?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

June 12th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
09:37 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Открытый финал

 

Русский человек должен говорить на двух языках:

по-русски на языке Пушкина, и по-матерному.

А. Ремизов

Вы говорили о самодовольно-наглых и говённых лицах...

Ф.М. Достоевский (из письма)

Есть вещи настолько серьёзные, что

говорить о них можно только шутя.

Нильс Бор

...но все же этих немцев надо б душить.

Черновики «Братьев Карамазовых»

 

Когда я выколачиваю из себя эту главку, за окном у меня сероснежный, ветреный февраль, десятый год двадцать первого века, третьего тысячелетия. Россия, Москва, близко к центру. Зимняя быль: толпастая улица, машинно, низко, суетно. Имей власть хотенье сослать к чорту на кулички всякого не умеющего сиюминутно вспомнить строку из Достоевского-Пушкина-Гоголя-Толстого, править станет некем, только кучка жмущихся по углам «русских критиков», дюжина одуванчикового вида пенсионерок, три очевидных студентки, шайка поддатых фриков-поэтов с пригоршнею дам-ягодок и сосредоточенный гражданин с портфелем крокодиловой кожи о трёх замках красно-золотыми языками наружу: «читающая Россия»... Закрываю на минуту глаза – вижу узко-глубоко врезавшуюся в крутые, поросшие лесом скáлы-берегá бухту, открытую даль моря под косыми лучами заходящего солнца... Ни души, ни звука речи и машин. Архипелаг, Аркадия, метафизика.

Метафизика даёт человеку «бессмертное» определение: «разумное живое существо»; смерть из него изъята, и медицинская наука всё смелее и смелее подкрадывается к Вечности, приманивая человека достижимостью биологического, медицинского бессмертия. Когда-нибудь они падут друг другу в объятья – отрёкшийся от самоё себя, от сути человеческой смертный и... иллюзия, фантом вечной жизни, жизни с началом, но «без конца». Трепетно, с замиранием сердца вслушиваюсь в эту восхитительную мечту и слышу мерную поступь вонзённого в Ничто метронома над химерою немейшей из немых сцен на театре жизни: Архипелаг, Аркадия, косые лучи...

 

Это как книга, оставленная в комнате, в которую уже никогда никто не войдёт – ни одно разумное смертное существо, ни один человек: живое, отрёкшееся от смерти, - то же, что вышедший к жителям города Мюнстера живой мертвец Агасфер. Безмолвие не-жизни, непрочитываемый гиероглúф, знак подноготного общества «Знание – сила».

Звук (и образ) живой жизни, он не в книге, не в букве, звук жизни, он в откликнувшейся Духу душе; книга и буква – только отпечаток этого отклика. Тронь взглядом строку – в тебе отзовётся, дрогнет точка, всего только малая точка в бездонных небесах, засветится чистой звездой, придёт, возвратится. Звёзды, они ведь выходят из человека, из темечка, чтобы вернуться, ты не знал этого, Читатель? Три звезды положено всякому на этой земле: звезда по рождению, звезда по таланту, звезда по смерти; первая живёт в сердце, вторая среди людей, третья в небесах; когда-нибудь им суждено слиться в одно целое – такая легенда.

Есть люди, которые как не жили, от них небо в ночь черно.

Иван Бунин: «Только без лиризма! Не надо “открывать читателю свою душу”, не надо становиться с ним на равную ногу. Он уважать не будет. Надо его бить по голове, писать жестко, спокойно, только это и производит впечатление...»*

Наставление классика принято, избиение младенцев началось с первых строк «Убийцы в рясе», собственно, с заголовка. Прости, Читатель, царя-ирода Ликушина, но иначе до тебя, самодовольца, не достучишься с задёрнутых кармазиновой занавеской зияющих вершин Русского Подпола. Carmen horrendum – песнь, наводящая ужас (лат.), вот чем был задуман «Убийца», и вот он допéт, «а там хоть не рассветай». Потому так, что «в рясе» (на самом деле – в подряснике), с окончанием книги седьмой романа, читатель Алексея Фёдоровича Карамазова более не увидит. Формальный признак, но и всё ж таки...

