?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

August 16th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
06:14 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ


Часть, из существенных, Третья: Двойной убийца.

2. «Карамазовский балаган, или нечто о фатальном притворстве», с продолжением.


Сказано: «Слепец слепца аще водит, оба в яму впадут» (Мф. 15,14).

Пушкин написал «Повести Белкина», спрятавшись под маской мнимого автора – Ивана Петровича Белкина. Достоевский начал «Братьев» предисловием «От автора», назначив «автором» безымянного «биографа» («если уж я, то есть сам биограф...» (6;14)*). «Биограф» этот пытается будто бы объяснить «начальное затруднение», именно: зачем понадобились объявленные два романа «для такого скромного и неопределенного героя», каким выставляется Алексей Карамазов. «Объяснение» это разрешается «простодушною» издёвкой:

«Теряясь в разрешении сих вопросов, решаюсь их обойти безо всякого разрешения. Разумеется, прозорливый читатель уже давно угадал, что я с самого начала к тому клонил, и только досадовал на меня, зачем я даром трачу бесплодные слова и драгоценное время. На это я отвечу уже в точности: тратил я бесплодные слова и драгоценное время, во-первых, из вежливости, а во-вторых, из хитрости: все-таки, дескать, заране в чем-то предупредил» [Выделение моё. - Л.] (6;14).

Вот так хитрость, вот так хитрец-«автор» с «бесплодной тратой бесплодных слов», вот так «Предисловие», которое, оказывается, «лишнее»!

http://zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Но это странное, «переодетое» и/или «разоблачённое» предисловие оказывается не единственным в романе. Дойдя в описании «Истории одной семейки» до главного героя (о котором уже написано одно будто бы предисловие), г-н Рассказчик, посредине первой книги романа, вдруг выступает с объявлением:

«Вот про этого-то Алексея мне всего труднее говорить теперешним моим предисловным рассказом прежде чем вывести его на сцену в романе. Но придется и про него написать предисловие, по крайней мере чтобы разъяснить предварительно один очень странный пункт, именно: будущего героя моего я принужден представить читателям с первой сцены его романа в ряске послушника» [Выделение моё. - Л.] (17;14).

Читатель останавливается, озадаченный: а разве то, первое предисловие, та первоначальная мнимость была написана не «про него», не про «будущего героя»? Потом: разве то, первое предисловие, не закончилось, и разве оно продолжается «предисловным рассказом»? Или, всё-таки, о предисловиях толкуют, их пишут различные сущности – Автор («От автора») и г-н Рассказчик, и одна из этих сущностей не догадывается о существовании и делании другой? Нет, читатель, конечно же, «понимает» и принимает и предложенную ему игру, и её правила, в ознакомлении с содержанием которых читателю самым недвусмысленным образом было отказано. «Эге, - усмехается читатель, которому потрафили званием “прозорливого”, - этот “биограф” – всего лишь Достоевский, такая у него “хитрость”, но и мы не лыком шиты!»

С этой минуты читатель очутывается в самом запутанном и непроходимом из литературных лабиринтов, по которому его ведёт причудливо обряженная тень, маска, паяц и арлекин – двуликий и – вместе – двуединый (имеется в виду межроманный разрыв в 13 лет) г-н Рассказчик, великая марионетка, самый фантастический из фантастических повествователей Достоевского, превзошедший в своём лукавстве даже сновидца из «Сна смешного человека», красногубо шепчущий вам на ухо при первом же повороте: «В большинстве случаев люди <...> гораздо наивнее и простодушнее, чем мы вообще о них заключаем. Да и мы сами тоже» (10;14).

В первом предисловии об Алексее сказано: «это человек странный, даже чудак» (5;14); во втором: «был он и тогда уже очень странен, начав даже с колыбели». [Выделение моё. - Л.] (18; 14). Эта «колыбель» выставлена меж двух огней, меж двух мнимых крайностей: с одной стороны хрестоматийная сцена «в косых лучах заходящего солнца», этот кошмар беснования с последней надеждой если не спастись, то спасти; с другой... дорога, избранная «не фанатиком» и «даже не мистиком», а «просто ранним человеколюбцем» – юным Алексеем Карамазовым. В начале этой, «хрустальной», дороги поставлено «необыкновенное существо» – старец Зосима, именно в нём, и только в нём «вера» этого легко узнаваемого «раннего человеколюбца», того самого «бледного Христосика», очеловеченно переодетого Эрнестом Ренаном в «Жизни Иисуса». Вот только «Христосик» Достоевского «для чего-то» обряжен в ряску послушника:

