?

Log in

No account? Create an account
КОНЕЦ САТУРНА - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

July 17th, 2011


Previous Entry Share Next Entry
04:34 pm - КОНЕЦ САТУРНА

Плюхнул я свою, нищенскую, «Be-Du» в журнальчик, отсидел дураком чуть не весь день у монитора (перверт всем проявившим участие) и выбрался наконец из-под кондиционера в начавшую температурно «зажигать» Москву – по делишкам и прочь.

 

1.

Часть пути, обозначенная «по делишкам», оказалась сопряжена с остановкой, выползом из зоны машинного климата в асфальтовое предвечернее пекло, перемещением с одной стороны утомившейся солнцем улицы в другую. Тут-то, в подуличном переходе, и случилось...

 

Сначала, приставленными к переходным стенкам, повстречались: безногий-безрукий в кресле-каталке с магазинным пакетом для сбора денег (мелькнуло: «Хорошо, что не из “Азбуки вкуса”»); почти напротив – поющая пара (девица и дама), обряженные в нечто напоминающее русские национальные костюмы, с гитарой и чем-то ещё инструментальным. Шарахнулся в одну сторону, бросил в пакет калеке, сознавая при этом, что калека «на службе», что всякая из брошенных ему железок-бумажек как минимум половинится, и половинщики, ловко спрятавшиеся за спинкой его кресла, скорее всего, здоровенные и разъетые жлобы – без разницы: в полицейской форме или без; скорее всего, и тех и других присутствует в равных долях «товарищеского капиталу». Шарахнулся, поперёк переходного потока, к поющим, здоровым и нарядным (девка хороша, именно девка, она «девкой» ряжена), бросил им (девка заговорщически подмигнула, не переставая петь, мол, я б тебе, «барин», тоже дала). Подумал – против воли: и эти ведь – платят. Тем же, скорее всего, здоровенным и разъетым, гласным и негласным хозяевам перехода, создавая тем самым капитал «товарищества», в котором они – калека и певчая пара – младшие партнёры. Без права голоса. То есть ни руки поднять, ни рта разинуть.

Подумал: «Пóшло это, б...дей содержать». (Имея в виду здоровенных и разъетых невидимок.) Стал думать усиленно, а это занятье редко кому сходит с рук.

В очередном колене перехода, лицом ко мне, стоял... князь Мышкин. Перекрашенный. Вроде как инкогнито. Лет тридцати, среднего роста, худощавый, волосом чорен, стрижен аккуратно, глазищи – чорные же, с неподдельно древнеиудейской тоской. Одет в светленькую рубашку, бедную, застиранную, рукав длинный, не по жаре, пуговицы; рубашка аккуратно заправлена в тёмные, отутюженные брючки, в которых та же бедность вопиет, бедность, скажем, нынешних книгонош, вчерашних «гербалайфщиков» и проч. «сетевых манагеров» низшего звена, или вот ещё варьянт: он точь-в-точь типический прихожанин, несчастный отец семейства в двенадцать голов, с одной бескрайней любовью к Богу и... к себе. И обувь на нём нереальная, как нереальна его любовь, - сандали; он в них и в ноябре ещё будет стоять, потому она – соответствующая образу. В правой – плотно прижатая к бедру тёмная палочка-трость: хром, значит. Левая рука занята табличкой – на куске картона грубо-небрежно, как бы в надрыве «попыхов» выведено: «Помогите. Умирает ребёнок».

Вот эта рукодельная табличка меня и прибила, как загипнотизировала: иду – голова за взглядом поворачивается; иду с минуту (сколько нужно времени мимо человека пройти), гляжу, перечитываю. Миновал наконец. Как это: «Скорый поезд пройдёт ровно в шесть часов»; без остановки; Буранный полустанок Буранного Едигея; рок-н-ролл давно мёртв, а ты, сучонок, живьём целый ходишь...

 Через минуту ходьбы-удаления от «князя-Идиота» как обожгло: «Ребёнок же, слышь, урод? Ребёнок гибнет! Жизнь, душа!..» Движению стоп, порыв вернуться, мозг усиленно «кубаторит» ситуацию: «Подстава ведь, фальшь, лажа, за “князем” те же разъетые здоровяки-невидимки, та же туфта, та же мошна, тот же банковский счёт и тот же конечный владелец. Волшебница, б...дь, Цирцея!..»