При половине «Убийцы» перечитан был классик литературоведенья Гроссман: «Обширные материалы русской критики дают нам основание выделить в качестве самостоятельных критических форм следующие типы: 1) литературный портрет; 2) философский опыт (essai); 3) импрессионистский этюд; 4) статья-трактат; 5) публицистическая или агитационная критика (статья-инструкция); 6) критический фельетон; 7) литературный обзор; 8) рецензия; 9) критический рассказ; 10) литературное письмо; 11) критический диалог; 12) пародия; 13) памфлет на писателя; 14) литературная параллель; 15) академический отзыв; 16) критическая монография; 17) статья-глосса и ряд других мелких видов (критический афоризм, писательский некролог, отзыв о публичном чтении, заметка-рекомендация и проч.). Все это совершенно отчетливые виды, выступающие в том или ином своем проявлении на всем протяжении истории русской критики от Карамзина и Мерзлякова до наших дней»**.

Чтение канона повергло в состояние паническое, с некрологическим смешком до икоты: «Убийца» не вписался ни в одну из предписанных форм. Текст отказал в подчинении русско-критическим канонархам***. Он случайно возник, хаотически разросся и развился в дичайшую дичь, смыслу, если не содержанию коей пришло время подвести промежуточный итог.

«Последней книгой, какую читал Толстой в Ясной Поляне перед своим уходом, была “Братья Карамазовы” Достоевского. Книга эта лежит в его спальне на столике у кровати так, как он ее оставил. Не образ ли старца Зосимы навеял ему желание бежать именно в Оптину к старцам?»****.

О, если бы автор сего вопрошания не поленился заглянуть в страницу, на которой открыта оставленная книга (главка «О аде и адском огне, рассуждение мистическое»), знай он, чьему перу принадлежит выписанный в «Из-Житии» образ Зосимы, он бы ужаснулся: по его логике, предсмертный побег в Оптину «навеян» был не образом старца, но образом Алёши, «учителя» и «спасителя». По этой же логике закономерно побег Толстого и завершился «ничем». Узнал ли граф свою фальшь в «русском иноке», в ряженом «житиеписателе» – как знать: любой из возможных ответов обречён на вечное топтание пред крепко запертыми дверьми храма науки.

Трудно не толковать, трудно верно угадывать смысл истолкованного.

Впрочем, герменевтике – искусству толкования текстов, учению о принципах их интерпретации не всякий учен, не всякому оно и впрок идёт («древность» текстов Достоевского вне сомнения). Пример: «В книге “Эстетика Достоевского” (Берлин: Обелиск, 1923) Лапшин писал: “В настоящее время вопрос об эстетике Достоевского никому не покажется странным, но четверть века назад он вызвал бы у многих литераторов недоумение. Был распространен взгляд, что Достоевский – художник, совершенно пренебрегающий художественной формой за счет идейного содержания. <...> Так, мне вспоминается рецензия на «Братьев Карамазовых», помещенная в «Деле», за 1911 г., где автора хвалят за гуманные чувства, одушевлявшие его при создании эпопеи, но роман признается крайне неудовлетворительным в художественном отношении. В настоящее время подобное отношение к эстетической стороне творений Достоевского представляет, думается мне, лишь исторический интерес”» [Выделил. - Л.]*****.

То-то бы удивился добрый, наверное, человек Иван Лапшин, доживи он до наших дней и раскрой томик главного, от достоевсковедческой науки, издания – за 2001 год: «Собственно романная композиция “Братьев Карамазовых” <...> не обнаруживает специального сложного и глубокого художественного замысла (в отличие от “Анны Карениной”, например). Ее задачи не идут дальше простого связывания событий, лиц, сцен и описаний при сохранении их жизнеподобия (иногда весьма приблизительного). Спонтанность композиционной обработки содержания отразилась в названиях книг и глав. Они крайне разнотипны: то будто случайно выхваченные из речи рассказчика или героев “словечки”, то имена персонажей, то сигналы движения интриги, то обозначение эпизода, места действия и пр. Все это еще более сдвигает повествовательный план в сторону поверхностной и нередко банальной литературности» [Выделил. - Л.]******.

Воистину, насекомое высокомерие не знает пределов своего могущества; писано точно jure paterno******* и точно о мальчишке, притащившем в редакцию первое своё прыщавое творение и получающем за то законный отлуп. Принцип: «взобраться на плечи гигантов» и оттуда «править миром», «правя» его и утверждая тем самым своё блошино-кафтанное «братство» с Королём Подпола, с гением, это вещь неизживаемая в среде наукообразных и их маломысленных ретрансляторов.