«Алеша, живя тогда в монастыре, был еще ничем не связан, мог выходить куда угодно хоть на целые дни, и если носил свой подрясник, то добровольно, чтобы ни от кого в монастыре не отличаться. Но уж конечно это и ему самому нравилось» (28;14). Прокурор в судебном заседании подтверждает мнимость послушничества: «Он, видите ли, прилепился к монастырю; он чуть было сам не постригся в монахи» (127;15). В черновых набросках определённей: «Жил в келье и носил подрясник, по благослов<ению>, не принадлежа, однако же, вовсе монастырю» [Выделение моё. - Л.] (200;15).

А вот и мотив этого переодевания, или, если хотите, основания «веры»: «Сказано: “Раздай всё и иди за мной, если хочешь быть совершен”. Алеша и сказал себе: «Не могу я отдать вместо “всего” два рубля, а вместо “иди за мной” ходить лишь к обедне. Из воспоминаний его младенчества, может быть, сохранилось нечто о нашем подгородном монастыре, куда могла возить его мать к обедне. Может быть, подействовали и косые лучи заходящего солнца пред образом, к которому его протягивала мать-кликуша» [Выделение моё. - Л.] (25;14).

И здесь-то, после очередного указания на кликушество Софьи Ивановны, после ещё одной подсказки об истинном смысле символа «косых лучей заходящего солнца», после лукавой сослагательности «могла» и «может быть, подействовали», уже прямо напрашивается вопрос: что подразумевает г-н Рассказчик, говоря, что Алёша «не фанатик» и «не мистик»? Неужели же – от рождения, с младенчества – «истинный реалист»? Неужели же, в нём изначально укоренена идея, что «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты (ибо социализм есть <...> атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю)» (25;14)?

Процитирую Ренана: «Даже в наши дни, в наше смутное время, когда у Иисуса нет более истинных продолжателей его дела, нежели именно те, кто как бы отрицает его, мечты об идеальном строе общества <...> в известном смысле представляют собой лишь развитие той же идеи <...>. Все социальные революции человечества будут прививками идеи, заключающейся в этих словах. Но будучи запятнаны грубым материализмом, стремясь к невозможному, т.е. к основанию всеобщего счастья путем политических и экономических мероприятий, попытки «социалистов» нашего времени останутся бесплодными до тех пор, пока они не примут за основу истинный дух Иисуса, под которым я разумею абсолютный идеализм, тот принцип, что для того чтобы владеть землей, надо от нее отказаться»** [Выделение моё. - Л.].

Теперь – сокровенные мысли, мечты и чаяния Алёши: «Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит пред ним единицей: “Всё равно, он свят, в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит наконец правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети божии и наступит настоящее царство Христово” [выделение моё. - Л.]. Вот о чем грезилось сердцу Алеши» (29;14).

Тот же Ренан: «Это была религия необыкновенной чистоты, без обрядов, без храма, без жрецов; это было нравственное осуждение мира, переданного совести праведного человека и в руки народа»*** [выделение моё. - Л.].

И ещё – Ренан: «Христианские общины должны будут усвоить две морали, одну, умеренно-героическую, для обыкновенных людей, другую, экзальтированную до крайностей, для совершенного человека; и совершенным человеком будет считаться инок, подчиненный правилам, которые будто бы осуществляют евангельский идеал. <...> Таким образом, только монах в некоторых отношениях может считаться истинным христианином» [Выделение моё. - Л.]****. Интересно знать: услышал ли ты, читатель, голос Великого инквизитора?

Вот – «если хочешь быть совершен», вот – «два рубли», вот мотив переодевания, подражания (повторения речей и жестов), мотив актёрства, которое «ему самому нравилось», вот – прямое и недвусмысленное объяснение анекдоту, рассказанному «устаревшим» либералом Миусовым: «Мы <...> собственно этих социалистов – анархистов, безбожников и революционеров – не очень-то и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. Но есть из них, хотя и немного, несколько особенных людей: это в бога верующие и христиане, а в то же время и социалисты. Вот этих-то мы больше всех опасаемся, это страшный народ! Социалист-христианин страшнее социалиста-безбожника!» [Выделение моё. - Л.] (62;14).

