?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

October 5th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
06:06 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Третья: Двойной убийца.

4. Два мiра, две любви. Размышление Второе, околодверное.

 

В келью, снова и в другой раз – в зосимову келейку, дамы мои и мои господа! Напомню: Зосима произносит свой монолог-пророчество о будущей вселенской церкви, опровергает Ивана и поправляет соблазнившихся отцов Паисия и Иосифа. Миусов, изумясь от услышанного, возмущается: «устраняется на земле государство, а церковь возводится на степень государства! Это не то что ультрамонтанство, это архиультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мерещилось!» (61;14)*. Усмехаюсь: Миусов «не поймал» тончайшей грани, «не увидал» границы, выставленной Зосимой на пути чудовищной ереси, проповедуемой, и не без успеха, Иваном Фёдоровичем; он не обратил внимания на то, что Зосима на место «государства» успел под сурдинку выставить общество.
http://zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Но не один Миусов пребывает в заблуждении, вот – отец Паисий, к которому, в конце концов, «перейдёт» дело наблюдения за Алёшей:

« - Совершенно обратно изволите понимать! - строго проговорил отец Паисий, - не церковь обращается в государство <...> То Рим и его мечта. То третье дьяволово искушение! А напротив, государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет» [Выделение моё. - Л.] (62;14).

Слушайте и смотрите, не устану повторять, как тонка, как ювелирна работа Достоевского! Читатель, как правило, не замечает её, он бежит вслед за сюжетом, проглатывая драгоценные зёрна, эти «плевочки», которые зовутся жемчужинами; но туда же уныло бредёт и стадо профессиональных глотателей пылающего текста – «русских критиков», которые обязаны ВИДЕТЬ и ПОНИМАТЬ. Увы... (Кстати, запомни, Читатель, как спасительно прописывается здесь «Восток», в его мистическом, не географическом значении; в своём месте ой как пригодится.)

Итак, Паисий перечисляет противоположности воспринятой им от Ивана соблазнительной идеи – ультрамонтанство, Рим и некое ещё миусовское «толкование». Но ведь толкование Петра Александровича Миусова, а полноте своей, изначально включает в себя и ультрамонтанство (архиультрамонтанство), и Рим. Что именно выделяет в некую отдельность отец Паисий? Пожалуйте: «Что-то даже похожее на социализм» (58;14).

Повторяю: Паисий, волею Автора, «не заметил» поправки старца Зосимы, Паисий остаётся в заблуждении – таковы сила и мудрость овладевшего Иваном и говорящего «из него» «страшного и умного духа, духа самоуничтожения и небытия», по слову: «От греха же и от диавола не только в миру, но и во храме не убережешься» (145;14). И – удивительное: Миусов в этой точке оказывается умнее и точнее отца Паисия! Смотрите на его реакцию: «Миусов внушительно помолчал. Вся фигура его выразила собою необыкновенное собственное достоинство. Свысока-снисходительная улыбка показалась на его губах» (62;14). О, здесь вовсе не насмешка над либералом сороковых годов, как изволят полагать некоторые, из рьяных, толкователи! Здесь – глубже, тоньше, мудрей и хитрее, если хотите. Сейчас Пётр Александрович отулыбается и последует «один маленький анекдот», именно – о самых страшных иностранцах, о социалистах-христианах – преддверие «Поэмы о Великом инквизиторе» Ивана Фёдоровича.

Но вот ещё реакция – тех самых немотствующих – штрихом, бегло, но очень и очень точно (да только точности этой «русские критики» в упор не видят!): «Алеша следил за всем с сильно бьющимся сердцем. Весь этот разговор взволновал его до основания. Он случайно взглянул на Ракитина: тот стоял неподвижно на своем прежнем месте у двери, внимательно вслушиваясь и всматриваясь, хотя и опустив глаза. Но по оживленному румянцу на его щеках Алеша догадался, что и Ракитин взволнован, кажется, не меньше его; Алеша знал, чем он взволнован» [Выделение моё. - Л.] (62;14).

Алёша известен о том, какую веру исповедует ближайший друг его Мишка Ракитин, - социализм и атеизм. Это не только, да и не столько Мишка Ракитин стоит «неподвижно на своем прежнем месте у двери», или, если угодно, при дверях; это сама вера его безбожная на своём прежнем месте стоит – страшная вера.

