?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

November 2nd, 2008


Previous Entry Share Next Entry
08:22 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Четвёртая. Игра с Жизнью.

First movement. Generalife, huerta que par no tentia*.

 

Итак, господа дамы мои и господа мои господа, Друзья и Враги, а также Ваши Индифферентности, пред вами два сада – Сад Исповеди и Сад Молчания. Мы в первом. «Образ сада в “Братьях Карамазовых” занимает важное место: это слово в произведении встречается 81 раз, то есть больше трети всех употреблений в художественных текстах Достоевского»**.

Персонажи, Сад Исповеди населяющие – обнищавшая безногая старуха, которая «на вид» не выставляется, присутствует тенью; «хвостатая» дочь её, бывшая столичная горничная Марья Кондратьевна, сторож-солдат Фома.

А вот гости, посетители: бульонщик и лакей Павел Смердяков, в саду появляющийся в двух «ипостасях» – соглядатая и посыльного, во-первых, во-вторых – бесполого по-скопчески ухажора за садовой «нимфой», Марьей Кондратьевной; разумеется, в этот же сад попадает Алексей Карамазов – исполняющий, подобно Смердякову, роль посыльного и соглядатая.

Отдельная фигура, особь статья – сам Дмитрий Фёдорович, Митенька.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

В сад вы попадаете вслед за случайно оказавшимся поблизости, проходившим мимо, да и «перенесённым» через плетень «послушником». Алёша идет из монастыря, идёт по записочке Катерины Ивановны Верховцевой, идёт к ней. Он только что изгнан из монастыря, только что испытал бурю чувств по этому поводу, но идёт он, посмеиваясь над отцом, Фёдором Павловичем (которого «он не боялся нимало»), только что повелевшим, вслед за Зосимой, выйти ему из монастыря, в мiр, «переселиться домой, “с подушками и тюфяком”» (93;14)***. (Это удивительное единодушие двух отцов – физического и духовного, синхронизированность их действий не могут не обратить на себя внимания.) Здесь, на этом пути, обнаруживается один из природных даров Алексея Карамазова: «Алеша уверен был, что его и на всем свете никто и никогда обидеть не захочет, даже не только не захочет, но и не может. Это было для него аксиомой, дано раз навсегда, без рассуждений, и он в этом смысле шел вперед, безо всякого колебания» [Выделение моё. - Л.] (93;14).

И вдруг, в эту самую минуту читатель узнаёт, что в Алёше «копошилась некоторая другая боязнь, совсем другого рода, и тем более мучительная, что он ее и сам определить бы не мог, именно боязнь женщины, и именно Катерины Ивановны» [Выделение моё. - Л.] (94;14).

Странное ощущение возникает: от природы бесстрашный, аксиоматически уверенный – в себе, не в людях, которых он «любит», а именно в себе – мальчишка вдруг испытывает «другую боязнь», «другого рода». Напомню, - боязнь первая: «самая главная забота его была о старце: он трепетал за него, за славу его, боялся оскорблений ему» (31;14). Из этой-то, из первой боязни, Алексей пишет брату Дмитрию – потому, что и от него боится получить оскорбление славе старца, т.е. себе, своей «славе» («слава его [Зосимы. - Л.] была как бы собственным его торжеством»). Так вот и выходит, что «аксиома»-то – дутая, и «бесстрашие» – или мнимое, или вдруг и уже иссякшее (хотя какое тут «или»): обидеть Алёшу могут многие, ему есть чего бояться, он уязвим, уверенность его – заблуждение, весьма легкомысленное.

Но вот чего боится он в другой раз, даю развёрнуто: «Боялся он не того, что не знал, о чем она [Катерина Ивановна. - Л.] с ним заговорит и что он ей ответит. И не женщины вообще он боялся в ней <...>. Он боялся вот этой женщины, именно самой Катерины Ивановны. Он боялся ее с самого того времени, как в первый раз ее увидал. <...> Образ ее вспоминался ему как красивой, гордой и властной девушки. Но не красота ее мучила его, а что-то другое. Вот именно эта необъяснимость его страха и усиливала в нем теперь этот страх. Цели этой девушки были благороднейшие, он знал это; она стремилась спасти брата его Дмитрия, пред ней уже виноватого, и стремилась из одного лишь великодушия. И вот, несмотря на сознание и на справедливость, которую не мог же он не отдать всем этим прекрасным и великодушным чувствам, по спине его проходил мороз, чем ближе он продвигался к ее дому» [Выделение моё. - Л.] (94;14).

