?

Log in

No account? Create an account
САНХо ПАНсА, враг НАРОДа - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

November 18th, 2012


Previous Entry Share Next Entry
04:22 pm - САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

… правительство состоит из нас же.

Н.Гоголь

Русская история до Петра Великого сплошная панихида,

а после Петра Великого – одно уголовное дело.

Ф.Тютчев

2.

Дон Кихот был бездетен: при его устремлённости в фантастическое (можно сказать хлёстче: в попытке низведения на землю «небес» литературы, т. е. бесплодного вымысла), дети, как продолжение рода, невозможны. Макабрический танец его похождений, с комической гримасой «рыцарской», перверсийной любви к «Дульцинее», не мог (и в принципе не может) дать в заключающем па ничего, кроме чудовищ «спящего разума». Но если всё-таки позволить себе вольность (необходимую в наше чрезрубежное время) и представить вдруг, что самозванный и почти без-телесный «король не от мiра сего» сошёлся-таки с мощной и именно что смердящей на земных трудах крестьянкой, и та зачала, то горе и дитю (появись оно на свет), и родителям, и всему, на что можно распространить покров понятия «отечество».



Отечеству как мiру, Божьему или безбожному, это, по сути, того же порядка «определённость», что в известной дилемме про полупустой или наполовину полный стакан.

Мудрейший «язычник» Гёте, через века и катастрофические сломы европейской истории принявший вызов Сервантеса (в тожественной попытке низведения на землю «небес» литературы, т. е. бесплодного вымысла), не мог отказать ещё более фантастическому, чем Дон Кихот, Фаусту в полноте земного воплощения (или перевоплощения в детях его): первая, вполне земная, но незаконная, вне «благословения Небес», связь Фауста оканчивается самоубийственной гибелью Гретхен и рождённого ею младенца; но и другая, через десятилетия раздумий выписанная love story, идеальная во всех смыслах фантазия, дала на выходе чистую до абсолютного смерть: «революсьонное» дитё Фауста и Прекрасной Елены, Эвфорион, что называется, допрыгалось в надгорных своих, безумных, полуполётных скаканиях.

***

Елена (вторая часть «Фауста»):

Двух сливая воедино,

Длит любовь блаженства миг,

Но конечная вершина

Единение троих.

Приговор, однако, совершон: напрасны в «кихотовских-фаустовских» эмпиреях мечтания о семье как единице рода. Европейская цивилизация, уже на взлёте своём, в лучших представителях, на высших проявлениях своей культуры, получила приговор – многажды подтверждённый впоследствии (и подтверждаемый в наши дни), категорически не подлежащий обжалованию: «священная история» Книги Книг, кипящая бурливой семитической кровью, кишащая совокуплениями, рождениями, но пытающаяся длиться «вопреки всему», через смерть и преодоление смертей, из семьи в род, отменяется. Апогеем таковой отмены стала череда европейских революций и, прежде всего главная из них, «Великая» Французская.

Революция, этот чудовищный монстр, пожирает своих детей батальонами, полками, дивизиями, армиями. Торжествующие в ней новые «царь не от мiра сего» и «Иов» (Дон Кихот и Фауст) дают идеал бесплодия, без-отечества, слабо прикрытого флёром quasi-романтических и трагикомических (у каждого героя на свой лад), из-литературных беснований. (Дон Кихот вдохновляется на «подвиги» через чтение «волшебных» романов, Фауст добивается Мефистофеля посредством книг «магических».)

Именно в эту, взнузданную чудовищем «прогресса» Европу было прорублено знаменитое наше «окно» – умышленнейший из городов русских, имперский Санкт-Петербург. Город-фантазия, город-«литература», отменщик и отрицатель Москвы как «Третьего Рима», а с ним, с «Римом», и всей как она есть «священной истории». Город-мощь, город-дерзновение «надчеловеческой» воли, подлинным символом которого прямее будет поставить не «вздыбленную Русь», но теургически покорённое чудо, локально низведённые на землю (и по-чиновничьи «управляемые» Синодом) Небеса.

Град конечного и обманного Фаустова «подвига».

