?

Log in

No account? Create an account
ВеТОШЬ на ФЕТиШ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

October 26th, 2011


Previous Entry Share Next Entry
08:54 pm - ВеТОШЬ на ФЕТиШ
И, когда настал конец,
Он нашел весьма банальной
Смерть души своей печальной.
А.Блок
Ёмкости различаются не столько видом,
сколько вменяемой им ёмкостью.
Закон Ликушина «О мехах»
 
Прочитываю намедни в книжке издания далёкого 1990 года: «Литература, следуя темпам времени, вынуждена увеличивать емкость письма. В наше время, как однажды справедливо заметил Л.М. Леонов, людям уже трудно читать Вальтера Скотта и даже Диккенса. В будущем же можно ожидать, людям будет трудно читать наших современных писателей, и можно, например, предположить, что 90 томов сочинений Льва Толстого когда-нибудь будут представлены всего несколькими томами, включающими, главным образом, его гениальные идеи и мысли»1 [Выделил. - Л.].
Девяностый год... На русском дворе дымно догорает едва начатое тыщелетье бренда «Советский Союз». Небеса над шестой частью земной суши набрякли великой катастрофой. Но и освобождением. Освобождением от издохшей и разлагающейся догмы. Разлагающейся тем быстрее, чем злее и пространней (а не «ёмче»), и, главное, безответней («сверху») писания наёмных и самодеятельных журналистов. Зашевелилась, точно камни в желчном пузыре, классическая формула: «низы не хотят, верхи не могут», или – изнаночно: «низы не могут, верхи не хотят»; от перемены мест «слагаемых» ничего на выходе не меняется. На выходе – полоумное упоение новейших Сатурналий: доблестные граждане Третьего (по филофейному счёту) Рима переоделись-перелицевались в варваров, взяли штурмом собственный город и принялись его разграблять и рушить – «до основанья, а затем...»
Орудия разрушения не нуждаются в видовом разнообразии, скупец История отпускает их человечеству ровно столько, сколько осталось в реквизиторской от постановки предыдущего спектакля-трагедии: в экономике – криминальные и полулегальные хищения, болванки-зародыши «схем» грядущего Великого Распила; в «общественно-надстроечной», оседлавшей базис мансарде-курятничке – слово непечатное (по прежней, полуиспуганной памяти всё ещё «кухóнное»), а с ним и вполне себе вольно печатаемое, как бы освящонное законом. Пресса в махровом цвету, книгоиздательский бум набирает, казалось, необратимые обороты. Скупают (сметают с прилавков) и прочитывают всё подряд, без разбору. Все или почти все из незадействованных в блуде словосмешения бросили работу и пошли читать. При дичайшем дефиците на алкоголь – запоем!
(Нынче, вот – прочитываю, что сотня тысяч «просвещöннейших» на весь мир британцев сбежалась «позырить» на спецьяльно выставленное напоказ свадебное платье очередной из своих любимиц-принцесс; по моему размышлению, явление того же порядка: фетишистская истерия; ведь «воздух свободы» 80-х – 90-х годов ХХ века у нас был, - беру нарочито грубо, - именно что «воздухом неглижа», «воздухом нижнего белья», «воздухом вуайерства», воздухом своего рода «интеллектуальной порнухи», с садо-мазохистским смакованием наготы не только отдельно взятых «голых королей», но и целых «королевств».)
И вряд ли кто из самопросвещающихся, за исключением редкой горстки «избранных», добрался до сути высказанного в скучноватой книжке (тираж 25.000 экз.) с почти уже «коммерческим» заголовком: «Афористика» (ведь все хотят говорить «афоризмами», как Жванецкий); вряд ли кому в «массе» взбрело задуматься над «специфически местечковым, отраслевым», даже так – «академическим» прогнозом (один из авторов – член-корреспондент Академии наук). Повторю, выборкой из цитации: «... людям уже трудно читать Вальтера Скотта и даже Диккенса. В будущем же можно ожидать, людям будет трудно читать наших современных писателей»... «Литература, следуя темпам времени, вынуждена увеличивать емкость письма»...  
 
