?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

September 12th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
08:09 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ


Часть, из существенных, Третья: Двойной убийца.

3. «Истинный реалист», или «Как усидеть меж двух стульев». Продолжение начала.

 

«Я мысленно вхожу в свой кабинет. Здесь те, кто был и те, кого уж нет». Таким мог бы быть эпиграф к этой главке. Пробегаю взглядом по книжным полкам, и отмечаю, что золотом отблёскивающие тени русского Серебряного века – здесь. Я не нарушу их покоя. Они трагически заблуждались – насчёт Достоевского. Не трону (чуток лишь задену) и тех, кто, будучи стеснены рамками «идеологической доминанты», совершили научный подвиг: добились издания полного собрания сочинений Достоевского.

Иное – нынешние помпадуры и помпадурши «достоевизма»! Андрей Белый, периода «Петербурга», пробросился как-то фразкою: «мозг – это опухоль ветра». Ликушин усмехается в ответ, озирая сумрачные ряды нынешних «русских критиков», бездарных последышей великой Русской Мысли: надутые люди!

Думаю : искажонность временем – вот тот смертный грех, которого недостаёт в «формуле» человека как твари Божией.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Известно суворинское свидетельство о планах Достоевского исполнить заявленное в предисловии «Братьев Карамазовых», написать второй, «главный» роман: «Он долго говорил на эту тему и говорил одушевленно. Тут же он сказал, что напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революционером»*.

Известно также высказывание вдовы Достоевского, удостоверяющее правдивость суворинского воспоминания. Замечу: в прежние, в советские времена, когда «идеологическая доминанта» представлялась, как минимум, определённой, цельной, не размазанной по «демократическому» футбольному полю, к заявленной революционности последнего героя Достоевского критики и исследователи относились сочувственно, «реабилитируя» ею «черносотенность», «реакционность» и проч. грехи «достоевщины». Одного примера, думаю, будет довольно: «Свидетельство Суворина о том, что в дальнейшем развитии романа Алеша должен был стать революционером, лишний раз подчеркивает характерную направленность идейных исканий позднего Достоевского, хотя его отношение к «политическому социализму» оставалось неизменным» [Выделение моё. - Л.]**.

Ветер сменился, начались поиски новых «доминант», появились «сомнения» и «усомнившиеся», а за ними, чего и следовало ожидать, уже и полные отрицатели, новейшие нигилисты. Вес и значимость «усомнившихся» в мировой достоевистике не оставляют сомнений: доминанта найдена:

«Представляется неточным свидетельство А.С. Суворина о том, что Достоевский собирался “провести” Алешу “через монастырь и сделать революционером. <...> В этой записи (сделанной значительно позже беседы с Достоевским) соответствует истине, может быть, только то, что Алеша в дальнейшем прошел бы ряд новых испытаний. Возможно даже, он совершил бы и политическое преступление. Но нельзя предположить, что именно этот герой должен умереть за революционную идею. Ничто в существующей части романа не подтверждает этой мысли» [Выделение моё. - Л.]***.

Так уж и «ничто»? Да неужели! Неужто «жажда скорого подвига», с ясно поставленным выбором из двух возможных путей, в конце одного из которых «не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети божии и наступит настоящее царство Христово», и высится зловещая тень Вавилонской башни, - так-таки и ничто? Неужто не было сказано Алексеем Лизе: «Вы как-то сказали сию минуту, что я монах? <...> А я в бога-то, вот, может быть, и не верую» (201;14), и – вдогонку, Ракитину: «я только “мира его не принимаю”» (308;14). А ведь это – «социалистический» тезис, это слова «гуманной личности», которая, очевидно, обречена была Автором примкнуть к революционерам и играть среди них «видную роль»!

Оговорюсь «на полях», что смысл слова «казнили» у г-жи Ветловской сознательно сужен, отчего «хвост (фразы) начинает вилять собакой», появлется оттенок некоей будто бы неуверенности. Ведь должна же знать г-жа Ветловская, что «казнили» – вовсе не обязательно означает «лишили жизни». Достоевского, вместе с прочими петрашевцами, именно казнили на Семёновском плацу; Чернышевский «тоже» прошёл через «гражданскую казнь». Но это – так, присловьице, нотабенька.