Главное: и художественная форма охаяна, и восприятие «идейного содержания» на нуле. Ну, на пару делений шкалы стрелка датчика сэрегировала. Это за сотню с третью века годов!.. Чорнобумажные, об четыре грани рупоры столбовых громкоговорителей, серо-вдохновенные лица остолбняченных аудиторий, поп-механика марширующих молотков, Anoter Brick In The Wall Вавилонского недостроя...

«Характерно, что после первого знакомства наиболее высокая волна европейского интереса к Достоевскому – это в 1914-1920 годы, военный и послевоенный периоды. Вторая волна – 30-е годы, время фашизации Европы; третья – конец 40-х – начало 50-х годов – подведение итогов войны; и, наконец, 60-70-е годы – время углубившегося духовного кризиса буржуазной культуры и переоценки ценностей»********.

Мы переживаем эпоху колоссальнейшую, в смысле той культурной, ценностной катастрофы, в которую низвергся, прежде всего, схваченный большевизацией русский мир, а следом за падением мертворожденного колосса, лишившись равновесности, начал сыпаться и антагонист – «Запад». С Востока и Юга подымаются новые гиганты, со своей мечтой счастьефикации мира, в котором всем нам, а с нами и Достоевскому, местá не бронируются. Для этих Достоевский столь же далёк и чужд, как эпос о Гильгамеше. Но вот: ждать ли нам теперь – уже не волны, волна не спасение для нас, вяло умирающих, но девятого вала русского интереса к Достоевскому, есть ли, слышны ли, ощущаются ли – хотя бы зачаточком – признаки очищающей сознание, омывающей душу бури, или нет, и книга и буква останутся истлевать в непроходной комнате, душа не отыщет в себе силы откликнуться Духу – в звуке и в образе, и побежим мы к старцам, а не достигнем?..

«Поворот, превращающий опасность в спасение, совершится вдруг. При этом повороте внезапно высветлится свет бытийной сути. Внезапное просветление есть молниеносная озаренность. Она являет себя в принесенной и явленной ею прозрачности. Когда при повороте опасности молниеносно озарится истина бытия, высветится существо бытия. Тогда возвратится истина бытийной сути»*********.

Ах, если б знал ты, человек, на ниточке какой

Висит души мятущейся покой...

Озарение – это ещё только треть дела, за ним – кропотливое делание, пот, вера, любовь и надежда. Гонитель Савл обладал даром двух третей. Остались ли меж нас Савлы – для озарений?..

Начётчик, он необходим, он природой и Богом положен в основу живой жизни; этот книжный червь рыхлит почву, создавая культурный слой; он – собиратель крупиц золота и мерцающих неземным светом камушков; вот он сидит над ними, перекладывает, поигрывая, с одного края на другой, сочетает их в причудливые фигуры, тянет линии, строит перекрёстки... но он не в силах сознать сокровища, доставшегося ему. О, он учит, он силится научать и, ободняв в учительстве своём, он станет твердить и утверждать «чудо, тайну и авторитет», тайно тоскуя об их «непостижимости», «недовершонности» и «несовершенстве»: ему, червю-начётчику, невозможно и не по силам принять, что «непостижимость» и «недовершонность» существуют только в нём и для него, что они есть выражение его, червя-начётчика, несовершенства.

«Утверждая свободную волю людей, Достоевский отвергает противостоящую этой мысли теорию “обстоятельств”, теорию “среды”. Опровержение теории “среды” (как понимал ее автор) – одно из важнейших положений романа. <...> Митя и только Митя должен был убить отца. И мотивы сюжета связываются так, чтобы читатель не только подумал об этом, но чтобы он в это вполне поверил. <...> Но Митя не убил (развязка), и читатель должен убедиться в том, что ошибался. Он должен, следовательно, убедиться и в том, что ложными были логика его предположений, его понятий о том, как есть и бывает в жизни, а иначе говоря, его представление о ней. <...> Автор сознательно ведет читателя по ложному следу до тех пор, пока читатель не поймет, что этот след ложный, а вместе с тем и то, что нет таких “обстоятельств”, по воле которых события разрешались бы только так и никак иначе, а в данном случае – действительно роковым исходом. Таким образом, “ложный” ход сюжета, поначалу вводящий читателя в заблуждение, в этой художественной системе соответствует указанию на ложь той логики, которой руководствовался читатель, предполагая в Мите виновника трагедии, предполагая также, что сама эта трагедия вполне неотвратима. Такое опровержение теории “обстоятельств”, обнаруживающееся в развитии сюжета, свидетельствует о чрезвычайно важном значении, которое придавал ей автор. Ясно, что он имел в виду читателя, готового следовать этой теории или даже целиком согласного с нею, - иначе говоря, он имел в виду не своего единомышленника, а противника и стремился переубедить его на протяжении всего романа» [Выделил. - Л.]**********.