Но есть, оказывается, и страшнее, и новее – и сутью и местом; об этой вере и о её выяснившихся уже, пока ещё далеко, во Франции, носителях и пропагаторах Миусов расскажет теперь свой «анекдот». И в другой раз отец Паисий Миусова «не поймёт», спросит: «в нас видите социалистов?» (62;14). Но ладно – отец Паисий, персонаж, профессиональный-то читатель должен видеть и слышать, дамы мои и мои господа! Обязан видеть, куда, на кого Автор переводит свой внимательный, свой пристрастный, свой пылающий взор, в чью сторону «монахами-социалистами» усмехается!

Конечно, хитроумные Автор с г-ном Рассказчиком заслоняют от Читателя этот взгляд – заслоняют фигурой «вдруг» появившегося в келье Дмитрия Фёдоровича, заслоняют земным поклоном Зосимы «будущему страданию» этого порывистого, мятущегося героя; собственно, заслоняют двумя, с этого момента мистически слившимися воедино фигурами – старца Зосимы и Митеньки Карамазова. Обратите внимание, как эту сцену даёт г-н Рассказчик: «Став на колени, старец поклонился Дмитрию Фёдоровичу в ноги полным, отчетливым, сознательным поклоном и даже лбом своим коснулся земли. Алеша был так изумлен, что даже не успел поддержать его, когда тот поднимался. Слабая улыбка чуть-чуть блестела на его губах.

- Простите, простите все! - проговорил он, откланиваясь на все стороны своим гостям» [Выделение моё. - Л.] (69;14).

Вспомните, с каким смущением, с каким «тяжелым чувством дожидался» Алексей Карамазов дня суда, который должен был совершить над тяжущимися отцом и сыном понуждаемый к тому «обстоятельствами» Зосима:

«Если кто из этих тяжущихся и пререкающихся мог смотреть серьезно на этот съезд, то, без сомнения, один только брат Дмитрий; остальные же все придут из целей легкомысленных и для старца, может быть, оскорбительных – вот что понимал Алеша. <...> О, Алеша хоть и молчал, но довольно и глубоко знал уже своего отца. Повторяю, этот мальчик был вовсе не столь простодушен, каким все считали его. <...> Без сомнения, он очень заботился про себя, в сердце своем, о том, чтобы как-нибудь все эти семейные несогласия кончились. Тем не менее самая главная забота его была о старце: он трепетал за него, за славу его, боялся оскорблений ему <...>. Он даже хотел рискнуть предупредить старца, <...> но подумал и промолчал» [Выделение моё. - Л.] (31;14).

Отчего же так встрепетнулось сердечко нашего вьюноша, ведь знает же он аксиомкой, «что его и на всем свете никто и никогда обидеть не захочет, даже не только не захочет, но и не может» (93;14), - даже собственный отец, даже «какой-нибудь шутовской и актерской», отвратительной, обычной для Фёдора Павловича сценой? Неужто сыскалась-таки ахиллесова пята в этом «бесстрашном» от природы характере, в его вере, - «ибо он вполне уже верил в духовную силу своего учителя»? Что за нестойкость, что за шаткость в этой «вере», что за страх возникает при первой же угрозе столь прочному, столь высокому, казалось бы, авторитету? Вот: «и слава его [Зосимы. - Л.] была как бы собственным его торжеством» [Выделение моё. - Л.] (29;14).

Пред нами не что иное как гордыня. Ей-Богу, другого объяснения столь странному и столь обыденному явлению не существует. Что ж, «славу и торжество» необходимо спасать, и все средства для того хороши. Молчаливый умник отказывается покориться «обстоятельствам» (или, если хотите, как христианин, как подвизающийся при монастыре и, тем более, при наставляющем его старце, довериться воле Божией), он идёт на хитрость и на своего рода подлог – пишет накануне роковой встречи «брату Дмитрию, что очень любит его и ждет от него исполнения обещанного» (31;14). Разумеется, брат Митя ничего не обещал Алексею, но как-то догадался, о ком и, главное, о чём печётся «послушник». Он пишет в ответ: «скорее проглочу свой язык, чем манкирую уважением к святому мужу, тобою столь уважаемому» [Выделение моё. - Л.] (31;14). Молчаливого нашего умника такое письмецо «не весьма ободрило». Что ж, ещё одно подтверждение «крепости веры» Алексея Фёдоровича в излюбленного старца, а также – в целом – его «совершенной веры в людей».

