёт, что он, читатель, вглядывается в мутное окошко каторжного барака воспалёнными глазами Достоевского...

***

Поразителен факт единомыслия одного из «декабристов» («Чацких») и Николая Первого – относительно свалившегося в безумие «банной мокроты» и «назначенного» сумасшедшим Чаадаева: «М.И. Муравьев-Апостол, который хорошо знал Чаадаева в молодости, заметил в своих воспоминаниях: “La Russie n'a ni passé, ni avenir [Россия не имеет ни прошлого, ни будущего. - франц.]. Человек, который участвовал в походе 1812 года и который мог это написать, - положительно сошел с ума. Понимаю негодование <...> всякого искренно русского. - Бедный Петр Яковлевич Чаадаев!”» [Выделил. - Л.]***********.

Справка: главный герой трагедии Грибоедова «Горе от ума» (а это именно трагедия, что сплошь и рядом, увы, не сознаётся) Александр Андреевич Чацкий, отстранствовав три года «в чужих краях» (читай: в стране «святых чудес» Европе), является в Москву, с мыслью продолжить род, т. е. жениться – на девице Софье Фамусовой. Москва и обитатели её «смешны и нелепы» для «скитальца» Чацкого, здесь сплошь «крепостники» (как тут не вспомнить «крепостничье ваше отродье», брошенное Ракитиным острожному сидельцу Мите Карамазову); Чацкий «служить бы рад», однако ему «прислуживаться тошно»; т. е. не только «Москва мещанская» противна Чацкому, но и «служивый» Петербург.

Здесь, «на Петербурге», возникает любопытное сомыслие Чацкого и армейского полковника Скалозуба, ретрограда и тупицы до мозга костей, не любящего столичных «гвардионцев», которые и есть те самые «без тошноты прислужники» (одни из них); но здесь же слышно позднейшее (по истории создания «Горя от ума»************) Пушкинское раздражение («Моя родословная, или Русский мещанин. Вольное подражание Байрону. 1830 год):

Не торговал мой дед блинами,

В князья не прыгал из хохлов,

Не пел на клиросе с дьячками,

Не ваксил царских сапогов

И не был беглым он солдатом

Немецких пудреных дружин;

Куда ж мне быть аристократом?

Я, слава Богу, мещанин.

По-лакейски прислужничающая (из лакеев-мещан там и сям вышедшая) новая аристократия (и «гвардионцы» с нею) и есть достигший (наконец) волшебного графства «Санхо-Панса-враг-народа», и есть матрица для будущего, посмертно-воскового, масочного слепка «смердяковщины»? Но ведь они уголовно не убивали, как Горянчиков, своей жены, а «всего лишь» – хлопнули «геморроидальной коликой» пару негодных императоров; но ведь они не выходили на Сенатскую площадь в декабре, и вовсе не оттого, что им заяц дорогу перебежал? Но ведь они женились и жили, и длили свой род, как могли, и не сходили с ума от раздвоения личности, вроде позднейшего, любимого для Достоевского героя-идеи – петербуржского служивца Голядкина?..

Свихнувшегося на тщетной попытке жениться, продолжить род.

« - Ви получаит казенный квартир, с дровами, с лихт и с прислугой, чего ви недостоин, - строго и ужасно, как приговор, прозвучал ответ Крестьяна Ивановича» (229; 1).

***

Жениться, продолжить род Чацкому не случилось: избранница его, московская «Дульцинея», Софья, объявила его сумасшедшим, и понеслось... Он «не в своём уме», его «схватили в жолтый дом, и на цепь посадили»...

Дождавшись, «сидя на цепи», Достоевского (подобно Дон Кихоту Авельянеды), Чацкий обнаружил себя «банной мокротой». Смердяковым. Муравьёвым-Апостолом. Голядкиным. Чаадаевым. Пушкиным и Грибоедовым, легионом других, чуть менее, может быть, громких, но славных, ей-Богу, имён, самим Достоевским наконец...

У меня давно возникло одно подозрение, именно: отчего пойманный на «ритуальных убийствах» мальчик Смердяков обернулся (в сознании Достоевского) Чацким, а Чацкий – Смердяковым; оба они, каждый по-своему, в сравнении с настоящими преступниками-каторжниками – «раков не умеют ловить», дурачьё, мелочь, попавшаяся по-глупому, как по-глупому попал сам Достоевский – за чтение письма известного критика известному литератору – на расстрельный эшафот.

Вот Чацкий, салонно восставший на некоего француза, увидевшего в Москве «французские» лица, французские лавки, моды, шмотки, услыхавшего «родную», с нижегородским прононсом, речь, тоскует «по старине святой»:

Воскреснем ли когда от чужевластья мод?

