?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

September 27th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
10:20 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Третья: Двойной убийца.

4. Два мiра, две любви. Размышление Первое, придверное.

 

Начиная рассказ о Зосиме и Алёше, об их странном сближении, г-н Рассказчик мельком показывает два возможных пути, открывающихся из скита, где ищут спасения старцы и подвизающиеся: «Правда, пожалуй, и то, что это испытанное и уже тысячелетнее орудие для нравственного перерождения человека от рабства к свободе и к нравственному совершенствованию может обратиться в обоюдоострое орудие, так что иного, пожалуй, приведет вместо смирения и окончательного самообладания, напротив, к самой сатанинской гордости, то есть к цепям, а не к свободе» [Выделение моё. - Л.] (27;14)*.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Что представляют собой эти «цепи» прежнее поколение достоевистов понимало куда лучше нынешнего, оно выросло в очень похоже позвякивавших цепях: «отвергая атеизм, Достоевский в «Братьях Карамазовых» заявляет, что атеизм ближе к истинному христианству, чем наивная вера, не прошедшая через «горнило сомнений». Он говорит об Алеше Карамазове и его поколении, что представители этого поколения (да и сам Алеша) равно могли бы стать и ревнителями подлинной веры и революционерами-народовольцами. И Алешу, как мы знаем, романист хотел провести через оба эти полюса»** [Выделение моё. - Л.].

Так возникают в романе два мiра, две любви – деятельная любовь, по Зосиме, и деятельная же, по Алексею Карамазову, пророком и предтечей которой выступает его старший брат – Иван. Искажонная эта любовь заразительна, она передаётся теми же «трихинами», из раскольниковского сна, её «исповедуют» ещё два персонажа – Катерина Ивановна Верховцева и г-жа Хохлакова. Но только ли они? А Ракитин, а Коля Красоткин, Ракитиным же наученный? У последнего смысл этой «любви» обнажон до крайности. Вот, послушайте, как толкует этот факт г-жа Ветловская: «... я желал бы умереть за всё человечество, а что до позора, то всё равно: да погибнут наши имена. - Коля цитирует слова французского политического деятеля, известного оратора, жирондиста Верньо (1753-1793), произнесенные им на одном из заседаний Конвента (1792): “Пусть погибнут наши имена, лишь бы общее дело было спасено!”»*** [Выделение моё. - Л.].

Не это ли и есть – отображение деятельной любви по Алексею Карамазову? Достоевский помечает в заметках 1876 года: «Какая разница между демоном и человеком? Мефистофель у Гете говорит на вопрос Фауста: “Кто он такой” - “Я часть той части целого, которая хочет зла, а творит добро”. Увы! человек мог бы отвечать, говоря о себе совершенно обратно: “Я часть той части целого, которая вечно хочет, жаждет, алчет добра, а в результате его деяний – одно лишь злое”» [Выделение моё. - Л.] (287-288;24).

Насколько тонка и «незаметна» грань между Истиной и её подобием, Достоевский показывает с начальных страниц романа, в «келейных» сценах, на диспуте о церкви, государстве, суде, преступнике и преступлении. Показывает в обсуждении скандальной статьи Ивана Фёдоровича, от которой читателю оставлен лишь «конспект». Уже при первом упоминании этой статьи говорится, что, с одной стороны, «многие из церковников решительно сочли автора за своего» (16;14); с другой – «даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодировать» (16;14); с третьей – «некоторые догадливые люди решили, что вся статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка» (16;14). На вдохновенные слова отца Паисия, воспринявшего эту зеркальную, обманчивую многогранность по-своему, утверждающему, что «государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью» (58;14), Пётр Александрович Миусов, усмехаясь, отвечает: «Что-то даже похожее на социализм» (58;14). Правда, «за пару страниц» до того он же, без усмешки, кричит: «Чистейшее ультрамонтанство!» (57;14), т.е католицизм в его крайнем, в антихристовом, по Достоевскому, устремлении к всемирной власти.

А теперь – сам Достоевский, «своим голосом», в «Дневнике писателя» за 1877 год: «... социализм есть сила грядущая для всей западной Европы, и если папство когда-нибудь будет покинуто и отброшено правительствами мира сего, то весьма и весьма может случиться, что оно бросится в объятия социализма и соединится с ним воедино. Папа выйдет ко всем нищим пешком и бос и скажет, что всё, чему они учат и чего хотят, давно уже есть в Евангелии, что до сих пор лишь время не наступало им про это узнать, а теперь уже наступило, и что он, папа, отдает им Христа и верит в муравейник» [Выделение моё. - Л.] (160;12).