Н.Бердяев, который, естественно, был на линии времени куда ближе к Достоевскому, пережил русский апокалипсис и смотрел глубже, в силу хотя бы того, что не был связан необходимостью встраиваться в систему со «вновь открывшимися обстоятельствами»: «Он [Достоевский. - Л.] открыл какую-то метафизическую истерию русской души, ее исключительную склонность к одержимости и беснованию. Он до глубины исследовал русскую революционность, с которой связано и русское “черносотенство”. И русская историческая судьба оправдала прозрения Достоевского»****. «Путь безбожного своеволия человека должен вести к отцеубийству, к отрицанию отчества. Революция всегда есть отцеубийство» [Выделение моё. - Л.]*****.

Прибавлю: революция всегда есть и «скорый подвиг». Вот что об этом говорит настоящий, не перелицованный Алексеем Карамазовым старец Зосима; говорит, обращаясь к г-же Хохлаковой, говорит, имея за спиною своею – тенью – ряженого русского мальчика Алёшу: «Любовь мечтательная жаждет подвига скорого, быстро удовлетворимого и чтобы все на него глядели. Тут действительно доходит до того, что даже и жизнь отдают, только бы не продлилось долго, а поскорей совершилось, как бы на сцене, и чтобы все глядели и хвалили. Любовь же деятельная – это работа и выдержка, а для иных так, пожалуй, целая наука» [Выделение моё. - Л.] (54;14)******.

Ну, никак невозможно не привести ещё одного упоминания театральной сцены в романе; имеются в виду наставления Алексея Карамазова совсем юному «социалисту» Коле Красоткину: «в театр, например, ездят же взрослые, а в театре тоже представляют приключения всяких героев, иногда тоже с разбойниками и с войной <...>. А игра в войну у молодых людей <...> или там в разбойники – это ведь тоже зарождающееся искусство, зарождающаяся потребность искусства в юной душе, и эти игры иногда даже сочиняются складнее, чем представления на театре, только в том разница, что в театр ездят смотреть актеров, а тут молодежь сами актеры. Но это только естественно» [Выделение моё. - Л.] (484;14).

Такие вот два «театральных романа», такие «казаки-разбойники», такая трансформация смысла и содержания «бесед и поучений старца Зосимы». Напомню: свои наставления мальчику Красоткину повзрослевший за одну катастрофическую ночь Алексей Карамазов даёт, уже имея опыт актёрства, опыт игры, которая у него «сочняется складнее», «чем представления на театре».

Однако, вернусь к г-же Ветловской, открою мотив отрицания ею очевидностей: «в высшей степени странной (если не невозможной) представляется мысль, что Достоевский, с его православными убеждениями, мог, связав главного героя с Алексеем человеком Божиим, решительно переосмыслить взятый образ и сделать из него святого революционера» [Выделение моё. - Л.]*******.

Так, «из головы», из «ветра перемен», из «религиозного чувства» переписывается, постмодернизируется Достоевский; вот о чём толкует Ликушин, выводя свои формулы с «искажонными временем» людьми...

Каково, однако: «святой революционер!» Чем не восставший (падший) ангел? Но тут возникает отдельная история с именем героя...

На имени небесного покровителя Алексея Карамазова, христианского (и православного, и католического) святого Алексея человека Божия возводится один из главных нефов башни «святости», «христоподобия» этого персонажа. Дополняют постройку ещё и упоминанием умершего в раннем детстве (от эпилепсии) сына Достоевского, Алексея, и, волнуясь, чуть не трепеща, утверждают свою «веру»: не мог же, дескать, писатель назвать именем умершего своего сына отрицательного героя, да ещё, мол, такого, каким Ликушин его выписывает!

Некая логика в подобных построениях, конечно, имеется, но как тогда, при всём при этом, Достоевский исхитрился наградить собственным, своим именем прямо омерзительного героя, романную жертву – Фёдора Павловича? Для чего эдакий-то финт ему понадобился? Вопрос из серии «неудобных»; такие вопросы, как правило, игнорируются «русскими критиками», и в этом тоже находится своя логика: «нам никогда не проникнуть в замысел почившего гения», - разводят руками достоевисты. Постройка же (башенного типа), ими кое-как сооружонная, хоть и кособокенькая, но стоит пока.