Слышите, как зашевелился в мягеньком поддушье червь мечтательной, повелевающей мiром любви – «спасти из одного лишь великодушия», червь лжи, вкрадчиво пошоптывающих мнимостей и ласково улыбающихся лжеподобий: вот они, пред вами – поднявшиеся беси, от которых надо бы молитву читать! Ведь Алексей их, бесов, ещё боится, ему страшно ещё! Примите, проникнитесь явленным в этой точке знаменьем необъяснимого страха – отравляющего, разъедающего, изничтожающего человеческую душу. От тоски к страху, от страха к тоске...

Путь.

Но что же он – наш ещё только тронувшийся в этот свой долгий путь к мечтаемой хрустальной дороге русский мальчик?

«Хотелось бы очень ему повидать прежде этого рокового разговора брата Дмитрия и забежать к нему. Не показывая письма, он бы мог с ним что-нибудь перемолвить. <...> Постояв с минуту на месте, он решился наконец окончательно. Перекрестив себя привычным и спешным крестом и сейчас же чему-то улыбнувшись, он твердо направился к своей страшной даме» [Выделение моё. - Л.] (94;14).

Да – не молитва: привычное, пустопорожнее, легкомысленное, жест. Он не единичен в романе. Наставление Зосимы забыто, не принято, не понято. Слышу, - ахнули в ответ: «Он же всё-таки перекрестился!». Усмехаясь: он и молиться ещё будет, вопрос – КАК...

А тут, из-за плетня, и брат Дмитрий – зовёт и манит, делает руками знаки, «видимо боясь не только крикнуть, но даже сказать вслух слово, чтобы не услышали» (95;14). Что ж, слово, которому надлежит быть высказанным только внутри сада, вовне его, в мiру не слышимое – вызрело!

Алёша, озираясь и видя, что «сад был маленький, но хозяйский домишко стоял <...> шагах в пятидесяти»:

- Да тут никого нет, чего ты шепчешь?

- Чего шепчу? Ах, черт возьми, - крикнул вдруг Дмитрий Федорович самым полным голосом, - да чего же я шепчу? Ну, вот сам видишь, как может выйти вдруг сумбур природы. Я здесь на секрете и стерегу секрет. <...> понимая, что секрет, я вдруг и говорить стал секретно, и шепчу как дурак, тогда как не надо. Идем! Вон куда! До тех пор молчи» [Выделение моё. - Л.] (95-96;14).

Изгнанный из монастыря, отправленный в мiр Алёша очутывается в странном, отгороженном от мiра месте, имя этого места – Потерянный Рай.

О, разумеется, без Мильтона и его «Потерянного рая» у Достоевского не обошлось: ведь и Мильтон внушает читателю симпатию к Сатане, «вписывая» читательское восприятие в шкуру первочеловека, Адама, восстанавливая первозданное родство с ним, чтобы затем, от строки к строке, разрушать иллюзорную симпатию к высшему из падших ангелов, до тех пор, пока не проявится вполне змеиная природа взбунтовавшейся на Творца твари.

И вот первые слова, которые Алёша слышит в этом саду от стерегущего некий секрет непутёвого братца Митеньки, только что получившего знак от старца Зосимы – «таинственный, а может быть и ужасный» – земной поклон «будущему страданию»:

Слава Высшему на свете,

Слава Высшему во мне!..

Простец Митя поясняет Алёше: «Я это только пред тобой, сидя здесь, повторял» (96;14).

Сказано-то всего ничего – две будто поэтических строчки, но эти строчки – внезапно и вдруг обретённая Митей молитва, повторяемая и противопоставленная «привычному и спешному кресту» с улыбочкой, пустому, прозаическому жесту «послушника» Алексея Карамазова. Но что видит Алёша, что он видит в саду и... в брате? «Алеша сейчас же заметил восторженное состояние брата, но, войдя в беседку, увидал на столике полбутылки коньяку и рюмочку» (96;14).

Такой уж, «врождённый» дефект зрения у главного героя романа. Скотома****. Думаю, уместна будет здесь мысль Иоанна Златоуста о необходимости различать видение чувственное и духовное: «Веровать должно так, как (мы уверены) в предметах видимых и даже гораздо больше; здесь, касательно предметов видимых, можно и ошибиться, а там нет; здесь мы воспринимаем чувством, а там – духом»*****.