Но вот на чём укажу фокус читательскому вниманию: если перед плетнём, в первой из «садовых» глав, Алексей Фёдорович солжёт своему брату Митеньке жестом, то здесь он лжёт словом. А ведь это чуть не первое слово этого персонажа в романе! Самое первое, сказанное отцу, было таким: «Да, нет там крючьев» (24;14). Сказано было тихо и серьёзно, об аде. Хочешь верь, хочешь нет эдакому ещё «знанию»! Первые слова, с которыми герой входит в роман, предстаёт пред Читателем очию, они, собственно, определяют весь путь его – аксиома. Как совершенно по другому поводу и совсем, по Ликушину, не к месту и не по делу прописала не раз цитированная здесь г-жа Ветловская, «герой прямо начинает с того, чем он, вероятно, должен был бы кончить». Дорогого, что называется, стоит такой подарочек...

Но вот, келейный кошмар, наконец, закончился, Алёша изрядно откраснелся и отволновался, съехавшиеся скандалисты и насмешники разошлись – Митя сбежал, «закрыв руками лицо», прочие отправились на обед к отцу-игумену («тысячерублёвый» обед, а то и бери выше – в цену спорных земель, лесов, вод, рыбной ловли, собственно – такова цена не столько обеда, сколько суда у Зосимы по карамазовскому делу, цена, игуменом же и назначенная). Итак, главка «Семинарист-карьерист»: «Алеша довел своего старца в спаленку и усадил на кровать» [Выделение моё. - Л.] (71;14). Старец совсем плох, он предвидит близкую кончину свою, слышит, чувствует дыхание приблизившейся смерти, и вдруг... «он пристально и как бы обдумывая нечто посмотрел на Алешу» [Выделение моё. - Л.] (71;14).

В начале этой главки я чуть ли не оговорился, указав на отца Паисия, к которому будто бы «перейдёт» дело наблюдения за Алексеем Карамазовым. И так, вроде бы, исходя из сцены, в которой отец Паисий попытается наставлять «послушника», и должно (и могло бы) быть. Но так ли оно на самом деле? Способен ли, готов ли отец Паисий, при всей его учёности и прочем, монашеском, справиться с тем зверем, что притаился в юной душе «русского мальчика»? (При своих-то, паисиевых, ошибках и заблуждениях, при «несвятости» непрозорливой своей!) Забегая вперёд, напомню горькую фразу, брошенную Паисием вослед пренебрегшему многим, если не ВСЕМ, уходящему из монастыря прочь Алексею: «Возвратишься еще!» (305;14). Убеждён: возвращение это должно было состояться, но только через тринадцать лет, во втором, в «главном» романе. Пока же... сцена изгнания приживальщика из монастыря в мiр – начало:

«Ступай, милый, ступай, мне и Порфирия довольно <...> ступай к отцу игумену, за обедом и прислужи» [Выделение моё. - Л.] (71;14), - приказывает «послушнику» старец Зосима.

Обычно (уже и «традиционно», поскольку – общее место достоевсковедения) «русские критики», доходя до романной минутки, в какую старец Зосима благословляет Алексея Карамазова «на великое послушание в миру», начавшееся с отделения послушника от «послушника» («мне и Порфирия довольно») и с приказания «прислужить за обедом» у отца-игумена, кто елейно, а кто торжествующе вопия, возглашают: вот, дескать, «преемник», вот, дескать, будущий «русский инок», вот, дескать, настоящее «его христоподобие» и «его святейшество» – как бы «по Достоевскому» (нет – «по счастливой мысли Достоевского», так точнее, так изысканней и «модней», хе-хе).

Так-то оно, конечно, так, - усмехается со своего места Ликушин, и прибавляет, поджидая паузу, - да только трошки и трошечки несчастней, дамы мои и мои господа! Но об том – через неделю. Пауза! Приз «русским критикам» – в аудиторию!

Подпись: Ликушин Йеть-Итиль Всея Вайкики & Оаху (полноводно и с горляндочкой).

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

 


(Leave a comment)


> Go to Top
LiveJournal.com