Поставь кто, догадайся поставить в этом безукоризненно выстроенном рассуждении на место «Мити» «Смердякова», в пару к «Мите» «Смердякова», и груда цветных камушков и блёсток озарилась бы ослепительной вспышкой, а в ней, сквозь тусклую пелену насмерть заученных формул, просияло имя подлинного Достоевского – гениального Автора и величайшего из заговорщиков-одиночек, который «сознательно ведет читателя по ложному следу до тех пор, пока читатель» не обрёт вдруг (это излюбленное у Достоевского «вдруг») прописи в своём имени: Читатель.

«Размышление – это роскошь, тогда как действие – необходимость»***********.

«Наш интеллект ясно представляет себе только неподвижное»************.

Никакое действие изнутри закостеневшей Догмы невозможно: самая взрыхлённая, самая богатая минералами почва останется всего-навсего грунтом, и погребённое в ней семя не даст ростка без капли влаги, которая есть неостановимое движение и живая жизнь. Человечество обязано – по тридцать вторым числам мая, июля и февраля – пускать воздушные шарики в память об озарённых, улавливающих «аристотелевых мух», нагло пересчитывающих – о, бездна невежества! – мушьи лапки: одна, две, три... шесть! а ведь уважаемые и начитанные в «Аристотеле» академики научали, что их, лапок, непременно восемь – восемь, и ни лапкой меньше!..

Исторический пример: в знаменитой на весь свет короне португальских королей повелительно лучится великолепный камень, как и все такого рода камни, имеющий имя собственное, массой 1640 карат. Долгое время и короли, и их подданные, и придворные ювелиры пребывали в убеждении, что «Браганца» – чистейшей воды бриллиант. Однажды в королевскую сокровищницу заглянул мимоходящий эмпирик, вгляделся, и с самой непочтительной ухмылкой изрёк: бесцветный топаз венчает королевский венец, всего-навсего – бесцветный топаз!

Казнили ли того эмпирика, или выдали за него засидевшуюся в девках принцессу, купив молчание, - Бог весть. Но тростник выдал тайну: он всегда выдаёт тайны, этот тростник, даром что мыслящий!

... Догма есть Целое. Целое всегда, в силу внутренней противоречивости своей, напряжено и всегда репрессивно к «внешнему», к одиночке, к эмпирику-фантазёру. Поскольку главное в Целом (в догме) решено, то движения как такового уже и нет, Целое самоомертвляется, сохраняя при этом внешние признаки жизнедеятельности, и на длительный, как правило, период. При этом личности, изначально формировавшие костяк Целого, активно двигавшие начало Целого и двигавшиеся сами, естественным образом уходят, их место занимают всё менее подвижные, менее самостоятельные, всё более беспомощные и бесполезные. Происходит процесс вырождения не сразу, поначалу затормозившее в движении Целое обшаривает свои уголки, подтирает помарки, выправляет перекосы и перегибы развития; затем подчищается мелочь, ещё меньшая мелочь, совсем пылинки, нана-нули... Целое добирается в себе до своего идеала. Этот момент и есть момент смерти Целого, момент ложной истины, момент окончательного торжества Догмы. Самомумификация завершена, с потолка гробницы падает малая капля просочившейся влаги, глиняный Голем рассыпается в прах.

Нескромный феномен «Убийцы в рясе» (было бы пóшло – «из скромности» не признаваться в масштабе содеянного) тем не менее не есть нечто из ряда вон выходящее, невиданное. Ликушин целиком и полностью – от китоврасьих копыт до привольно-скифских вихров – есть прямой и прямоходящий продукт традиционной русской культуры: «... в русской культуре радикальные стратегии, создающие катастрофический разрыв со старым, не признающие компромиссов, идущие на обострение, и есть самые традиционные»*************. Corpus delicti – состав преступления (лат.) Ликушина, во всей его амфигуричности (т.е. сбивчивой бессмыслице) сводим к подсмотренному Мейстером Экхартом у Дионисия Ареопагита: Природа любви такова, что она изменяет человека в ту вещь, которую он любит.