Этот папа – «дважды» (по папству своему и по объятиям социализма) антихрист, в Поэме Ивана Фёдоровича представленный в чине «всего лишь» Великого инквизитора. Пока же, до Поэмы, в «келейных» сценах, сей зловещий персонаж и его идея обнажаются Иваном Фёдоровичем до крайности заострённо и предметно: «совесть нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки: “Украл, дескать, но не на церковь иду, Христу не враг” <...> ну а тогда, когда церковь станет на место государства, тогда трудно было бы ему это сказать, разве с отрицанием всей церкви на всей земле: “Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, - справедливая христианская церковь”. Это ведь очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств, не часто бывающих» [Выделение моё. - Л.] (59;14).

Эхом окликается: «Социалист-христианин страшнее социалиста-безбожника» (62;14), подправляется раннее – «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и социалисты» (25;14); подправляется уточнением: «я один, убийца и вор, - справедливая христианская церковь». И в сторонке – до поры до времени – «огромные условия», «не часто бывающие обстоятельства». Что это за намёки, что за «условия», что за обстоятельства»? Напомню, из «Предисловия от Автора», заявленное: «Может быть, увидите сами из романа» [Выделение моё. - Л.] (5;14). Напомню и прежде уже говоренное – в главочках о «средствах»: для этого героя деньги мерилом быть не могут, они не то что не цель, а даже, может быть, и не средство, они – ничто, отжившее, цены не имеющее, прах, они как приходят, так и уходят – неизвестно, как и куда. У него весь мир в кармане, что ему деньги, когда для него и Бог – разменная монета, точно как для Великого инквизитора. За первым отлученным преступником неминуемо последовал бы другой, третий, толпа, масса... Грех ведь, преступление – в природе человеческой. Вот где зерно идеи Ивана Карамазова, таков «конспект», но не одной только его статьи, а всего романа. Вот где и вот на чём сходятся в неразрывном единстве поставленные «русскими критиками» врозь «идейная доминанта» и «детективный сюжет».

Попробуйте ответить – не Ликушину, себе: разве в любви Великого инквизитора к людям, к человечеству слабых и малосильных бунтовщиков, вовсе нет любви? Разве вы, лично вы, не ощущаете на себе горячего дыхания этой любви – здесь и сейчас?..

Иван Фёдорович пророчит приход антихриста, Достоевский, с авторской высоты, указывает его приметы: «убийца и вор», «частность и обособление», «сердцевина целого», мессия, вождь и основатель «справедливой христианской церкви», через которую новые «кроткие» наследуют землю, через которую и в которой «из ангельского становится бесовское» – «вдруг», но и «мало-помалу», а не «подобно молнии».

Вот отчего старец Зосима наблюдает Алёшу, вот отчего держит при себе, вот что узрел прозорливец в душе его, - зреющий, готовый вот-вот прорваться страшный, великий грех. Здесь ростки и корни неосуществлённых романов Достоевского – «Жития великого грешника» и «Атеизма», таково взрощенное гением – на долгие лета, на века – собственное, «достоевское» древо познания добра и зла.

В келью, в келью, дамы мои и мои господа, смотрите, - Зосима, входя в разговор на миусовском подозрении к Ивану Фёдоровичу в том, что тот «потешается», незаметно поправляет поддавшихся Ивану монахов – отцов Иосифа и Паисия, отсекает в дилемме «государство-церковь» первый член и незаметно ставит на его место «общество», исправив тем самым ситуацию совершенно, сняв искажение и выправив лукавую мысль; но вдруг и как бы ненароком Зосима перебрасывает удивительнейший мостик к православному отрицанию не выдержавшего искушения историей, искажонного временем католического Рима, очень странный и заслуживающий пристальнейшего взгляда мостик: «Иностранный преступник, говорят, редко раскаивается, ибо самые даже современные учения утверждают его в мысли, что преступление его не есть преступление, а лишь восстание против несправедливо угнетающей силы» [Выделение моё. - Л.] (60;14).

И тут же двери зосимовой келейки вдруг распахиваются, врывается знойное дыхание предапокалипсического, пророческого видения; Зосима, усмехнувшись, речёт: «теперь общество христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они не оскудевают, то и пребывает всё же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти еще языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено свершиться! И нечего смущать себя временами и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости божией, в предвидении его и в любви его. И что по расчету человеческому может быть еще и весьма отдаленно, то по предопределению божьему, может быть, уже стоит накануне своего появления, при дверях» [Выделение моё. - Л.] (61;14).