Есть странная запись у Достоевского, в ней чувствуются раздражение и боль: «Лучшие люди. Оставалась надежда на народ, но он лежал в косной массе. У него Алексеи – человеки божии» (285;24). Мостик, проброшенный здесь между показавшими свою неспособность оправдать некие чаяния «лучшими людьми» и именем «Алексей», в котором воплощено заблуждение «косной массы», прям и короток.

Есть тонкое и верное замечание проповедника атеизма Ренана, читанного и перечитанного Достоевским: «В истории известен не один случай, где имя, данное ребенку без всякой задней мысли, послужило поводом для великой исторической миссии. Пылкие натуры никогда не могут примириться со взглядом, как на случайность, на что либо к ним относящееся. Для них все, что к ним относится, предуказано Богом и они видят знак высшей воли в самых ничтожных обстоятельствах»********.

Есть удивительное, в созвучиях своих с характеристикой «неопределенного, невыяснившегося» персонажа, исследование о. Павла Флоренского об имени «Алексей»: «и в звуках, и в свойствах имени Алексей, и еще больше в подлинной церковной форме этого имени Алексий, и еще более в первоисточной греческой форме Αλέξιος, содержится неравновесность, потому неустойчивость, отсутствие стояния и потому – движения. Но движение это определяется не изнутри, а извне, внешним притяжением <...>. У Алексея нет шага, а – скольжение»*********.

Есть, в конце концов, предсмертные слова самого Алексея человека Божия, писанные им к своим родителям: «Я и сам болел сердцем о вас, и часто молился за вас Богу, чтобы он подал вам терпение и удостоил вас Своего царствия. Надеюсь на Его милосердие, что Он исполнит мое прошение, так как и я ради любви к Нему был так немилосерд к вашим слезам и жесток к себе, зная, что нужно всякому слушать больше своего Творца и Спасителя, нежели родителей. Уверен в том, что насколько сильно опечалил я вас, настолько больше Он обрадует вас в царствии небесном»**********.

И есть сцена в «Братьях» – надмогильная сцена: «К удивлению, эта плита оказалась делом Григория. Это он сам воздвиг ее над могилкой бедной «кликуши» и на собственное иждивение <...> Алеша не выказал на могилке матери никакой особенной чувствительности; он только выслушал важный и резонный рассказ Григория о сооружении плиты, постоял понурившись и ушел, не вымолвив ни слова. С тех пор, может быть даже во весь год, и не бывал на кладбище» (22;14).

Да-с!

Ставлю неофитствующую Ветловскую: «Моление матери о сыне, данное здесь как самое яркое воспоминание Алеши, есть, по-видимому, видоизмененный мотив жития Алексея человека Божия»***********; и – в пару, осколком разбитого зеркала великой эпохи, Н. Бердяева: «Апокалипсический и нигилистический бунт сметает все формы, смещает все границы, сбрасывает все сдержки»************. Напоминаю: первый из падших ангелов, Денница, был, кажется, одним из любимейших творений Господа Бога.

У пророка Исаии: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю попиравший народы. А говорил в сердце своем: взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему. Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. XIV, 3-15).

Откланиваюсь на неделю.

Подпись: Ликушин.

 

*Суворин А.С. Дневник // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1964, Т.II. С. 328-329.

** Л.М. Розенблюм. Творческие дневники Достоевского // Литературное наследство, т. 83. Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради. Издательство «Наука», М., 1971. С. 63.

*** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 227-228.

**** Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. // Бердяев Н.А. Смысл творчества. М., 2004. С. 389.

***** Там же. С. 445.

****** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

******* В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 228.

******** Эрнест Ренан. Жизнь Иисуса. М., 1990. С. 17.

********* П. Флоренский. Имена. М., 2003. С. 127.

*********** Житие преподобнаго Алексия человека Божия. Свято-Троицкая Чергиева Лавра. 1908. С. 15.

************ В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 203.

************* Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. // Бердяев Н.А. Смысл творчества. М., 2004. С. 389.

 

 


(1 comment | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:avril_5
Date:March 12th, 2011 07:08 pm (UTC)
(Link)
"не мог же, дескать, писатель назвать именем умершего своего сына отрицательного героя" - и я такая )
А про Фёдора Михайловича-Павловича я думала, но пока ничего не придумала.

> Go to Top
LiveJournal.com