Вопрос: как должен вести себя порхабельный индивид, усиленно, отчеркну, рефлексирующий встречную-поперечную действительность? Усиленно должен вести. Это один из вариантов бестолкового ответа. Другой вариант: услыхать – незамедлительно – где-то внутри своего существа могуче зовущий глас (именно глас, не «голос») великой русской Культуры, Традиции, крепко потраченной «достоевщиной», и, услыхав, незамедлительно же откликнуться, отозваться.

И я бы с готовностью откликнулся, отозвался, я бы повернул «кругом», побёг бы, пошаркал – к нему, к «Мышкину», к его «дити», к «дити» Мити Карамазова, к перемалываемому в жерновах католической иконы младенцу-Христу («корпус Деи»). Устремился б. Стремглав. Но я продолжаю идти – как бы по инерции, в раздумье. (Русское раздумье – страшная, доложу я вам, вещь. Даже не вещь – вещища...) Я иду. Иду, и за углом лабиринтова поворота, на ступеньках лестницы, которая как бы, по моему, только что свершившемуся падению, - уводит «вниз», а на самом деле выволакивает «наверх», встречаю – освобожденьем – своего Минотавра. («И братья меч вам отдадут. Подпись: Волобуев».)

 

2.

«Минотавр <...> жертва чужого стыда. Стыда блудной матери и стыда ее мужа, царя Миноса <...>. Они заточили в Лабиринт свой смрадный стыд, который принял облик мерзкого выблядка – Минотавра. А сам-то Минотавр совершенно невинное создание, обреченное до смерти жить в темнице и убивать людей. Но ведь <...> он мог изменить свою участь. Ничто не мешало ему покинуть Лабиринт: не было ни стражи вокруг, ни заборов, ничего такого не было. Так что ничто ему не препятствовало на пути к свободе, кроме чужого стыда, который ему навязали и который стал его стыдом. И Минотавр так и не отважился переступить через этот стыд, чтобы обрести свободу. Понимаешь? Свобода – удел бесстыжих»1.

Не понимаю, но догадываюсь.

Выход наверх, наружу, в три, наверное, десятка ступенек, был бы пуст, если бы не одна фигура в нём; я поймал её взглядом на четвёртой ступеньке снизу, спиной ко мне, лицом к поджидаемым извне (идущий изнутри лабиринта – уже не цель, всего лишь отработанный матерьял). Женская фигура. Лет тридцати, в талии пока держится, но бёдра отяжелели. Одета: летняя пара, костюмчик из тех, что ещё можно встретить в русской провинции и что в московской летней пестроте бьёт – неотразимо – своей нездешней бедностью. Подчёркнутой бедностью. Бледно-розовой. Крепко расчисленной, выверенной: «Интеллигентная наружностью, молодая, приличная женщина». Ещё вчера. Положим, только вчера. Даже сегодня утром. Вдруг, теперь, к вечеру – в положении неприличном: стряслось. Со скорбным выражением усталого лица. Блеклый взгляд, равнодушная слежка за перемещающимся объектом, мною. С табличкой – на куске картона грубо-небрежно, как бы в надрыве «попыхов» выведено: «Помогите. Умирает ребёнок».

Как бы «княгиня Мышкина». Не Настасья Филипповна, а, скорее, состаревшая дочь «профессора Апокалипсиса» Лебедева. Родившая от князюшки-человеколюбца. Кого можно от идиота родить? Вот он и «умирает». В точке «А» родился, в точке «Б» умирает. В точке «В» о нём не вспомнят – никто, ни одна живая душа.

А я иду. Я поднимаюсь. Я с каждым замедленным своим шагом всё ближе и ближе к солнцу – если не Правды, то Центрально-Русской равнины. Дежа вю: в другой раз эта, рукодельная табличка меня и прибила, как загипнотизировала: иду – голова за взглядом поворачивается; иду с минуту, гляжу, прочитываю. Миновал наконец. Как это: «Скорый поезд пройдёт ровно в шесть часов»; без остановки; Буранный полустанок Буранного Едигея; рок-н-ролл давно мёртв, а ты, сучонок, живьём целый ходишь...

Дежа вю. Великая вещь.