***

Известно, Пётр Великий (притягательная для Достоевского фигура царя-«нигилиста») остался, по итогу свершений своих, окончателем рода Романовых. Изданный им «Устав о наследии престола» позволял игнорировать права по рождению при выборе наследника. Мужская линия Романовых пресеклась на Петре Втором. «Дщерь Петрова», лейб-кампанская, пресуевернейшая императрица Елизавета вынуждена была искать наследников Российскому престолу через «окно». (Это как живой жизни искать на погосте; вовсе не пустословно представление Ивана Карамазова о Европе, как о «кладбище».) Нашла-то Елизавета нашла, да, похоже, не знала, куда от находки своей бежать (я о бесславно успевшем гольштинце Петре Третьем).

Основательница новой (лишь «по псевдониму» Романовской) династии, София Августа Фредерика фон Анхальт-Цербст-Дорнбургская, ставшая известной под именем Екатерины Алексеевны (она же Великая и Мать Отечества), зачитывалась Сервантовым творением. Бабьим каким-то, чуть не звериным чутьём и почти гениальной догадкою царственная Немка отдала предпочтение не главному герою, «бестелесно»-самозванному «дону»*, но «плотскому» мужику – Санхо Пансе: выписывала себе, на четвертные листы плохой бумаги русской выделки (на черновом привычно экономила)**, «народные» – комические и мудрые – изречения женатого и небездетного «кандидата в графы».

По-кихотовски чудесно обретшая одно из великих царств мiра сего бесприданница Екатерина (которой ещё в отрочестве были «волшебно» предсказаны «три короны») и посмеивалась наверняка, и, верно, хмурилась, прочитывая в Тейльсовом переводе (1769 год) «мужицкие» откровения Пансы: «... если бы я был король по какому-нибудь чуду из тех, которые вы производить умеете, то и Анна толстомясая наша скотница была бы по крайней мере королева, а дети наши королевичи? <...> скажу, что короны, хотя бы с неба валились, то бы ни одна не пришла хозяйке моей по голове: правду матку сказать, она трёх денег не стоит, как же ей быть королевой?»***

И в это же самое время сын Екатерины, Павел, которого сравнивали то с Гамлетом, то с Дон Кихотом (никак не с лакеем-оруженосцем Пансой), желая короны и царства, бредил «рыцарством», мистически грезил «романтикой жертвенного подвига», взахлёб и до слезы из набрякших исступлением глаз вчитывался в «смешной» роман чудесного испанца...

Он – Павел Петрович... Романов! Екатерина, не посмевшая в своё время стать «мадам Орловой», и сама умышленно бросала тень на происхождение сына, и позволяла бахвалиться «отцовством» гамбургскому сидельцу Салтыкову, как бы силясь тем самым оборвать «заклятие рода», преодолеть его****. Санкт-Петербургский двор и самый город, а с городом европейские столицы и германские родовые замки полнились слухом о грядущем «со дня на день» лишении Павла титула Наследника (а с титулом и родовых прав) и передачей такового «духовно близкому» бабушке внуку Александру...

Первый из русских родов, первая семья России, внутренне почти без остатка червём раздора изничтоженная, не то что – искусной стилизацией – руинировалась*****, а прямо рушилась, уступая место «надутому из окна» фантому. Тёмная это, долгая и смутная история, в которой над «правом крови» поставлялось «право воли», преимущество воспитания и «духа», великое и дерзновенное устремление в Никуда и в Ничто...

***

Насколько значимы (слабейшее из возможных в этом месте слов) для России XVIII-XIX веков понятия рода и семьи как отечества человеку века XXI (условно – русскому человеку) принять в сознание и в душу и в сердце ой как непросто.

Чуть не вся русская литература «Золотого века» (вослед, прежде всего, французской) исполнена попыток осмысления проблемы «отечество-сыновство»; довольно упомянуть Пушкина со «Скупым рыцарем», Гончарова с «Обломовым», «Детство. Отрочество. Юность» Льва Толстого, его же «Войну и мiр», Тургенева с «Отцы и дети», «Идиота» и «Бесов» Достоевского******...

В «Братьях Карамазовых» Достоевский шагнул дальше, выставил на авансцену, вместо «отечества-сыновства» иную, неиерархически, плоскостно устроенную субстанцию – фратернитешку «братства»; в неё тут же вцепились, вгрызлись, потащили шматьём и кусочком всяк по своим гнилым болотцам – философы, филологи, «пророки и пророчицы», "вожди и учители". Заголосили на тысячу ладов, заахали, впёрли в «науку», в воспитание, в образование и в быт, с верху и до низу всё этой бельмясой и безмясой субстанцией простодушно и подло изгадив. Понадеявшись, что «братство» без «отечества» само себя, точно барон Мюнгхаузен (да ещё вместе с клячей-родиной-лошадью) из трясины-то вытащит... Жизнь (и Небеса в ней) отвечали: накося выкуси, дурачьё!