Нет, не Достоевского много возлюбил Ликушин, не в Достоевского изменился (это даже для наглеца, хе, перебор), но изменился в главную мысль Достоевского: восстановление падшего человека (не третьего-десятого, а себя). Изменился в героев Достоевского, в одного за другим – во всякого, в ком эта мысль, эта фантастичнейшая из идей мира сего бьётся и трепещет живой каплей, готовой всякую минуту сорваться и исчезнуть, обрушив своей мизéрностью целый Божий мир!

«... автор “Проблем поэтики Достоевского” настаивает на том, что у писателя “нет становления мысли, нет его даже в пределах сознания отдельных героев... Смысловой материал сознанию героя дан всегда сразу весь <...> Та внутренняя идеологическая борьба, которую ведет герой, есть борьба за выбор среди уже наличных смысловых возможностей” [Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972. С. 411. - Л.**************.

Будь и верно так, по этой детерминистской фантазии – столь статично, столь предопределённо, столь мертво, не стучался бы в крепко заколоченные двери храма науки юродиво бессмысленный, невозможный и безответный в бахтинском поле вопрос: отчего повесился Смердяков?

Наёмный враг Сервантеса, монах-доминиканец Авельянеда превратил «Дон Кихота» в балаган. Бахтин был бы счастлив, имея такого ученика. (На полях: в подложном «Дон Кихоте» есть вставная повесть, в которой её герой сравнивается с Алексеем человеком Божиим, между тем как сам он говорит о себе, что он «в мыслях своих ровня Люциферу». Это шестая часть романа, один из рассказов отшельника Дон Кихоту и Санхо. Интересно: читал ли это Достоевский?)

Бахтин был чрезмерно сух и серьёзен, и мыслил категориями мира и города как балагана; Ликушин сам мир и город, сам балаган, и мысль его, текст – вербализованная капля воды: пей или захлебнись, а мы пока, хором, посмеёмся метафизике мира любви к жизни без умираний: такая игра. Роман ли «Убийца»? Если и роман, то, верно, роман автора с Читателем. Живой роман смертных живых о прошедшем скрозь смерть бессмертном мёртвом – о последнем человеке последнего часа. Это роман текста и комментария, я и мы, эвклидовых прямых, лёгших, каждая на исходе своего квадриллиона, одна поперёк другой и отказывающихся встать и пойти. Это стояние над книгой, забытой кем-то внезапно бежавшим, в непроходной комнате.

А пока... The Game Must Go On! Меняется рассказчик, претерпевает манерные изменения прециозная манера, диетически утрясаются форма и объём разово публикуемого материала, окончательно наводится беспорядок выдачи паспортов Скотопригоньевских граждан и прячется тайна местоположения контрольно-пропускного пункта на границе: полосатая будка с пьяницей-алебардщиком под безголосой кукушкой и сломанным об курчавую голову Пушкина шлагбаумом отступают в прошлое. В настоящем – геологический переворот, продолжающий серию «убийственных» толчков с разрушительными для наукообразного вавилонскостроения последствиями, на марше по мосту любви над бурными водами истекающего времени.

Но и: по Спинозе, мыслить значит создавать идеи (ideas formare). Создавать идеи, а не чистить чужие башмаки (русская горка ненормативной лексики).

... В последний раз на этом тексте подпишусь: Некий простосовестный, диковинный и редкостный бродяга или вагант по имени Мельхиор-Бальтазар Штернфельс фон Фуксхейм, фон Хиршфельд и фон Зульсфорт, барон Ликушин Первый, он же Последний, автор необходимого продолжения «УБИЙЦЫ в РЯСЕ», имеющего заголовок ПОРТРЕТЫ в НОЯБРЕ, вешаемого на крючки здесь же, по две изрядных порции во дни понеделок, четверток, до окончательного торжества русско-всечеловеческого симплициссионизма на бескрайних просторах городка нашего, уездного, прозываемого в потусветных онемелостях то ли Вритумберг, то ли Виртумхоф.

 

* Цит. по: В.Туниманов. Ф.М. Достоевский и русские писатели ХХ века. СПб., 2004. С. 217.