Она, эта, в розовой костюмной паре, и была мой Минотавр. И я убил её в себе, и с нею её «мужа», «князя Мышкина», и с ними, с обоими, их «ребёнка», который «умирает», которому «помогите». Я догадался, для чего «князю» понадобилась палочка-трость: для ответа на вопрос: «Чего ж ты, здоровый, молодой мужик, торчишь тут, в переходе, копейки сшибаешь, а не идёшь работать?» Она, палочка-трость, и есть ответ на такого рода (расчисленное) вопрошание.

Я не дал денег. Ни рубля. Я не стал возвращаться. The killer awoke before dawn, / He put his boots on. / He took a face from the ancient gallery, / And he walked on down the hall... (Убийца проснулся до рассвета, / Он надел свои ботинки, / Он взял личину {лик} с античной {древней} галереи, / И отправился вдоль по коридору...)2

Я – убийца. Я стал убийцей. Я сознал себя убийцей. Я сознал это как факт, и сознал с облегчением. Я, как в русской сказке, «одним махом троих побивахом». Снёс три головы. Одни скажут: «Горынычу», другие, покультурней, пообразованней, возведут к Минотавру. Ведь б...дь единожды не совокупляется – извращённая б...дь, она «любит троицу», она могла родить Минотавра трёхголовым. Она и родила.

А я – убил. В себе. Тайно. И мой парус окрасился в трижды неотразимый чорный цвет.

 

3.

Нет несчастнее человека на свете, чем человек, только что избавивший (себя) от сомнений. Оправдавший себя. Самооправдавшийся. Промастурбировавший перед зеркалом, которое стыдливо завешено прозрачным, чорной нити, крепом. Извращенец. Традиционалист. Потому самооправдывание есть величайшая и стариннейшая русская народная забава, рассчитанная на публику. На ту часть публики, которой известно действие «синдрома Достоевского». Ту часть, к которой принадлежу я сам, крепко детерминированный суицидальными настроениями и их превращениями в мегаполисе3.

Я выбрался из своего Лабиринта. «Жертва чужого стыда». Вернул на лицо солнцезащитные очки, синего сткла. При этих очках я всякий раз вспоминаю: «... синие очки, - они были весьма кстати, ибо смягчали чересчур свирепый вид нашего героя»4. Я нуждаюсь в смягчении себя, хотя бы внешнем, масочном, потому я успел свирепо отказать в участии своим, недавно ещё важным и свежим, а теперь подтухшим делишкам. Я бросил, я предал их. Я обрёл (о-брёл, от бродить) пешим ходом квартал, я возвратился к машине другим переходом. Я повалился в своё кресло и я поехал, но не к Химкинскому горлышку Ленинградского шоссе и дальше – куда собирался; нет, я сменил маршрут: протискиваться через какое-либо из жерл мiра сего было что втаскивать самого себя в узости «чужого стыда». (Широко разверстые пасти Ада на картинках Босха – очевидное заблуждение: пасть Ада узка, уже тропки в Рай.)

Я приполз в городскую свою нору, поднялся лифтом на своё «седьмое небо», прошаркал (своё), не разуваясь, к холодильнику (своему), намешал в стакан смеси бурбона и колы (своих), набрызгал поверх кусками льда (своего), стал пить – медленно, тягуче, измываясь над жаждой пополам с тоскою (своими).

Я сидел, я думал (почему-то) об изобретателе винта греке Архимеде и о современном ему празднике Сатурналий. Я видел легендарного римского легионера (Бог весть – принципа, гастата, велита?), который поднял свой гладиус над головой задумчивого философа (все греки-геометры философы), и в этот миг вспомнил (не я – легионер вспомнил), как здорово он «провёл этим летом» великого бога Сатурна, хромоногого сатану, как выразился об этом боге один иудей. И ещё я подумал, что мне, с моими-то раздумьями, хорошо бы, наверное, возвратиться к юношеской мечте – вопреки всему: убить себя. Это ведь логично: убийца убивает себя. Так «должно быть». К этому привыкли. Это один из подвидов «справедливости». Это рок. В конце концов – рок, во всех смыслах.

Это венец праздника Сатурналий. Жертва. Её все ждут. Так же привычно, как ждут Страстной недели, её локомотива – Жертвы, подтягиваемого ею состава, аккуратно следующего по расписанию календаря. Без опозданий. Вот что: в основание возрождённого праздника Сатурналий должна быть положена жертва, и лучшей жертвы, чем Неизвестный Ребёнок, не найти. Без разницы – реален он, этот Ребёнок, или нет. Точнее – был ли у него, у образа, прообраз? Из плоти и крови. Из огромной боли и тщедушной какой-нибудь радости, ведь на минутку радость даётся всем. Всем без исключения. Как награда...