Будет вам не фантастический забавник немец-барон, а реальный руссише мужик Достоевского, бесстыдно-безжалостно, смертным боем хлещущий обессилевшую клячу («брата меньшего») кнутом, да по волглым её, да по младенчески-небесным очам...

Начав с обобществления жöн, да напоровшись на бездну тупика, вслушались – сообразили, удовлетворились полуобобществлением детей и «быта», установлением рабочих «династий», поволокли на самые верха башни «семьи народов» портрет «Отца» этих самых, интернационалистски заряженных, то есть «отмирающих» народов: внизу, дескать, «братство», наверху «отец», сего довольно, теперь и «навеки» налицо «полнота»; тут – «равно», плоско, там – пуп и штырь-стержень великой, ужасающей и восхищающей волевой своей мощью чорной и чернейшей дыры.

А про род забыли. И забывали, пока верхнепартийное «братство» на кукурузных да малоземельных симулякрах не обделалось. Пока Айтматов в «Буранном полустанке» по-степному наивно-предсмертно не взвыл, вдогонку Замятинскому «Мы»:

- М(анкурт)ы-ы-ы!..

Закон рода: без рода ни семья, ни отечество-сыновство, ни братство быть не могут. Человечество перестаёт. Иссякает в себе.

***

Достоевский увёл-сконцентрировал действие «первого рассказа» «Братьев Карамазовых» в тухлый, бессобытийный, post-гоголевский уездный городишко, снабдив его обличающей вывеской-указателем: Скотопригоньевск. Древностью дышит это имечко: родо-племенная, кочевая «вольность», но и жирный тук жертвоприношений, облаки копоти и дыма, восходящие к вершине Вавилонского зиккурата, к чуткому обонянию капризных и гневливых, без меры прожорливых идолов. Жрущих всё, но лакомствующих на крови младенцев.

Три центра власти и борьбы за власть определены в этом городке: дом негодного отца, суд негодных отцов, подгородный монастырь негодной, прегрешной братии, собравшейся во имя Отца. Но в тени на попытке сговора, но в темноте предубийственных решений, но во мраке сыновьего приговора нарисовался Достоевскому трактир «Столичный город», где ищется «братство», где вершится суд над судом отцов, над судом Отца, над всем, в двусветной его полноте, мiром.

Это и не трактир, но большее, это и не Россия, но «ширшее», и валтасарово горит вывеска его: «Столичный город» (из словаря: «На офеньском языке “Кана Галилейская” – трактир»); здесь все, три числом, Рима – Первый, Второй и Третий, а с ними – Четвёртый, которому «не бывать», но в котором вдруг и вопреки собрался решать «мировые вопросы» Теневой кабинет мiрового правительства, в составе коего брат Иван und брат Алёша, с повесткой «о переделке всего человечества по новому штату» (213; 14).

Они, видимо, спорят, но о чём бы они ни спорили, как бы ни расходились в полярностях суждений, оба в своих приговорах сами приговорены: «один же черт выйдет, <...> только с другого конца» (213; 14). Им обоим, как «вождям и учителям нашим», нужна армия, нужны бойцы, необходимо «передовое мясо», и где его искать, как не в Скотопригоньевске?

Иван не боец, у него и армия скудна, в ней один не-гусарик Смердяков; Иван утешает себя: «Сперва будут такие, а за ними получше» (122; 14). Зато Алёша становится «твёрдым бойцом», и у него уже дюжина боевых мальчишек, которых нужно ещё воспитать, но которые уже соединены кровью-смертью затравленного ими сотоварища, Илюши Снегирёва. (Господа Нечаев с Верховенским обзавидовались бы.)

Первые жертвы принесены: негодный отец (и отцы, в числе коих старик слуга Григорий, штабс-капитан Снегирёв и старец Зосима), негодные братья (Митя, Смердяков, Илюша)...