***
Литература, как видно из посылаемого текста, строго и чотко разделена на три временные «секции»: литература прошлого, обречонная на забвение масс, и в ту же меру маргинализуемая, она уже испепелена катастрофической вспышкой (в ту пору все дожовывали испуг от вот-вотнего ядерного катаклизма); литература современная (авторам 90-го года), поставленная перед приспособленческим, социал-даврвинистским разбором на «ёмких» и «не-ёмких», «чистых» и «не-чистых», «мёртвых и живых»; и литература будущего, пока грезящаяся, но несомненно уже и «наконец-то» вполне себе «ёмкая», настолько, например, насколько ёмким можно представить обрезанный до «гениальных идей и мыслей» 90-томник полного собрания сочинений Яснополянского графа. Лишь самую малость утрируя: Толстой, ошагрененный до эстрадно афористичного, упоминавшегося Жванецкого. Во мне, при этой картинке, - ужасновение именно апокалиптическое: Толстой, и – «глубокомысленный» лубок, комикс, но с портфелем, литератор, но – на час. Но – с гонором и с гонораром.
Таков, отчеркну – научный анализ сложившейся к 90-му году прошлого века тенденции, такова оценка данностей, таков прогноз на теперь уже сбывшееся, «наше», «текущее», начало третьего тыщелетия. Прогноз на нас, на людей тогдашнего «далёкого» и «фантастического» будущего. «Фантастического» потому уже, что авторы «Афористики» мыслили категориями «коммунизма с человечьим лицом», поминали, по случаю и нужде, Ленина, Маркса, Энгельса; представить нашествие «дикого капитализма» и, главное, победу его в этой стране, авторы, по моему убеждению, были просто не в состоянии. Подскажу крепко калькуляторизованным нелюбителям арифметики: высказан он был «всего-навсего» 22 года назад.
Что ж мы имеем, то есть – сбылся ли прогноз, свершилось ли пророчество? Напомню: Антон Чехов некогда сочинил шкодную легенду о «пищащих» устрицах. С тех пор они, устрицы, усердно, то там, то сям, «пищат», и презвонко. Одна подруга, в очередной раз возвратившись из Парижа, где ей удалось шарово просидеть с друзьями целую ночь за устрицами на льду, уверяла меня, на полном серьёзе, в существовании «пищащего» феномена (а ведь сама большая любительница Чехова). Впрочем...
Приступлю с «литературы прошлого», со «Скоттов-Диккенсов», с классиков «Золотого Века» величайшей из иллюзий штукарской нашей «цивилизации». Что вижу я, мелкий шесткосиделец-словесник, через всепроникающую и чуть не всеобъемлющую тырнетную призму (в 90-м даже в смелых мечтах не существовавшую)?
Факт: нынешним людям, особенно молодым из них, действительно «трудно читать Вальтера Скотта и даже (sic!) Диккенса», трудно читать Толстого, Достоевского, Чехова, Лескова, Ремизова и, «уж тем более», Пушкина и Лермонтова, Белого и Шестова, Шмелёва и Горького... Бальзак, Гюго, Гёте, Байрон, Дант... Я вас умоляю! Жалобы на такого рода затруднения я, время от времени, встречаю не где-нибудь, а в своей, «жужжальной», как бы высоколобой «ленте друзей» (в юной её части), даже в улицу и в аудиторию выходить не надо, за «репрезентативными ответами».
И однако, есть ли в этом признаке, в этой примете и впрямь нечто апокалиптическое, концесветное, или, таки, нет?
 