Вот о каком преступлении и вот о каком преступнике толкует собравшимся и спорящим старец Зосима – о преступнике и преступлении «на высшей ноге», о преступнике и преступлении запредельном, стоящем на грани времён и сроков, при дверях.

Об антихристе.

Помимо персонажей, наделённых правом голоса, в келейных сценах присутствуют немотствующие – «семинарист и будущий богослов», преступный в своём богоотступничестве Ракитин, который, «стоя в уголку», (позднее будет уточнено: «на своем прежнем месте у двери» (62;14)) представляет собою «нестрашного» социалиста, а также и ещё двое, напомню: «Зосима вышел в сопровождении послушника и Алеши» [Выделение моё. - Л.] (36;14); ещё – «Семинарист, послушник и Алеша оставались стоя» (37;14).

О символике главки «Верующие бабы» писано много разного, чаще – кондовых пустопорожностей и несуразиц (что неудивительно при общем непонимании непрочтённого критиками романа, ну да не о том теперь речь), но вот о символическом значении трёх немотствующих в келейных сценах фигур, во всём «критическом» массиве мне, Ликушину, не удалось выискать не то что трёх строчек, а и трёх букв. Между тем, символика здесь более чем очевидна, она, что называется, бьёт в глаза. Все трое молоды, даже юны, все трое принадлежат к «текущему поколению», к юношам «отчасти уже нашего последнего времени». С Ракитиным всё ясно. Что до Порфирия, послушника настоящего, подлинного, то эта фигура на протяжении всего романа почти незаметно выполняет функцию очень и очень важную, хотя и «служебную», именно – служит делу разоблачения мнимого послушника, мнимого благотворителя и мнимого же делателя «деятельной любви», представляет собою – символически – если не будущую «единую вселенскую и владычествующую церковь», так уж наверное и наверняка – настоящую Православную.

Что же до Алексея Карамазова, так и это и есть тот самый будущий преступник, обречённый на преступление, мало-помалу, от разговора к разговору, от сцены к сцене утверждающийся в мысли, «что преступление его не есть преступление, а лишь восстание против несправедливо угнетающей силы». И «иностранен» он в ту же меру, в какую «иностранны» «современные учения», весть о которых принесена тем же Миусовым из Парижа: «Социалист-христианин страшнее социалиста-безбожника». И ещё раз, Читатель, попробуй ответить – себе: разве в этом нет ни на гран именно «деятельной любви» к человечеству? разве не таков путь западного христианства, по немудрой воле своей исказившегося временем, дерзнувшего стать только «историческим»?

Лосский формулировал: «Абсолютно гордое существо живет и действует, руководствуясь сознательно или безотчетно следующими положениями: мое решение устанавливает или даже творит ценности; поэтому моя воля должна господствовать над всем, что совершается; все, что происходит, должно следовать моему плану и указанию; никто не смеет меня порицать и даже хвалить, т.е. оценивать; даже неличные ценности, нравственное добро, красота, истина, не смеют покорять меня себе, я не обязан подчиняться им, да и обусловлены они моею волею, а не существуют объективно сами по себе. Такое абсолютно гордое существо приписывает себе божественные свойства и хочет само стать на место Бога»****.

Это после будет «соперничество гордеца с Богом, активное боготворчество, неуспех этой борьбы и поэтому жгучая ненависть к Богу»*****. Но и «абсолютно гордым существом» ещё надо стать, путь этот для изначально «невыясненного» героя долог – в несбывшиеся тринадцать «межроманных» лет.

Вместо подписи: недельной свежести портрет Ликушина с кипарисовым розенкранцем в руках.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Г.М. Фридлендер. Диалог в мире Достоевского. // Достоевский и мировая культура. №1. Часть 1., 1993. С. 86.

*** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 618.

**** Н.Лосский. Ценность и бытие, М., 2000. С. 694.

***** Там же. С. 694.

 


(2 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:kruglov_s_g
Date:October 5th, 2008 05:51 am (UTC)
(Link)
С днем рождения вас!
[User Picture]
From:likushin
Date:October 5th, 2008 01:36 pm (UTC)
(Link)
Спасибо, отче.

> Go to Top
LiveJournal.com