Ведь оно верно понято: в борьбе не на жизнь, а на смерть с отечеством нужна боеспособная, сплочённая, повязанная на крови, готовая на любые подвиги армия братьев, ровно и плоско розлитая по мiру, как разливался «Бог» у «народно» бредящего графа Льва Толстого в «Войне и мiре», а с ним и у хлыстов-скопцов, опаснейших русских «отцов» без «отечества», как рода.

***

Алёша восклицает, обращаясь к штабс-капитану Снегирёву: «... все должны быть врагами друг другу на свете! Но ведь есть же и на свете братья... У вас благородная душа... вы должны это понять, должны!..» [Выделил. - Л.] (190; 14).

В «Убийце в рясе» выведено было: братство как невозможность насилия одного брата над другим, необходимо являющееся конститутивным для истинно положительного героя в романе «о братстве», претерпевает самую отчаянную катастрофу. Из понятия «братство» априорно исключон закон сильного, в этом смысле всякий из братьев без-силен (см., например, игрословие Мити на «силене Марсии»), а братство есть, среди прочего и прежде всего, добровольно свободное равенство братьев пред Единым Безгрешным, пред Высшим, но не насильственное подчинение одному (или немногим) из со-братий своих.

Но это в обществе-братстве, которое «уже» Церковь (и «уже» без иерархии), а в обществе-государстве? В обществе, которое формой бытия своего, до-Судного, избрало государство как монархию, как воплощение принципа иерархии, т. е. главенства рода, оставив Церкви «подгородный монастырь», ничем, кроме «последнего старца», не знаменитый?..

***

Царский род, предстоявший появлению Романовых на престоле, дал, на гибели своей, явление страшнейшее – череду «антихристов», самозванцев, лже-сыновей из лже-отечества, Лжедмитриев. Началась Русская Смута. Русь стояла на краю бездны и буквально чудом была, в закрайностях, удержана. Коренные русские роды скопом присягали на верность молодцу-«названнику». XVIII век дал рецидив «безродности» – Пугачёвщину, явившую, по факту, народный отзыв на «безродность» новой династии.

«Я воронёнок, а ворон ещё летает».

Легендарные слова предсмертного «Петра Фёдоровича», одного из множества подобных в ту славную и смутную, авантюрную и мистическую эпоху. Факт: по распространённой у скопцов легенде, открытой архимандритом Досифеем в 1834 году, под именем основателя скопчества Кондратия Селиванова скрывался (будто бы) наследник престола Пётр Фёдорович, племянник Императрицы Елизаветы Петровны. В 1872 году эту историю поднял П.И. Мельников на страницах «Чтений в Императорском обществе истории и древностей Российских». Селиванов около 20 лет прожил в Петербурге, обласканный великосветской публикой, имея известное влияние на  царя-мистика Александра I, расширяя проповедью ряды своих последователей – «мистических кастратов».

Скопчество – совершенный отказ от рода, абсолют без-родья, основалось во дворцах родовой знати, было принято и обласкано, уютствовало по соседству с Михайловским замком, где вертелись в радениях родовитые и чиновные хлысты Татариновской «коммуны»...

***

Русская литература «Золотого века», предстоявшая появлению «Братьев Карамазовых», дала, кроме названных примеров постановки проблемы «отечества и сыновства», «рода», иное и любопытнейшее, именно – бастарда Александра Герцена, подловившего случай ударить из своего лондонского «Колокола», что называется, «по штабам»:

«Начало 1750-х годов содержит в себе главную интригу Записок Екатерины II <...> – обстоятельства рождения цесаревича Павла Петровича, будущего императора Павла I. <...> именно этот скандально-политический элемент был основной причиной засекречивания мемуаров Екатерины и, в то же время, он сделал это произведение притягательным для всех желающих раскрыть “тайны самодержавия”. Как только Герцену удалось заполучить список мемуаров (последнего варианта), и они появились в печати, практически всё их содержание было сведено к этой теме. Автор краткого предисловия к Запискам, помещённого в лондонском издании, писал: “В самом деле, вся преемственность царского рода разрушается. Не только происхождение его от Романовых опровергнуто, но даже связь с Голштинской династией, о которой запрещалось у нас преподавать в гимназиях, - прерывается сыном”. С тех пор за мемуарами Екатерины закрепилась слава компрометирующего династию Романовых документа, в котором императрица “признаётся” в том, что её сын Павел был рождён от С.В. Салтыкова» [Выделил. - Л.]*******.