***
Сократ в своё, далекое от нас, «фантастическое» в нашем восприятии время, преехиднейше посмеивался над своими согражданами, «древними» греками-афинянами, «отцами» демократии, что те доверяют свою судьбу «бобам» (не путать с богами), а не разуму (имея в виду бытовавший тогда механизм голосования при выборе «вождей нации», лучших людей, правителей и учителей народа). Что сделал этот, весьма даже пишущий-читающий народ с Сократом, общеизвестно. Убить гения так же легко, как рядового дурака: в смерти все равны. Но насколько проще и, главное, неподсудней убить гения давно отжившего, талант, отзвучавший отпущенное ему Богом, оставшийся в виде того или иного количества слов и строк... Делов-то! Объяви, что писания «героя вчерашних дней» устарели, что они чрезмерно «пространны», «не-ёмки», читать и воспринимать их до невозможного «трудно». Объяви громко, во всеуслышанье, пусти агентов по рядам, с шепотком, повесь баннер над сценой, поставь учителем-словесником в ликей паклей набитую какую-нибудь сволодуру...
Проще говоря, - брось свиные бобы в массу, что, «по-древнегречески», то же, что «беленой обкормить». Но: даёт ли масса (читающая) залог жизнетворности литературы; прослеживается ли причинно-следственная зависимость «количества» от «качества», и, соответственно, «качества» от «количества»?
Нас недавно ещё учили: «покупатель голосует рублём (долларом, евро, юанем и проч.)»; так, вроде, логично, законно, демократично, справедливо, «рыночно». В этом смысле покупатель литературы ничем не отличается от покупателя тех же бобов, пускай они и трижды поросячьи: явился на базар, тряхнул мошной: «Взвесьте!», а тебе – с доверительной интонацией – в ответ: «Все берут беленькое, чоренькое не в моде; в наше время, знаете, всё устаревает так быстро, что и глазом не успеваем сморгнуть: сгнило, а выбросить жаль».
 И тут вопрос вопросов: доверяешь ли ты, имярек, рыночному торговцу, этой бабе со свистком, которой даже «влыдка полумира» Наполеон смертно боялся? Или: каковы были прижизненные тиражи Пушкина, Лермонтова, Гоголя... Столь ли широка была их «читательская аудитория», как широка (была) возлюбленная гениями Русь?
Напомню: счёт завсегдатаям литературных кружков и салонов (по преимуществу столичных) вёлся на десятки персон, много на сотни. В 1830 г. в России была только одна публичная библиотека в провинции – в Одессе. Ценителей высокого, художественного слова – раз, два, и обчёлся. Да, конечно, прогресс торжествовал, и в «1856 г. в России <...> было 49 библиотек, открытых для пользования населения. Поскольку число абонентов библиотек было тогда невелико (не более 200 – 300 на библиотеку), можно считать, что по стране оно не превышало 10 – 15 тыс. человек. В 1864 г. <...> в России было уже 136 публичных библиотек и “библиотек для чтения”. <...> К 1894 г. число библиотек выросло до 792 (в том числе 96 “народных”), не считая пришкольных библиотек для народа, число которых превышало 3 тыс. В 1910 г. в городские библиотеки России было записано, по неполным данным, приблизительно 1,5 млн читателей (с учетом библиотек-читален общее число составит 2,6 млн). Поскольку численность городского населения России была равна в 1913 г. 23,3 млн человек, то охват библиотечным обслуживанием составлял, таким образом, немногим более 11%. Cельскими библиотеками в 1909-1911 гг. пользовались 2,9% всего сельского населения, то есть примерно 3 млн человек»2.
Итого: два-три миллиона читателей, из которых не более, наверное, десятой части – читатели «настоящие», требующие «серьёзной» литературы.
Но: «Интересен такой факт. М.П. Погодин, находясь в Нижнем Новгороде в 1841 г., посетил библиотеку гимназии. Библиотекарь (кстати, он был учителем словесности) объяснил, что книги не выдают гимназистам с целью “их сохранности”»3.
Или: «За последнее пятнадцатилетие XIX в. общий тираж книг, изданных на русском языке, возрос <...> с 18,5 млн экз. в 1887 г. до 56,3 млн экз. в 1901 г. <...> Если в 1868 г. в России было 568 книготорговых заведений, то <...> в 1893 г. – 1725»4.
Или: «… среди сельских жителей грамотные во второй половине 1860-х гг. составляли примерно 5%, среди горожан в первой половине 1870-х гг. – более одной трети. Поскольку на долю сельского населения приходилось девять десятых общей его численности, то можно считать, что в конце 1860-х – начале 1870-х гг. было грамотно примерно 8% населения страны (то есть порядка 10 млн человек). Однако на практике к книгам обращалась существенно меньшая часть населения. <...> В целом <...> читательская аудитория страны к началу 1860-х гг. не превышала 1 млн человек»5.
Или: «К началу 1860-х гг. в России <...> было примерно 20 тыс. людей с высшим образованием. Следует учесть также студентов университетов (немногим более 5 тыс. в 1861 г.), а также женщин, нередко получавших хорошее домашнее образование, какую-то часть выпускников гимназий <...> В целом <...> группа (“серьезно образованные”) включала <...> не более 30-40 тыс. человек. Гораздо труднее определить численность других групп. По нашим подсчетам, примерно 100 тыс. человек имели в эти годы среднее образование (или, по крайней мере, учились ранее в среднем учебном заведении), кроме того, 26,8 тыс. человек учились в это время в гимназиях и прогимназиях (данные 1865 г.). если учесть также лиц, получивших домашнее образование, много читавших самоучек и т.д., то численность <...> группы можно оценить в 200-250 тыс. человек»6.
Но: «Лишь опираясь на косвенные данные, и прежде всего сведения о тиражах лубочных и т.п. изданий, распространявшихся исключительно среди подобных читателей, можно предположить, что число их достигало 400-500 тыс (в том числе 100-200 тыс. на селе)»7.
Лубок царит в полуграмотной массе. Лубок – это нынешние Донцова, Маринина и проч., вплоть до Б.Акунина с Прилепиным и (не побоюсь) Пелевина. Это и есть «90-томный Толстой, обрезанный до афоризма», реприза по-Жванецки, комикс с более-менее распространёнными («недостаточно ёмкими») пузырями персонажьих реплик, авторских (чаще – заёмных) мыселек.
Этих «читать легко».
 