Я пил, стакан за стаканом, быстро пьянел, слышал (где-то в отдалении) поставленную пластинку: Gary Moor, Back To The Blues. Бешеный блюз. Лучшее в жанре – ей-ей. Сигнал с пластинки, нарощенный усилителем, забивал мозг до требуемого помрачения, но был – за воплем, лезущим изнутри меня, почти неслышим. (Вопль: «А вдруг, а вдруг он на самом деле есмь, этот несчастный, этот умирающий в мученьях ребёнок?!.. Но ты не дал денег, паршивых каких-то денег на его спасение... Зажал лепту. Знаешь, кто ты после этого?..») Меня закорёжило. Я плакал без слёз, я утирал пот со лба (кондиционер включен) и нащёлкивал в ноут этот текст. Я пытался свести одну реальность с другою – реальность моего Минотавра, как зримого образа, помноженную на реальность моих же о нём рефлексий, с реальностью множества тех, кто, спустя три, может, четыре дня воткнётся в виртуальную реальность этого текста. И, прочтя, создаст новую реальность – реальность своего переживания; может быть, усмешки, а может, сухой слезы. А может, выйдет с коктейлем «Усмешка на слезе». Выйдет, предлагая упиться слезой Неизвестного Ребёнка на несостоявшемся (отложенном по тысяче причин) празднике нового мiра, последней (из возможных) гармонии... Тоже – реальность. И эти-то мнимые, иллюзорные реальности расползутся по мiру. И будут слепенько тыкаться в мёртвые стенки Лабиринта, ища выхода из безысходности. Которая тоже реальность. Может, главная из реальностей мiра сего.

 

4.

Вот что: в мiре безысходности мучение – всякое настоящее, живое, с мясом, с кровью, гноем и надрывом мучение – недействительно. В мiре безысходности не о чем мучиться. За неимением мучения остаётся «испытывать неудобство боли», как реакцию биологического организма на внешний раздражитель, это естественно. Это научно. Это подтверждено опытом. Огромные массы населяющих планету организмов ежечасно, ежеминутно проявляют именно эту реакцию; часто бывает так, что на какие-либо иные реакции у них времени жизни не остаётся.

Но разве не мучение – знать об этом?!

И вот приходят люди (именно – люди), которые говорят (где-то там, спрятавшись за спинку инвалидного кресла, как за ширму), говорят, что: «Надо же, среди нас завелись уроды, мутанты, уверяющие, что человеку, в его безысходности, свойственно испытывать мучение, не просто физическую боль (что терпимо), а мучение. Что человеку свойственно страдать. Что человеку – настоящему, как они уверяют, человеку, присуще страдание... Хуже того, они, эти мутанты, выдав своё уродство, свою болезнь за норму, за “здоровье”, передают её другим, с маниакальным упорством заражают невинную и наивную “биомассу” – основу, матрицу подлинно здорового человечества!.. С этим надо что-то делать. Можно, конечно, объявить войну, пойти на мутантов «крестовым» походом, но можно решить дело к выгоде всех сторон. Можно использовать этих больных и их страшную болезнь для установления мiровой гармонии; можно внушить апостолам страдания, что мы поверили им, что мы признали их правоту несомненной; что мы прониклись их страданием и принялись, так же, как они, больше чем они, сострадать. Сострадать всем несчастным, всем униженным и оскорблённым. Всем гибнущим и обречонным гибели... Мы откликнемся, мы возьмём их болезнь, превратим её в знамя человечества, научим малосмысленную биомассу поверить в истинность этого знамени; а, так научив, мы попросим этих больных страдальцев (их же самих!) заплатить – чем могут: кто-то отдаст деньгами, кто-то кровью, кто-то временем труда, а кто-то и самою жизнью своей... И мы возьмём, мы примем их жертву, но «малой лептой», то есть снизойдя к их маломощному (и потому фальшивенькому) усилию. И мы дадим им возможность почувствовать, ощутить величие нашей снисходительности, в которой – сострадание к ним, малосильным и больным. И они примут нас – такими, они поверят в нас – таких, они подчинятся нам – таким, какими они сами нас хотели бы видеть!.. Наш план исполнится. Мы победим мiр. Да что: уже победили!..»