Герцен прекрасно сознаёт, что делает: революция для него есть «подлинное, братское христианство», и под этой, анти-Христовой личиной, он рушит главное – род; Герцен не плоше позднейших исследователей понимает, что полусамозванная начальница новой династии, выставляя в «Записках» грешок адюльтера, «хотела показать (тем самым), на сколь зыбкую почву вступает Павел Петрович, желая обосновать свою власть принципом кровного родства», что она, посмертно, пытается «предостеречь своего наследника от “феодальных” фантазий».

Павел не внял увещанию «Матери Отечества». Будучи плохоньким Дон Кихотом (и столь же плохоньким феодалом), Павел, кажется, понял, что он не может быть «сыном матери», но должен быть продолжателем рода, восходящего к великому прадеду, к роду в нём. И Павел был убит – старшим сыном своим, Александром, руками «екатерининских орлов».

Однако, минет полустолетие, и младший из сыновей Павла, Император  Николай I, скажет «вдруг» – по поводу вскрытого заговора «петрашевцев» (и Достоевского): «Это дело отцов семейств следить за внутренним порядком, тем более что это дело их касается и должно их интересовать столько же, сколько и меня»******** [Выделил. - Л.].

И здесь, как бы сам собою, вызрел к постановке вопрос: «смердяковщина» – как явление, в главной, может быть, из содержательных частей своих, не безродность ли она, сознательная, революсьонная, бунтовщицкая, самозванная, антихристова?..

Или – повернуть самую малость инаково: не есть ли «смердяковщина» – суть извечный поиск человечеством обителей хилиастического царства-братства, установления «нового рода», где все Санхо Пансы возведены во дворянство и титулованы «графами», и не упустят, по лукавству своему, случая торгануть с выгодою дарованными им «подданными», случайно оставшимися за пределами «Золотого века» и «Нового Иерусалима» недочеловеками-неграми*********?

Ну, - для второго подхода к теме, кажется, довольно.

* О том, что Кихот, который не то Кихада, не то Кесада или Кехана, и как бы вообще Бог весть кто по имени, вовсе не «дон»: «Идальго – человек благородного происхождения, принадлежащий к нетитулованному дворянству и обладавший рядом привилегий, главная из которых – освобождение от уплаты налогов. Наиболее состоятельная часть идальгии составляла особый социальный слой – кабальерию: кабальеро – в отличие от простого идальго – имел право ставить перед своим именем приставку “дон”. Наиболее бедная часть идальгии, вынужденная идти в услужение к кабальеро или же к титулованным аристократам <...>, относилась к разряду “эскудерии” (от “эскудеро” – “оруженосец”). Срединное положение между кабальерией и эскудерией занимала мелкая поместная идальгия, к которой принадлежал и герой Сервантеса» [Выделил. - Л.]. - С.И. Пискунова. Примечания // Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. М., Наука. 2003. Т. I. С. 664.

** О черновиках Екатерины Секунды: «Бумага русского производства, фабрики Афанасия Гончарова имеет буквенное обозначение “АГ” и вензель небольшого размера, характерный для этого производителя именно в 1750-е гг. (в начале 60-х вензель стал крупнее), а также с литерами “АГБ” и “АГ” и филигранью типа “Pro Patria”. <...> “Отдельные листы – <...> большого формата и 4 в четвертку; бумага такого же низкого качества и по большей части с теми же клеймами <...>”». - М.А. Крючкова. Мемуары Екатерины II и их время. М., 2009. С. 292-293.

*** Цит. по: В.Е. Багно. «Дон Кихот» как явление литературной жизни России // Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. М., Наука. 2003. Т. I. С. 625.

**** См., например: «Последние Записки императрицы посвящены ею сыну Павлу Петровичу. В куракинском списке их сопровождал “adresse”: “Его императорскому высочеству, цесаревичу и великому князю Павлу Петровичу, любезному сыну моему”. Эту надпись А.Б. Куракин прочёл на обложке поздних мемуаров, которая потом была утрачена. История любовных похождений Салтыкова при малом дворе, которую Екатерина не сочла нужным убрать из этих Записок, выполняет в них “воспитательную” роль. Тем самым императрица пыталась предостеречь своего наследника от “феодальных” фантазий и раздувания культа отца, к которым он уже обнаружил склонность. Она преднамеренно напустила тумана в рассказ о времени, предшествовавшем его рождению, и организовала там столпотворение претендентов <...>. Она хотела показать, на сколь зыбкую почву вступает Павел Петрович, желая обосновать свою власть принципом кровного родства» [Выделил. - Л.]. - М.А. Крючкова. Мемуары Екатерины II и их время. М., 2009. С. 203-204.