***
Современник Достоевского, Гончарова, Толстого и Блока (и всего русского «Серебряновековья») А.С. Суворин ворчал: «Русские люди высшего образования ничего не читают; поступив на службу и по прошествии некоторого времени русский человек выходит невеждой, ибо сам считает себя образованным, и другие считают его таким, а у него остались смутные понятия, ибо прежнее образование не обновлялось и не развивалось чтением; о научных предметах начнет говорить – чепуха, поклонение старым богам; если что прочтет, хвалит наудачу, восхищается без толку и без толку ругает, и все с видом знатока; особенно если успел попасть на службе в большие чины. Учителя не составляют из этого исключения. Некогда читать»8.
Главное в приговоре: «читать некогда». «Следовательно» (подведёт позднейший наукодел), писать надо ёмче, кратче, афористичней, то есть «газетно-журнальнее», то есть репортажнее и «передовичней». Лубочнее. Хочешь поиметь массу с её голо-совательными рублями, руби с плеча и чаще.
Чего ж современный писатель то и дело хнычет о малотиражности, о спаде читательского интереса к «серьёзной» литературе (к собственно литературе, в его, этого несчастного писателя, понимании)? Отчего «пушкинский» и «достоевский» тираж в тыщу, две, три экземпляров этого, современного нам писателя не устраивает?
Единственно возможный ответ на эти вопрошания таков: современный писатель, оглядываясь на 22 года назад, раскрывает первую попавшую в руки книженцию и прочитывает в ней цифру совершенно «сумасшедшего» тиража, в десятки тысяч экземпляров. Писатель вооружается калькулятором, рассчитывает, с переносом на себя, «вероятные» потиражные, обливается слезами над результатом и... либо идёт пить горькую, на «последние», либо напяливает на себя парик Иова Многострадального и вопиет к небесам:
- За что не мне, а им, Господи? Хочу, жажду – назад, в Рай!
В «рай» с горем пополам протянувшего семь десятков лет социального эксперимента, в котором, как бы сам собою, возник во множественном, прямо говоря – стадном сознании фантом «самой читающей в мире страны». Самой интеллигентной страны. Самой умной страны. Самой думающей. Самой чувствующей. И самой взбеленившейся, то есть «объевшейся свиных бобов» так называемой демократии. 22 года последнего нашего времени обжирающейся этими самыми бобами и... убивающей своих Сократов – походя, в перерывах между приёмами пищи.
- Сссуки, продали Расею! - надрывно, в маске Мунковского «Крика», вопиет современный писатель. - Рашки вам захотелось, вот вам, а не Рашка! - докрикивает он, выпадая из социума в «европейское» окно с шильдиком «Питер ле Гран».
Страна провожает его взмахом ленточки с траурного венка, где алым по чорному протрафаречено: «... в 1858 г. в Петербурге считалось 178 публичных домов с 770 женщинами и, кроме того, 1123 записанных проституток, живущих отдельно»9.
Одиноко явившийся на похороны современного писателя архивариус, порывшись в папке с пожелтелыми листками, зачитает, надгробной речью:
- Гм, гм! Некто «Н.С. Русанов вспоминал о своей жизни в Орле в 1870-х гг.: “... купеческие сыны и дочери любили почитать, но что-нибудь эффектное, потрясающее сонную душу, что могло бы выбить их из обычной колеи монотонной и в то же время бестолковой, сытой и полупраздной жизни. <...> мои сверстники и сверстницы зачитывались уголовными романами Габорио и переживали с замиранием сердца все воплощения «Рокамболя» и «Воскресшего Рокамболя» (романы П.Понсон дю Террайля. - А.Р.), которому лишь кой у кого из наиболее передовых составляли конкуренцию туземные герои «Петербургских тайн» Всеволода Крестовского”»10.
Увы, но фамилия современного писателя не Габорио, не дю Террайль и даже не Крестовский. Его фамилия вполне себе разночинная – Пролетаев, он же Корытников11.
 