Чтоб умный, бодрый наш народ

Хотя по языку нас не считал за немцев.

(В скобке: чем это, по гамбургскому счöту, отличается от Уваровской формулы: «Самодержавие, Православие, Народность»? Неужто тем, что Император, по крови, «безродный» для русских благородий немец? Но посыл-то каков, сколь мелка основа бунта: «Воскреснем ли когда от чужевластья мод?»)

А вот Смердяков – подсмотренный «гласом Бога и народа» (едва ли не Молчалин): «Он и в Москве, как передавали потом, всё молчал; сама же Москва его как-то чрезвычайно мало заинтересовала, так что он узнал в ней разве кое-что, на всё остальное и внимания не обратил. Был даже раз в театре, но молча и с неудовольствием воротился. Зато прибыл к нам из Москвы в хорошем платье, в чистом сюртуке и белье, очень тщательно вычищал сам щеткой свое платье неизменно по два раза в день, а сапоги свои опойковые, щегольские, ужасно любил чистить особенною английскою ваксой так, чтоб они сверкали как зеркало. <...> жалованье Смердяков употреблял чуть не в целости на платье, на помаду, на духи и проч. Но женский пол он, кажется, презирал, как и мужской...» (116; 14).

Я не удивился б, узнай, что Смердяков был в театре на представлении «Горя от ума», но изумлению моему не было бы предела, увидь я Чацкого не во фраке и галстухе, не в панталонах и штиблетах (по парижской моде), но в косоворотке-«толстовке», смазных сапогах с «философской» ярмолкой на крепко напомаженной и завитой а ля рюс фарфоровой, мелкомысельной головке; откройся мне при этом, что мсье Чацкий пописывает возмутительные статейки для отделения мод в одном из толстых столичных журналов.

Чацкий пописывает, а Смердяков почитывает.

***

И всё же, честь по чести сказать, Смердяков именно служит своему барину, Фёдору Палычу; «прислуживаться» действительно в нём только по отношению к незванно явившимся в отцовский дом барчукам – Ивану, Дмитрию, Алёше, вместе и порознь.

С этакой «мелкотравчатостью» и оставлю дело до следующей главки, с вывеской-объявлением, нимало не прибавляющей на сторону ответов, но партии вопросов (всё о «смердяковщине») кое-что, кажется, дающей: «В психолингвистике давно описано явление, получившее название вербальной, или семантической сатиации – эффект, выражающийся в субъективной утрате (или трансформации) значений слов, которые, с одной стороны, обладают семантической уникальностью, а с другой – слишком часто повторяются»*************.

* Ср. с знаменитой формулой Троцкого (времён Брест-Литовского перемирия): «Ни войны, ни мира, армию распустить».

** Мещане – слово польского происхождения. Mieszczanin – горожанин, житель города; см.: М.Фасмер. Этимологический словарь русского языка. М., 1986.

*** А.И. Герцен. Концы и начала // А.И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти тт. Т. XVI. М., 1959. С. 183.

**** «Известно, что Гольбейн писал своего Христа с утопленника. Невыносимый для человеческого взгляда предел священного – “труп Бога”, не просто измученное тело, а мертвое <...> Вот это появление феномена “собственной смерти” и есть центральный момент в духовной эволюции европейской цивилизации (время приблизительно середины XIV по XVII век включительно). “Смерть себя” как новейшее событие, давшее начало процессу обезбожения мира и становления субъективности. Все время перед Реформацией характеризуется резким упадком веры в Бога и ослаблением в целом влияния Церкви на общество. Действительно, и это отмечается практически всеми историками, появляется совершенно иная христианская иконография – иконография мертвого Христа (не Христа страдающего, претерпевающего муки, а мертвого). Гольбейн мл. создает серию рисунков, посвященных Todtentanz с прекрасным названием “Призрачные и причудливые образы смерти, столь изысканно нарисованные, сколь и искусно придуманные” (1538), более позднее произведение, чем Toter Christus (1521). И здесь стоит отметить, что картина Гольбейна мл. “Мертвое тело Христа” перекликается с его рисунками танца макабра, - танца со Смертью, - своего рода комиксы ужаса от Европы  XIV-XVI, и тут же в той же стилистической манере планшеты с зарисовкой полуразложившихся трупов из фабрики Везалия. Функция смерти здесь определяется как центральная и всеопределяющая» [Выделил. - Л.]. - П.Д. Тищенко. Тело: философско-антропологическое истолкование // Психология телесности между душой и телом. М., 2005. С. 100-101.

***** См., например: «... хотя в особенности “табель о рангах” при Петре Великом значительно подорвала авторитет дворянства в обществе и в государстве, всё-таки существовали ещё чисто аристократические элементы.