***** В моде того времени было устройство парковых «руин». См., например, «Башня-руина» в Царском селе.

****** См., например, в Комментариях ПСС Достоевского: «Исторической эпопее Толстого Достоевский в «Житии великого грешника» намеревался противопоставить эпопею внутренней борьбы и духовных исканий современного русского человека, а излюбленному толстовскому герою, молодому человеку из среды “русского родового дворянства” с “законченными формами чести и долга”, - члена случайного семейства, одного из представителей того беспорядкаи хаоса”, в котором, по диагнозу Достоевского, пребывала жизнь огромного большинства уголков русской действительности» [Выделил. - Л.] (509; 9).

******* М.А. Крючкова. Мемуары Екатерины II и их время. М., 2009. С. 141-142.

******** Барон Модест Корф. Записки. М., 2000. С. 465.

********* «... он [Санхо Панса. - Л.] нисколько не сомневался, что Дон Кихот женится на принцессе и сделается по меньшей мере королем Мирмикона. Огорчало его только то, что царство это расположено в стране негров и что все его вассалы будут чернокожими; впрочем, и тут его воображение подсказало ему выход. “Что за беда, - рассуждал он сам с собой, - что мои вассалы будут неграми? Уж будто так трудно погрузить их на корабли и отвезти в Испанию? Там я смогу их продать, мне заплатят наличными, а на вырученные денежки я приобрету себе какой-нибудь титул или должность и безбедно доживу свой век. У меня уж хватит сметки и сноровки, чтобы не проспать такой случай: ведь продать каких-нибудь тридцать или десять тысяч вассалов – это плевое дело; ей-Богу, я их мигом сбуду с рук, больших с маленькими, и пускай себе они негры – а я их сделаю беленькими и желтенькими. Не на такого дурака напали!”» (214, I).



(18 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:November 18th, 2012 02:31 pm (UTC)
(Link)
Так и есть, наверное. Род - это "естественно", это как бы дано Свыше, в отличие от всяких "братств". И у Сервантеса, и у Достоевского - а "когда они стали преступны, то изобрели справедливость и предписали себе целые кодексы, чтоб сохранить ее, а для обеспечения кодексов поставили гильотину"... как-то так.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2012 03:00 pm (UTC)
(Link)
Как-то. Но и здесь не вся "смердяковщина".
[User Picture]
From:znichk_a
Date:November 18th, 2012 04:41 pm (UTC)
(Link)
Здесь не вся "смердяковщина", и в этом-то вся интрига, "для второго подхода к теме, кажется, довольно")
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:November 18th, 2012 03:19 pm (UTC)
(Link)
хм.., надо перечитать роман, не то, как есть - попаду пальцем в небо. Просто удивила фраза:«смердяковщина» – как явление, в главной, может быть, из содержательных частей своих, не безродность ли она, сознательная, революсьонная, бунтовщицкая, самозванная, антихристова(с).
*Безродность сознательная* - навскидку не помню, чтобы избранный на сей раз герой отрекался от рода своего. От него - отрекались, но, чтобы он.. Напомните,если не сложно, когда и в чем?
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2012 04:09 pm (UTC)
(Link)
Действительно - парадоксовдруг. )
Все братья Карамазовы отрекаются рода своего, злоумышляя на "поросёнка"-папеньку убивством. Все четверо.
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:November 18th, 2012 05:24 pm (UTC)
(Link)
прицепляя к слову суффикс плана -щин, мы, тем самым, подразумеваем что-то большее, нежли единичный случай. Что-то большее, схожее своими истоками, действиями, направлениями. В истории данного семейства, может быть, и отрекаются - трое. Четвертый...четвертый,не, не думаю, напротив, пищит да лезет, мол, возьмите меня, я - свой. Обобщать вышеизложенное на -щин, иль - изм, то бишь находить схожее литературных персонажей с не -литературными явлениями, схожее в истоках, действиях, направлениях, наверно, нет - чересчур специфически выписан папенька, слишком гротескно, обобщения плана *отцы и дети* быть не может. Мне так кажется.
Некстати - отказ от рода, сознательный отказ не значит, совсем не значит, равно уничтожению его - это я Вам, как Иван-родства не помнящий говорю, впрочем, это к делу не относится, так, пара слов по ходу.
Ответ на сегодня, является ли смердяковщина явлением сознательной безродности - нет, не является.Это было бы слишком очевидно, да и оправдано, чего уж.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2012 06:30 pm (UTC)
(Link)
"Я свой", значит - отрекшийся от сыновства во братство (чтоб предсмертно и от братства отречься - в смерть).
"Роман о случайном семействе" - так "анонсировал" Достоевский "Братьев". О семействе как о явлении русской действительности. Больше того, он объявлял о желании написать своих "Отцов и детей", и наполовину исполнил желание, в "Братьях". Это факты.
Есть факты-анахронизмы (по отношению к Достоевскому), когда сыновья отрекались от отцов, именно в эпоху революции, обнуляя тем самым род во имя "братства людей"; эти факты дали явление массовое, характерное.
Замечу - сознательно отрекались, идейно. Отрекшись, тем самым убивали, сплошь и рядом. "Революция есть отцеубийство" - не мной сказано. Об "антихристианском характере революции" тоже не я сказал.
Всё это и есть ничто иное, как отказ от рода. Сознательный и убийственный.
Отчего ж это не "смердяковщина"? Оттого, что Смердяков не убивал? Но и Бакунин, кажется, не убивал, (но) Бакунина при жизни, знакомцы его, обзывали скопцом. Достоевский знал этот "анекдот".
Впрочем, о том, что есть "смердяковщина сегодня", я попробую порассуждать, именно к этому и веду.
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:November 18th, 2012 06:52 pm (UTC)
(Link)
Да не отказывался он от отца - пристал к тому, кто принял. Этого рода принял. Хоть кто-то. Роман о случайном семействе? Да, верно, так, хотя, в отличии от других *Отцов и детей" никто не пожелает узнать себя, свою семью в *Братьях*. На самом деле - все слишком гротескно, и уйма лазеек избежать сравнения, а, значит, задуматься.
О революции ничего не стану говорить, революция не щадит ни отцов, ни детей, и уничтожение рода, как не печально, лишь побочное для революции.
Насчет отказа от рода - сиречь антихристианство...Ученики пошли за Христом, оставив собственные дома, собственные жизни, собственный род, не?