***
В одной из юморесок Власа Дорошевича персонаж рассуждает так: «Я должен сделаться писателем... Меня гонят за неплатеж с квартиры, кухмистерша отказывает давать мне обед, прачка не отдает белья... Я должен сделаться писателем... Ведь не поступать же мне в музыканты, когда я не умею играть ни на каком инструменте... Меня прогнали со службы, потому что у меня дурной почерк, но ведь для писателя не нужно хорошего почерка... Пять копеек за строчку! Я должен сделаться писателем»12.
Для современного писателя почерк не нужен. Современный писатель может вообще не уметь писать. Современный писатель обязан владеть навыками машинной скорописи, то есть бойко, бойчей прочих, шлёпать пальчиками «в клаву». Вся чувствительная способность такого писателя должна быть сведена к тактильным ощущениям, он ведь «держит руку на пульсе». Всегда, недреманно, без перерыва на обед и естественные отправления. Он, этот писатель, ест и гадит прямо за столом. Образчик такого писателя, по моему разумению, - г-н Быков. Ну, на самом-то деле (и всем это известно) г-н Быков вышел из недр второй древнейшей профессии, которая отчего-то мнит себя «четвёртой» властью, и которая занимает в нынешней столице домов поболее, сравнительно, скажем, с числом борделей в Петербурге «Достоевского».
Там и сидят теперь (полёживая, позёвывая, пожовывая) настоящие современные писатели, оттуда и след ожидать нашествия писателей будущего, предельно, афористически «ёмких» господ. Это порода писателей-мимикрантов, настолько плотно овладевших мимикой своих писательских лиц, что, при вполне «общем лица их выражении», оно, это лицо, способно выдавать в миллисекунду такую массу, такую ёмкость разнообразнейших по содержанию строчных гримас, что в целом-то ничего, ни единой не уловишь: технология «25-го кадра» в действии. Ведь они, эти писатели, знать не знают, но чуйкой чуют, что ещё когда «старик Дидерот» заклеймил их тем, что «провозгласил величайшим лицедеем того, кто лишен “природной чувствительности”»13.
... Итак, пророчество сбывается, или нет? Вопрос открыт, по-прежнему – открыт и закрываться не желает. Ведь: «Современность поставила перед нами целый ряд подобных вопросов, послуживших темой для диспутов и газетных статей: “писатель и читатель”, “писатель и издатель”, “литература и социальный заказ”, “литературная профессия” и т.д. – все это части одного большого вопроса, одной большой темы: литература и писатель. Нет единой литературы, устойчивой и односоставной, имеющей свою постоянную химическую формулу. Литературный факт и литературная эпоха – понятия сложные и изменчивые, поскольку изменчивы соотношения элементов, из которых строится литература, и их функций»14.
Или – вот, из 1924-го года:  «Читатель недавней формации тщательно обходит стихи, как слишком постаревших товарищей, и бросается на прозу. Вместо поэтесс появились прозаиссы. (Совсем недавно читатель начал как-то обходить и стихи и прозу. Это еще робкий, еще не признающийся в этом читатель; тем не менее он едва ли не самый любопытный – он непосредственно идет к хронике, рецензии, полемике – к тем журнальным задворкам, из которых вырисовывается новый тип журнала.)»15.
Афористика торжествует, придавив ногою в калиге мою слабую грудь. Но что есть я?
 