Так они говорят, говорят «про себя», замечательно хорошо сознавая при этом, что всякого из сумевших проникнуть в их тайные мысли они тут же уличат и публично опозорят «увлечением конспирологией», как в прежние времена обличали в занятиях оккультизмом. Это их щит. Щит, повешенный над входом в мрачнейший из земных Лабиринтов. В этом Лабиринте навеки заключено чудовище – трёхголовый Минотавр, Минотавр-семья: отец, мать и ребёнок. Заключено то главнейшее, та основа, те три кита и три слона, на которых всё ещё держится мiр. Они, эти «князья Мышкины», сидят в своей норке тихо, как мыши. Они работают подневольно, молча. Работают из текста, пропитанного ядом смертельной болезни человечества – сострадания:

«Помогите. Умирает ребёнок».

 

5.

Я бил «в клаву», бил, бил и бил... Когда текст и слёзы – сами собой – подкатились к рваной дырке в бэушных мехах, я (вдруг, неожиданно для себя), выбил из клавиш одинокое крыло, в четыре стиха, вот оно, трепещет, чуть ниже, как будто ему и вправду больно. Как будто боль и тоску князей Мышкиных можно изобразить, имитировать, представить. Как будто им – боли, тоске и князю (с княгиней, у которой не бычья, а коровья голова, и которая в девичестве была не Лебедева, а Коровьева) – больше не к кому было прийти: как за оставленным на сохранение стыдом.

Я наклавил чистую глупость. Чтобы спрятать глупость погрязней. Пострашней. Побольше. Поразмазанней. Это была беспонтовая попытка оправдать одну глупость другой. Одну ложь спрятать за третьей. Ведь рассудок всегда солжöт, а сердце – только через раз. И вот что стыдно: эту формулку, с её арифметикой, тот же рассудок мне и подсунул. Он подсунул, а я купился. И теперь мне стыдно. Стыдно, что я, такой умный, такой трезвый, такой рассудительный, оказался таким (же) расчётливым, как хозяева-кукловоды «княжеской четы Мышкиных». Но, как сказал давеча5 поэт и безумец Федя Васильев (о себе сказал, а вышло как обо мне тоже),  мне за себя не стыдно, мне – смешно. И это правда. Мне тогда (как прочёл) стало стыдно посмеяться вместе с Федей. Я струхнул, я засомневался: а вдруг не поймут?

Но я непременно рассмеюсь. Я подумал это как праздник. Я увидел себя хромоногим стариком Сатурном, сквозь смех брюзжащим на не в меру расходившихся нищих дураков. Собравшихся на открытом пиру. Пьяниц. Поэтов. Мечтателей. Царей-не-от-мiра-сего... И – «просто» людей. Разных. Разноталанных и бесталанных вовсе. Любых.

Язык заплетался, но я упрямо шептал – как думал:

Поэт обязан пить. По продувной легенде

Поэт лишь пьяный «больше, чем поэт».

Таким, и только, им гордятся дети,

А дети – долговечный монумент.

Больше я ничего уже – упорядоченно – не думал. Я не думал даже о том, на хрена этот (и такой) «монумент» нужен. Мне, лично – на хрена?! И на хрена нужно быть «больше, чем поэт»? Чтобы однажды встать в переходе с табличкой: «Не проходите мимо. Помогите. Умирает монумент»?!.. Я совсем по-княжески (щедро) грустил и, грустя, радовался: хорошо, что я не Бог. Потому ведь, Богу, даже если он в пиру, нехорошо так напиваться. Хотя бы оттого, что пьяному трудно пройти мимо ловко расставленных силков Лабиринта, мимо его узкого горлышка, ужайшейго и ужаснейшего из всех горлышек, какие я когда-либо видел...