** Л.П. Гроссман. Жанры художественной критики // Л.П. Гроссман. Цех пера. М., 2000. С. 245-246.

*** Канонарх – клирик в монастыре, руководитель духовного пения.

**** И.М. Концевич. За что Лев Толстой был отлучен от Церкви. М., 2006. С. 468.

***** Вокруг Достоевского: В 2 т. Т. I: О Достоевском: Сборник статей под редакцией А.Л. Бема. М., 2007. С. 159-160.

****** В. Котельников. Средневековье Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. 16. СПб. Наука, 2001. С. 30.

******* jure paterno – по праву отца (лат.).

******** С.Бушуева. Достоевский на зарубежной сцене. // Достоевский и театр. М., 1983. С. 467.

********* М. Хайдеггер. Поворот. // М. Хайдеггер. Время и бытие. СПб., 2007. С. 354-355.

********** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 180-181.

*********** А.Бергсон. Творческая эволюция. М., 2006. С. 75.

************ Там же. С. 167.

************* М.Липовецкий. Паралогии. М.: НЛО, 2008. С. 52.

************** О.А. Богданова. Под созвездием Достоевского. М. 2008. С. 147.



 


(22 comments | Leave a comment)

Comments:


(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 07:36 am (UTC)
(Link)
Ещё есть - пунцовый весь, зарделся. )
[User Picture]
From:hoddion
Date:June 12th, 2010 09:29 am (UTC)
(Link)
Да он и не один.
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 07:36 am (UTC)
(Link)
О, Поэт, ты, говорят, в Сакартвело был? Загляну... )
[User Picture]
From:propria_nomen
Date:June 12th, 2010 05:40 pm (UTC)
(Link)
Академическая наука подобна стрелке датчика.
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 07:35 am (UTC)
(Link)
А чему подобен датчик? И много ль даёт?)
[User Picture]
From:propria_nomen
Date:July 17th, 2010 03:57 pm (UTC)
(Link)
Мне показалось, там какие-то проблемы с эрекцией (пардоньте!).
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 04:02 pm (UTC)
(Link)
Впоследствии выяснился андрогиииного характера трансвестизм, так что у них всё ОК.)
[User Picture]
From:propria_nomen
Date:July 17th, 2010 04:10 pm (UTC)
(Link)
В условиях карнавала и травестии так легко обмануться.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 15th, 2010 05:21 pm (UTC)
(Link)
Как - уже всё? Ой... Грустно-то как...
Честно говоря, какой-то искренности хотелось в финале, маски снятой, слов из-под открытого забрала.
Ну что ж, "такое прислали" - "выколачиваю из себя", снова - "такая игра"(((
Спасибо, конечно, и - дальнейших успехов, Бог на помощь!
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 07:34 am (UTC)
(Link)
"Слов из-под открытого забрала", это хорошо. Только забрало заклинило. )
From:ear_ring_84
Date:June 19th, 2010 04:49 pm (UTC)
(Link)
Я уже разлакомилась, что вы-таки расскажете, отчего повесился Смердяков :)
А забавно, кстати, что и Мышкин (самый положительный - принято считать), и Смердяков (самый нехороший - принято считать) страдают эпилепсией, а еще оба безответно сносят пощечину + Ставрогин тоже.
У Достоевского фиг поймешь, кто Христос, кто Антихрист.
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 07:32 am (UTC)
(Link)
Расскажу. А "фиг поймёшь", это в тютельку. )
[User Picture]
From:ksaana
Date:July 1st, 2010 02:38 pm (UTC)
(Link)
Аплодисменты!
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 06:36 am (UTC)
(Link)
Расшаркался.)
[User Picture]
From:ksaana
Date:July 2nd, 2010 07:42 am (UTC)
(Link)
Да, не уловила: так что же общего есть у Карамазовых?
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:July 16th, 2010 05:13 pm (UTC)
(Link)
гены, видимо :)
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 06:38 am (UTC)
(Link)
Автор.)
[User Picture]
From:ksaana
Date:July 17th, 2010 06:50 am (UTC)
(Link)
Родовое проклятье.)
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 06:56 am (UTC)
(Link)
Страшно родовое проклятье Удольфского замка.
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 06:37 am (UTC)
(Link)
Смотря что Вы имеете в виду. Можно так: карамазовский безудерж, это по тексту.
[User Picture]
From:ksaana
Date:July 17th, 2010 06:48 am (UTC)
(Link)
Это то, что лежит на поверхности. Есть еще варианты? Что еще я могу иметь в виду? )
[User Picture]
From:likushin
Date:July 17th, 2010 06:56 am (UTC)
(Link)
А всё на поверхности. Вариантов всегда много. Подготовлю, опубликую списком. )

> Go to Top
LiveJournal.com