***
Я – довольно частый посетитель букинистических лавок и магазинчиков, «блошиных» развалов со сваленным грудами «наследием предков». Я фанат этих заведений, смертно пропахших пылью и бумажным тленом, ядовитой смесью безвременной славы и небытия мгновенного действия. Но мне особенно любопытно заглядывать в книжки, выставленные на второй и третий (и проч., и проч.) круги продажи у нас, особенно в провинции. И вот отчего...
В том месте, где книготорговцы обычно пишут цену, взгляд наталкивается на дробь, например: «22/22.000». Как «22», так и «22.000», это число рублей, знак цены, стоимости товара – в первую продажу и во вторую (теперь пришло время третьей, но её, как правило, избегают вписывать, используя технологии посовременней, наклейку ярлычка, например, со штрих-кодом). Если глянуть на четвёртую страницу обложки, там можно увидеть выдавленное родовое клеймо: «2 р.22 к.», а цена букинистического торговца (теперь) составит рублей 220-ть (или 2 тыщи 220-ть). Он ещё побежит, этот торговец за мной, в улицу, помогая нести пакеты с покупками до машины, и станет уговаривать, до последнего шага: «Я бы на вашем месте взял – то издание и то; оба, по нынешним временам, редкость, когда переиздадут, и переиздадут ли!..»
Он нашоптывает, с подвизгом, уже осчастьефицированный моим нашествием на его убогонькое заведеньице, а я не слышу его, я уже ничего не слышу. В моём тихом сознании копошатся мелкие бейсики подсчёта – лет, времён, эпох и... их производных, выраженных цифирью цен прежних и цены нынешней. Что такое «22/22.000»? Всего лишь резкий скачок рублёвого курса, след девальвации, катастрофического превращения целого в тысячную долю прежнего себя. А что, положим, такое – «22.000/220»? Возвращение, постепенное, медленное, ползучее возвращение к номиналу, единственно возможному из вероятно подлинных. К тому, что «законы природы», бытия человеческих обществ, мало-помалу возвращают «разум и волю» от занебесно-мечтательных идеалов к реальности, из эмпиреев хилиастического «Золотого Века» (в «советском» его образе и обличии) – на живую почву действительной, исполненной Духа, но при этом всё ж таки остающейся перстной, земли.
Земли, имеющей свой предел и свой, если угодно, «стандарт ёмкости». И как ты ни тужься – базарным цыганом, - надувая дохлую клячу через соломинку в задний проход, она, выйдя из пределов торжища, сдуется. Неминуемо сдуется! Так, позволь спросить: а на хрена тебе, умному и талантливому (может, даже гениальному), эта рыночная, эта цыганская, эта надувная кляча? И позволь сказать на прощанье, пожеланием и, если угодно, «руководством»:
- Ступай-ка, милый, пешедралом, на своих двоих. Верней дойдёшь.
Ты спросишь – куда? Ты наверное спросишь именно это.
У социал-безбожника Э.Ренана есть мысль о том, что «кто позднее родился, тот в выигрыше»; Ренан неоргинален в позитивистской мысельке, и до него, и при нём, и дальше имелись куда большие и яростнейшие и талантливейшие пропагаторы того, что «молодым везде у нас дорога». Куда, однажды я задался, - дорога? К ещё более молодым, к замене, к отступлению в проигравшие, в область и страну и землю лузеров: «Ты родился раньше меня; ты состарелся, ты обессилел, сойди с пути, видишь – я иду!»
Так вот, когда встретишь на пути своём «человека будущего», поторопись простить его – пред людьми и пред Богом, простить за то, что он с тобою сейчас сделает: убьёт тебя. Убьёт, чтобы быть в свою очередь убитым другим, за первым же поворотом истории. Успей его простить, - это и будет твой шедевр, твоя литература, твои 90 томов имени какого-нибудь, там, графа (если ты – граф). Ведь, едва он уйдёт за этот свой, роковой, поворот, ты встанешь, отряхнёшь от пыли свои новые старые мехи и, начисто забыв про «тираж с гонораром», как ни в чём ни бывало, спросишь меня:
- Идём, что ли, брат?
 