 


(38 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2011 12:35 pm (UTC)

Сноски

(Link)
1 Ю.Буйда. Третье сердце. М., 2010. С. 45-46.
2 Из песни The End Джима Моррисона (The Doors).
3 Заимствовано (впопыхах) у Soft_Monster.
4 А.Доде. Тартарен из Тараскона. М., 1977. С. 25.
5 Дело было 15 июля 2011 года. - Прим. авт.
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:July 17th, 2011 12:59 pm (UTC)
(Link)
сохнет слезинка ребенка.
последняя слезинка.
последнего ребёнка в древнем роду.
мышкиных.
пережывших все катаклизьмы с вымирания динозавров до посадки ходорка.
но не пережывшых встречи с призраком толстоефщены в переходе.
аминь, аминь, рассыпься.
:)
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2011 01:04 pm (UTC)

Сухостой :)

(Link)
А что - ходорок у вас там в чести, как историческая фигура? Чего я его в переходе не заметил. Остановился б, подал - щедро, без растяжки на рефлексии.
(Deleted comment)
(Deleted comment)
[User Picture]
From:pingback_bot
Date:July 17th, 2011 01:12 pm (UTC)

"Конец Сатурна"

(Link)
User fedor_vasiljev referenced to your post from "Конец Сатурна" saying: [...] http://likushin.livejournal.com/80335.html [...]
[User Picture]
From:shpeko
Date:July 17th, 2011 01:32 pm (UTC)
(Link)
У вас, я бы сказал, чистый стиль: зачем вы его помрачаете такими словечками как "б...дь" или что-то там сделал перед зеркалом? Это не контрастит, а именно мутит ваш, простите, прозрачный текст.
С уважением, А.
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2011 01:46 pm (UTC)

"Среда заела"

(Link)
Оправдываться (контекстно) нет возможности. Но я и в жизни иной раз мутновато ненормативен. И жизнь а-нормативна.
Поехал работать над собой. Спасибо.
[User Picture]
From:shpeko
Date:July 17th, 2011 02:20 pm (UTC)

Re: "Среда заела"

(Link)
Да нет, я же не учитель. Просто современная проза - это чепуха какая-то, а у вас она как раз - проза, литература. Значит, вы исключение, а в таких случаях появляется надежда на возможность хотя бы приближения к тому, что было в 19 в. понимаете?
Не принимайте, пожалуйста, это за лесть, прошу прощения и творческих вам успехов.
[User Picture]
From:pingback_bot
Date:July 17th, 2011 02:46 pm (UTC)

Неспешно читать

(Link)
User sinitzat referenced to your post from Неспешно читать saying: [...] Семья Мышкиных [...]
[User Picture]
From:occuserpens
Date:July 17th, 2011 02:54 pm (UTC)
(Link)
Чел идет по улице, глазеет на нищих и трепется. Ссылки на классические тексты зависают, потому что не по делу.
[User Picture]
From:krajn
Date:July 18th, 2011 08:07 am (UTC)
(Link)
+1, это если коротко.
А если длинно, то те обнаженные нервы, которые позволяют увидеть девочку-казашку в короне из дождя и солнца, здесь пытаются увидеть в говне какой-то высший смысл. Как сказал одному моему ЖЖ-шному другу его препод-японец: "Шлифовать говно - бессмысленно".
Вопрос, конечно, сложный, но не настолько же.
[User Picture]
From:likushin
Date:July 22nd, 2011 09:06 am (UTC)
(Link)
Попробовал задать (себе) простой вопрос, хоть какой-нибудь. Ничего не вышло. Даже шлифануть нечего.
:)
[User Picture]
From:likushin
Date:July 22nd, 2011 09:04 am (UTC)
(Link)
Это точно. Экшн отдыхает.
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:July 19th, 2011 09:12 am (UTC)
(Link)
у меня тоже далеко не всякий раз получается спокойно проходить мимо. почти никогда - спокойно. часто бывает, что и подаю. понимая, что не им подаю, а, скорее, себе. о спрятавшихся за спинкой инвалидной коляски знаю, но стараюсь не вспоминать. и хорошо, что хоть не жалею о сделанном. даже почти не задумываюсь. легкомысленна, наверное.

а у вас получилось очень вдумчивое и правдивое исследование.
[User Picture]
From:likushin
Date:July 22nd, 2011 09:10 am (UTC)
(Link)
Легкомыслие, кажется мне, напрасно включено в кодекс "тяжких грехов". Легкомыслие, оно соприродно "крылатым словам" Гомера ("Илиада", "Одиссея" - оттуда ведь пошло летать). Легкомыслие - "воздух" и "небо" для крылатых слов (тяжолых от мысли). Угу.
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:July 22nd, 2011 11:51 am (UTC)
(Link)
вы, как всегда, излишне добры ко мне:-)))

нет бы сказать: алё, Гаркавая, хватит уже обрабатывать плодородный слой, пора вглубь или ввысь, блин:-))))))))

> Go to Top
LiveJournal.com