Дворянские депутаты не переставали заявлять свои требования о расширении дворянских привилегий, указывая довольно часто на заслуги своих предков. Происходили столкновения между дворянами и представителями других сословий. Обнаружился антагонизм между двумя важнейшими группами дворянства: настоящая аристократия, т. е. Рюриковичи по происхождению, богачи по состоянию, потомки столпов государства, не хотели пользоваться одинаковыми правами с дворянами нового происхождения, т. е. с людьми, вступившими в дворянское сословие не иначе, как путём постановления “табели о рангах”» [Выделил. - Л.]. - А.Г. Брикнер. История Екатерины Второй. В 2-х тт. Т. 2. М., 1991. С. 569-570 (Репринт с издания 1885 г., орфография и пунктуация приведены в соответствие действующей норме. - Л.).

«Как скоро начался разбор вопроса о правах дворянства, в сентябре 1767 года, князь М.М. Щербатов, в некотором смысле протестуя против результатов законодательства Петра Великого, требовал отмены прав служилого дворянства. В этом же смысле выразился депутат от муромского дворянства Чаадаев. Всё это было обставлено указанием на историю дворянства, на заслуги настоящей аристократии, на благоприятные условия дворянских детей и пр.

Главными противниками дворянства оказались представители военного сословия, а также купцы» [Выделил. - Л.]. - Там же. С. 570.

****** Цит. по: Л.В. Кошман. Город и городская жизнь в России XIX столетия: социальные и культурные аспекты. М., 2008. С. 187-188.

******* «Правительство хорошо умело ценить значение олигархических и феодальных стремлений дворянства. Ему, без сомнения, было известно, как смотрели на этот вопрос в различных классах общества. Литература уже в то время указывала на такого рода притязания, как на анахронизм. <...> Со времён Петра I водворился перевес чина над породой. Недаром Шлёцер в своих письмах из России говорил: “Дворянин здесь не имеет никакого значения”. Кокс удивлялся тому, что в России благородный ничего не значит без ранга, без должности; что старшие сыновья важнейших лиц в государстве не имеют никаких прав в силу своего рождения, как пэры Англии и Франции, гранды Испании; что значение аристократической фамилии упадёт со смертью её главы» [Выделил. - Л.]. - А.Г. Брикнер. История Екатерины Второй. В 2-х тт. Т. 2. М., 1991. С. 573-574.

******** Р.В. Иванов-Разумник. История русской общественной мысли. СПб., 1908. Т. II, с. 207.

********* В Своде законов Империи (издание 1857 г.) люди «среднего рода» определялись перечислением: «Под именем городских обывателей в особенности разумеются лица, причисляемые законом к среднему роду людей <...>: гильдейское купечество, мещане или посадские, ремесленники или рабочие люди», т. е. «мелкая» буржуазия и, вместе с нею, вызревающий пролетариатосновные силы «буржуазной» и, следом, «социалистической» революций.

********** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 64.

*********** М.М. Громыко. Сибирские знакомые и друзья Ф.М. Достоевского. 1850-1854 гг. Новосибирск, 1985. С. 106.

************ История «Горя от ума», ставшего не меньшей «нарицательностью», чем «смердяковщина», есть увлекательнейший роман из русской жизни (не ставлю ограничения «XIX века», а и до наших смутных дней, и много дальше, «навсегда»). Первая редакция, как уверяют знатоки вопроса, случилась в 1824 году, первая публикация (усечонная)в 1825-м. В 1829 году Грибоедов погибает, и Пушкин, на Кавказе, видит гроб с его телом: «Грибоеда везут». Текст, между тем, оставлен в Петербурге, у ненавидимого Пушкиным «Фиглярина». В 1831 году пьеса ставится и публикуется на... немецком языке; на русском – в 1833-м; при этом цензура изымает «опасные» и «соблазнительные» места, однако читателю (сколь «широк» был русский читатель той поры?) эти «места» замечательно хорошо известны – по спискам, ходившим по холёным рукам избранных, как ходили списки «Мемуаров» Екатерины Секунды.

************* К.А. Богданов. О крокодилах в России. М., 2006. С. 211.



(33 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:arttasalov
Date:November 25th, 2012 02:26 pm (UTC)
(Link)
спасибо
оч. интересно
вот бы такого учителя литературы в школе:)
серьёзно

"По-лакейски прислужничающая (из лакеев-мещан там и сям вышедшая) новая аристократия (и «гвардионцы» с нею) и есть достигший (наконец) волшебного графства «Санхо-Панса-враг-народа», и есть матрица для будущего, посмертно-воскового, масочного слепка «смердяковщины»?"