1 Н.Т. Федоренко. Л.И. Сокольская. Афористика. М.: Наука, 1990. С. 188-189.
2 Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту. М., 2009. С. 24.
3 Л.В. Кошман. Город и городская жизнь в России XIX столетия. Социальные и культурные аспекты. М., 2008. С. 130.
4 Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту. М., 2009. С. 23.
5 Там же. С. 17-18.
6 Там же. С. 19.
7 Там же. С. 20.
8 Цит. по: Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту. М., 2009. С. 30.
9 В.С. Ефремов. Самоубийство в художественном мире Достоевского. СПб., 2008. С. 143.
10 Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту. М., 2009. С. 299.
11 См.: М.Е. Салтыков (Щедрин), очерк «Литераторы-обыватели».
12 Цит.по: Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту. М., 2009. С. 264.
13 Н.Григорьева. Смех и зрелище в работах Бахтина и Плесснера // Семиотика скандала. Париж-М.: Сорбонна. Русский институт, 2008. С. 267.
14 Б.М. Эйхенбаум. Литература и писатель // М.Аронсон, С. Рейсер. Литературные кружки и салоны. СПб., 2001. С. 349.
15 Ю.Тынянов. Промежуток / Ю.Тынянов. История литературы. Критика. СПб., 2001. С. 400.


(12 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:natasha_serega
Date:October 26th, 2011 05:31 pm (UTC)

камо грядеши

(Link)
краткое изложение полновесных произведений в формате одной брошюрки видится мне каким-то преступлением против человечества, гуманитарной катострофой и мошенничеством.
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2011 05:43 pm (UTC)