Такая вот главка... Ликушину в цитатном нагромождении места, кажется, не осталось. Однако вот о чём следует предупредить: нынешняя поросль «русских критиков» пытается, в который уж раз, и в который уж раз в угоду «идеологической доминанте» переписать Достоевского, пытается утвердить в массовом сознании завалящую, на 30 сребренников, идейку: дескать, Достоевский под конец «Братьев» отказался от замысла писать второй роман. Мотив и подоплёка подобных «концепций» выторчивают наружу, точно пара ослиных ушей: современной «доминанте» Алёша-революционер, «падший ангел», цареубийца не нужен, не выгоден, что вполне, согласитесь, в духе времени, в духе эпохи всеобщей коммерциализации. Что ж, в который уж раз наша интеллигенция суетливо пытается забежать поперёд телеги, и в который уж раз будущая судьба её точь-в-точь – судьба той, из Достоевского же, клячи, насмерть засечённой «власть имеющим» мужиком. Смотришь им в глаза, этим безлицым человекам, и жалко становится, почти до слёз.

Напомню слова прокурора из судебных главок, цитирующего Смердякова, на тот момент уже покойника: «“Если есть <...> который из сыновей более похожий на Федора Павловича по характеру, так это он, Иван Федорович!” На этом замечании я прерываю начатую характеристику, не считая деликатным продолжать далее» [И выделение моё, и «деликатность» присвоена мною, и отнести её следует на счёт нынешней «критической» мысли. - Л.] (127;15).

Правду ли нашептал в прокурорские уши изолгавшийся, загнанный в угол, затравленный, переодетый, точнее – переоблачённый из хорошего платья, чистых сюртука и белья, выдернутый из щегольских опойковых сапог да и всунутый в затасканный и порядочно истрёпанный ватный халат Смердяков, или из мести налгал (вариант: недоглядел, ошибся)?

Лицемерие Ивана по отношению к отцу очевидно; г-н Рассказчик, тот просто изумлён: «И вот молодой человек поселяется в доме такого отца, живет с ним месяц и другой, и оба уживаются как не надо лучше. Последнее даже особенно удивило не только меня, но и многих других» [Выделение моё. - Л.] (16;14). Г-ну Рассказчику, с его же подначки вторит Миусов: «Пить вино и развратничать он не любит, а между тем старик и обойтись без него не может, до того ужились!» [Выделение моё. - Л.] Это была правда; молодой человек имел даже видимое влияние на старика; тот почти начал его иногда как будто слушаться, хотя был чрезвычайно и даже злобно подчас своенравен; даже вести себя начал иногда приличнее...» (16-17;14).

Конечно, в этом отношении Иван – вылитый отец, про которого известно, что «Федор Павлович всю жизнь свою любил представляться, вдруг проиграть пред вами какую-нибудь неожиданную роль, и, главное, безо всякой иногда надобности, даже в прямой ущерб себе <...>. Черта эта, впрочем, свойственна чрезвычайно многим людям, и даже весьма умным, не то что Федору Павловичу» [Выделение моё. - Л.] (11;14).

Но ведь корень карамазовский Иваном и «тёмного происхождения» Смердяковым не исчерпывается...

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Эрнест Ренан. Жизнь Иисуса. М., 1990. С. 225.

*** Там же. С. 222.

**** Там же. С. 246.

Смиренный Ликушин руку приложил... (И ещё приложит – куда надо и почём попало, и не раз.) 05.08.08.



(2 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:April 25th, 2010 11:08 am (UTC)
(Link)
/что подразумевает г-н Рассказчик, говоря, что Алёша «не фанатик» и «не мистик»? Неужели же – от рождения, с младенчества – «истинный реалист»?/

Христианство - и есть высший реализм,объемлющий и фанатизм(как готовность пожертвовать жизнью за веру) и мистику(как способность души(духа) вмещать невместимое).
[User Picture]
From:likushin
Date:April 25th, 2010 05:56 pm (UTC)
(Link)
Знаете, я "лозунгами" не мыслю. Вообще-то мы с Вами находимся в мире художественной реальности г-на Достоевского.

Edited at 2010-04-25 05:57 pm (UTC)

> Go to Top
LiveJournal.com