похоже, в этой матрице и сейчас Россия увязла по уши
как Вы думаете?
[User Picture]
From:likushin
Date:November 25th, 2012 03:04 pm (UTC)
(Link)
Я как-то уже посмеивался насчот своей функции - "учителя воскресно-приходской школы". Хе.
Что до "матрицы", то думаю, что "по уши", это ещё не предел. С Герценом трудно не согласиться - в том именно, что "мещанство окончательная форма западной цивилизации". Продолжи мы лезть в эту задницу (пардоньте на непарламентщине), и за ушко на солнышко уже не вытянуть нас. Вообще, на мой взгляд, демократия есть питательный бульон "смердяковщины".
[User Picture]
From:arttasalov
Date:November 25th, 2012 03:14 pm (UTC)

спасибо

(Link)


то, что по уши не предел это оч. верно - похоже уже по дну ползаем
а какую Вы видите альтернативу западнизму для России?
если видите...
[User Picture]
From:likushin
Date:November 25th, 2012 03:17 pm (UTC)

Re: спасибо

(Link)
Вообще-то ихъ бинъ "потомственный" монархист. :)
[User Picture]
From:arttasalov
Date:November 25th, 2012 03:59 pm (UTC)

Re: спасибо

(Link)
да Вы чо?
а я подумал - серьёзный человек:)

ну какая сейчас монархия, а?
вот у антихриста будет последняя монархия...
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:November 25th, 2012 04:17 pm (UTC)
(Link)
Спасибо, как всегда блестяще.
*высказывание, по сомнительной легенде, приписываемое Достоевскому*
Даже не по легенде, а по неверному переводу на русский фразы из работы Эжена Вогюэ (в оригинале он не называл имени "русского писателя", это была "догадка" переводчика).
[User Picture]
From:likushin
Date:November 25th, 2012 04:30 pm (UTC)
(Link)
Спасибо Вам, Киприан, на уточнении. Рад Вашему вниманию.
[User Picture]
From:ivannikov_ru
Date:November 26th, 2012 04:05 pm (UTC)
(Link)
Всё так …и что теперь с этим делать?
[User Picture]
From:likushin
Date:November 26th, 2012 05:54 pm (UTC)

Чацки-цацки

(Link)
Хе: "Чацкий пописывает, а Смердяков почитывает". :)
[User Picture]
From:ivannikov_ru
Date:November 26th, 2012 06:33 pm (UTC)

Re: Чацки-цацки

(Link)
Эх, кабы так! Ведь и пописывает, и почитывает сегодня Смердяков.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 26th, 2012 06:36 pm (UTC)

Re: Чацки-цацки

(Link)
Признаю: mea culpa.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:November 28th, 2012 09:35 am (UTC)
(Link)
Чего-то вдруг подумала, что "охота к перемене мест" - диагностический признак смердяковщины. У Пушкина эта самая "охота" была еще "весьма мучительное свойство, немногих добровольный крест", а сейчас массовое явление, и очень даже добровольное.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 28th, 2012 09:48 am (UTC)

Ура!

(Link)
Совершенно в точку. В "Пушкинской речи" Достоевский говорит о "скитальчестве", как явлении не только и не столько, может быть, литературы, но о явлении русской жизни вообще. И вот что я по этому поводу думаю: желаем мы или нет ограничить Достоевского и его мысль литературой и жизнью 19-го века, сама жизнь (и Достоевский в ней) против нас. Подтверждение этому - вот оно (одно из множества): политики, политологи, экономисты и проч., рассуждая об отсталости нынешнего русского уклада, приводят примером и образцом "механически" действующую мобильность среднего класса (того же мещанства) на Западе.
Мне это кажется продолжением всё той же, замеченной Герценом (и не им одним), самоубившейся истории западной цивилизации. Куда и нас тащут. Известно: самоубийцы не любят одиноких подвигов, скопом, гуртом самоубиваться "веселее".
[User Picture]
From:znichk_a
Date:November 28th, 2012 09:57 am (UTC)

Re: Ура!

(Link)
Интересно, что у Пушкина "охота" тоже с убийством связана.
Оставил он свое селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели...

А с "каликами перехожими" всякими как тогда быть? Они-то не мещане) Тут важно, наверное, слово "без цели".
[User Picture]
From:likushin
Date:November 28th, 2012 10:11 am (UTC)

Re: Ура!

(Link)
Но "бомжи" наши (и не наши), они тоже не мещане, по "таблице". Однако они есть, и цель у них есть. Своя цель. И скитальчество русское не бесцельно. Поиск "цели" тоже цель. В черновиках "Жития великого грешника" чотко прописано, как герой проходит по всем возможным паркетам, землям и подполам (и в монастыре "жития" Достоевский собирает Пушкина, Чаадаева и проч. знаменитостей, озаботившихся разрешением этой проблемы). Жизнь в таблицу не втиснешь.

> Go to Top
LiveJournal.com