Запомните эти слова.

Хотя, с другой-то стороны подойти – как коньячку не увидеть? Митя, и верно, «лакомствует», «лакомствует» и признаётся брату своему Алёшке в том, что «по-настоящему» любит одного его, «ангела» (ангела!), и тут же даёт, точно в отражении различения любви мечтательной и любви деятельной (по Зосиме), своё представление о разнице между любовью и влюблённостью: «влюбиться не значит любить. Влюбиться можно и ненавидя» (96;14). Какое, однако, гулкое, двоящееся эхо у этих, чрез мысль Алёши о Катерине Ивановне Верховцевой пронёсшихся, Зосимовых слов: «она стремилась спасти брата его Дмитрия, пред ней уже виноватого, и стремилась из одного лишь великодушия»...

Но вот что: рефреном звучит во всю встречу братьев в саду требование Митеньки: «Ты будешь всё молчать, а я буду всё говорить, потому что срок пришел» (96;14), «потому что завтра лечу с облаков, потому что завтра жизнь кончится и начнется» (97;14).

В одной из первых главок «Убийцы», разбирая возможные алиби персонажей в ночь катастрофы, я пробросился фразкою – дескать: Достоевский в ключевых точках романа обращает время в ничто, в точку, в недвижность, вторя утешительной коде Апокалипсиса и утверждая её в романном настоящем: «времени больше нет», но нет – для Мити, и только для Мити!.. Мне возражали, в том смысле, что аргументации для подобного суждения недостаточно, и на тот момент оно, и верно, могло показаться шапкозакидательски подвисшим в воздухе, но всему своё время и всему свой срок, дамы мои и мои господа! Именно на этом пункте я не устану настаивать, - выделяя его и ударяя на нём, - «потому что срок пришел», во всех возможных смыслах. Например, в том смысле, что пора и остыть Ликушину – на время, до следующих выходных. Вот, подкину одну из вернейших мыслей, раскопанных мною у «русских критиков», поднесу камушек, и умолкну.

Мысль: «В романе путем Зосимовой правды идет прежде всего брат Митя»******.

Теперь камушек из пращи Дональда Стауфера – рикошетом, от критиков к ним же: «Поскольку слово «поэзия» происходит от греческого глагола «poieo» (делаю, творю), то ясно, что лишь проследив шаг за шагом, как произведение создавалось, мы можем быть уверены, что рассматриваем само произведение, а не что-либо сопутствующее»******* [Выделение моё. - Л.]. А критики... Elles sont charmantes (они очаровательны), не правда ли? Напомню-ка я им великого философа и насмешника, Джонатана Свифта – «Сказку бочки»: «Каждый истинный критик – полубог от рождения, происходящий по прямой линии от небесного племени Мома и Гибриды, которые родили Зоила, который родил Тигеллия, который родил... которые родили...». Чего они понарожали и понарожают там ещё – чорт знает.

А сноску к Свифту давать не стану – из ненаучного насмешничества.

Не(с)пускабельный Ликушин, хе-хе.

 

 

* Часть первая (англ.). Сад, не имеющий равных (исп.). Название «Райских садов» Альхамбры.

** С.В. Мороз. Образы рая у Ф.М. Достоевского. // Достоевский и современность. Материалы XVIII Международных Старорусских чтений 2005 года. Великий Новгород, 2006. С. 219.

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

**** Скотодиния, скотома, греч. от skotos, темнота. Тёмные пятна в глазах (см.: падучая болезнь, эпилепсия). По Ликушину, в этом слове, а не на старорусском скотном рынке следует искать этимологический корень имени уездного городка, в котором происходит действие романа «Братья Карамазовы».

***** Цит. по: Kiprian-sh. Livejournal. com.

****** В.Б. Катаев. «Все за всех виноваты...». // Достоевский и мировая культура. № 9. М., 1997. С. 43.

******* Цит. по: Роберт Л.Бэлнеп. Генезис «Братьев Карамазовых». СПб., 2003. С. 20.

 

 

 

 

 

 

 

 

 


(2 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:November 2nd, 2008 05:54 pm (UTC)
(Link)
*всему своё время и всему свой срок*
Ждем :)
[User Picture]
From:likushin
Date:November 2nd, 2008 06:06 pm (UTC)
(Link)
Рад Вашему ожиданию, Киприан, и огромное Вам спасибо за цитату - пригодилась.

> Go to Top
LiveJournal.com