Re: камо грядеши

(Link)
И тем не менее, есть практика "адаптированных" публикаций классических текстов, есть, и давненько существует. Но это больше "у них". У нас же, случается, выдают вдруг какую-нибудь "Энциклопедию Достоевского", составленную из фрагментов романов, повестей, рассказов, очерков... (О "хрестоматиях" вообще молчу.)
Но дело-то не в этом, по большому счёту, дело в том, что нынешняя литература крепко подсела на "лёгкие наркотики", даёт, всё чаще и гуще, образчики формул вместо идей, макетов вместо героев, и проч., и проч...
В общем, примерно так.
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:October 26th, 2011 05:59 pm (UTC)
(Link)
можно не в тему? У Вас изменился тон статей: невыносимая легкость, конечно, присутствует, но появилось что-то еще. Буде я совсем безбашенной, сказала бы, мол, появились шаркающие ноты, если кто понимает мои образы. Что до читателя-писателя, на мой сугубо частный взгляд, если, конечно, интересует, можно подсчитывать соотношение и процентаж правильных читателей к неправильным, а, можно взять за основу, что каждой отдельной книге - свое отдельное время в жизни каждого отдельного читателя. не?
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2011 06:12 pm (UTC)
(Link)
Отчего ж нет, можно и так. Так оно, в какой-то части публики и происходит. Но вот Вам пример - из "зашаркавшей" жизни: как-то весной особа 24 лет взяла у меня пару книжек - Маркеса и Пелевина. Спустя месяц Пелевин был возвращон, читанным, а до Маркеса и спустя три месяца "руки не дошли"; то есть дойти-то дошли, но до первых скольки-то там страниц. Я почему-то уверен, на 121%, что не дойдут и спустя 20 и 30 и 40 лет.
И много такого рода примеров. "Неывыносимая лёгкость бития", как Вы сказали, рулит. И, однако, не повод для "старческого брюзжания", скорее - "переоценка ценностей". Вот, только что прочёл в ленте, как некие продвинутые шведы, посмотрев "Полёты во сне и наяву" ("Тарковский высоко оценил"), остались в недоумении: что, дескать, за бытовуха на тягомотине?
Лёхкости требует время, лёхкости имитаций, а всерьёз сработать - "никому не нужно", "рынок не приемлет". А поскольку рынок теперь "наше всё", "правящая константа", можно с уверенностью говорить о стёртой разнице во временах жизни отдельного человека.
Где-то так.
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:October 26th, 2011 06:33 pm (UTC)
(Link)
)с удовольствием продолжила бы разговор, но в последнее время я не расположена к многословью. Но,не могу не отметить: странное мнение у Вас о Вашей же знакомой...
Я немного поясню свою мысль: когда у нас в школе проходят(!)Салтыкова-Щедрина, Достоевского, Толстого? Тогда-когда: положено по программе и проходят, а человека еще мало трогают проблемы, описанные в этих книгах, у него ритм жизни другой. Но кто смеет утверждать, что этот же самый человек на другом этапе своей жизни не придет, к примеру, к Господам Головлевым? Не вдруг, конечно, для этого многое нужно сделать, основное: научить тому, чтобы человеку хотелось учить ся. А сетовать, мол, руки никогда не дойдут...можно, конечно, можно...
Впрочем, здесь каждый получает свое - кто-то повышает собственную самооценку, кто-то живет так, как ему живется, и еще не факт, кто из этих двоих, в конечном итоге, живет правильнее)
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2011 06:46 pm (UTC)
(Link)
Вся беда этих, безусловно, правильных рассуждений (как мне кажется) в том, что классическая литература в них рассматривается как нечто "надмирное", не имеющее конкуренции со стороны литературы "текущей". На деле же (и пример мой об этом), текущее заслоняет классику, заслоняет настолько плотно, что вряд ли к её сложности (а она сложна) возможно будет ободнявшим на лёгкости когда-нибудь пробиться.
Сотни, наверное, раз убеждался в таком. И то: чтение не тожественно пониманию, даже если это чтение "вне-школьное". И потом, - учатся все, научаются единицы. А что "на самом деле" правильнее, Бог знает. Скорее всего, это я неправилен, а та особа живёт согласно с "духом времени". Как ей жить-то ещё?
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:October 26th, 2011 07:34 pm (UTC)
(Link)
))))не стану спорить. У меня иной взгляд, как на человеков, так и на классическую литературу: сиюминутное всегда пыталось заслонить вечное, но, если это на самом деле - вечное, то оно им и останется, сложное оно, надмирное - не суть. Человеки так устроены - не всегда ищут, где им легче. что до количества таких невсегдашних, то перечитайте статистику в Вашем же посте.
Что до литераторов и литературы, вернее, их разговоров о: со стороны это напоминает пресловутое: мы делили апельсин - много наших полегло,... уж лучше бы, ей бо, занимались непосредственно литературой.
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2011 07:46 pm (UTC)
(Link)
Про "апельсин" мне понравилось. :)
Что до незыблемости "вечного", то история знает примеры катастрофической варваризации очень даже развитых обществ-культур, и совсем неподалёку от нас - в стране святых чудес Европе.
[User Picture]
From:gaanaa
Date:October 26th, 2011 07:48 pm (UTC)
(Link)

Я список изб-читалень прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2011 07:53 pm (UTC)

Огласите весь список

(Link)
Не всем, увы, орлами парить. )
[User Picture]
From:gaanaa
Date:October 26th, 2011 08:08 pm (UTC)

Re: Огласите весь список

(Link)
Толстого почитал. "Анну Каренину". Мыслей новых там не обнаружил. Описание барской жизни и автопортрет (Левин). Автопортрет социального подростка с задержкой в развитии.
Толстой по моему писатель 19 века, а вот Достоевский писатель 21 века, в 19 веке он остался не понятым.
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2011 08:20 pm (UTC)

Re: Огласите весь список

(Link)
Ну, а чем плох Левин в роли "недоросля"? Традиция, батенька, традиция. Достоевский, из своего "21 века", заметил, кстати говоря, мысль в "Анне", именно в той сцене, где трое (муж, любовник и жена-блудница) прощают друг дружку. Он счёл, что это великая мысль, похеренная дальнейшим развитием сюжета и паденьями героев: Левина - в искательствах Бога посредством мужика; Анны - под поезд.
Но ведь и искать Бога посредством мужика - огромная мысль, вневременная. И результат этого искательства вневременной, можно сказать "вечный". Для меня - мысль. Но я ж не эталон, хе. )

> Go to Top
LiveJournal.com