...не с строку: хороший Вы человек. Очень хороший - читаете весь мой бред, отвечаете, пытаетесь объяснить, втолковать в глупую голову. Вы - мне. Спасибо Вам за это, правда - спасибо.
я помолчу, ладно..

[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2012 06:58 pm (UTC)

Я-то хороший? :)

(Link)
Фёдор Палыч Ивану о Смердякове: - Видишь, я вот знаю, что он и меня терпеть не может, равно как и всех..." (122; 14).
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:November 18th, 2012 07:11 pm (UTC)

Re: Я-то хороший? :)

(Link)
)и что?
Я так считаю. Я.
Засим, откланиваюсь)
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:November 18th, 2012 07:44 pm (UTC)
(Link)
Вторая часть завлекательнее первой. :)
По-настоящему интересно.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2012 07:56 pm (UTC)
(Link)
Ихъ бинъ старался. Сдуру.
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:November 19th, 2012 07:06 am (UTC)
(Link)
Сдуру не сдуру, а подумать есть о чём.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 19th, 2012 07:12 am (UTC)
(Link)
Есть. Кстати, а Вы перечитали Сервантова Дона Набедренника, этого "Христа на мельничном кресте"? А в Авельянеду не заглядывали?
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:November 19th, 2012 07:36 am (UTC)
(Link)
Из-за дел всяких и чтения иного рода пришлось Сервантеса отложить на время. Недели две назад принесла книги на работу, положив прочитывать не менее главы в день. :) Так что всё продолжается, и продолжается. Про Авельянеду помню.
А дома за "Бесы" взялась.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 19th, 2012 07:47 am (UTC)
(Link)
"Бесы" и "Дон Кихот" - что может быть гармоничней, в паре!
[User Picture]
From:shebarina
Date:November 23rd, 2012 08:36 am (UTC)

русское

(Link)
вдохновляете
[User Picture]
From:likushin
Date:November 23rd, 2012 09:19 am (UTC)

Re: русское

(Link)
Вопрос: на что.

> Go to Top
LiveJournal.com