?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 1st, 2010


Previous Entry Share Next Entry
12:08 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

3. Кана Монастырская, или Цитатник. Грядый во имя своё.

 

Если же вдруг случится нечто такое, чего разум

не может ни усвоить, ни отменить, это будет

нарушение мирового порядка, величайшее несчастье.

Гегель

Грядёт чернец из монастыря,

Встречу ему вторый чернец...

Русская песня

 

Обещано было тебе, Читатель, рассказать об убийстве... что ж, пришёл наконец «праздник» на твою улицу, настали «именины сердца». А коли именины, то угощенье соответствующее – кулебяка из десяти слоёв: «густой фарш из налимов и щук, сладкое мясо и мозги из говяжьих костей», то есть не бланманжетное блаженство сразу и под коньячок-с, а и в мозгах придётся вилкой поковырять.

Кондовый догматик из рода «русских критиков» верует: Иван научил убить Фёдора Павловича, а Смердяков убил. Убив, пару месяцев таился, а там и выдал Ивану казуистическим признанием: «Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил» (59; 15)*. Догматик пораспущеннее, бегающий на поводке подлиннее, посвободней, догадываясь, что перед ним текст Достоевского, а не Б.Акунина, начинённому иголкой хлебному мякишу не верит, на Смердякова-«убийцу» невежливо машет ручкой, кривится в снисходительной усмешке и спешит наделить читателя глубокомысленным научением: все четверо братьев, а с ними и Чорт, виновны в смерти отца, чьею же рукой сие действие было произведено, - неважно. Любопытен (как медицинский факт) в этом развращающем души научении нравственный вывих, дисплазия суставов ума, души и сердца, передающаяся из поколения в поколение в этой унылой, со всеми признаками вырождения, породе – от кандидата до академика: соединяя Алёшу в вине отцеубийства с братьями, «русский критик» твердит, что «Алёша – Христос», только «чуть-чуть... запачкавшийся», что, «по молодости лет, простительно».

 

Как это Фёдор Павлович-то изрёк: «Воистину ложь есмь и отец лжи! Впрочем, кажется, не отец лжи, это я всё в текстах сбиваюсь, ну хоть сын лжи, и того будет довольно» (41; 14).

Ну, чорт с ними, со сбившимися в тексте пачкунами, - к убийству, Читатель! В черновиках 1876 года Достоевский вдруг возвращается к десятилетней давности литературному событию (отчёркиваю «литературность»): «Я десять лет тому назад рассказывал одну историю об одном молодом человеке и о том, как он пошел резать старуху закладчицу. Преступление было сложное, злобы на старуху нисколько, покража и грабеж хоть и были сделаны им потом, но почти машинально как ненужная вещь, как выдуманная вещь, которой он и не воспользовался, хотя и уже ограбил вещи. Чувство <...> увлекшее на убийство, было выдуманное, почти книжное, был какой-то принцип, но чувство это было глубоко и совершенно реальное и тем ужаснее, что реальное. <...> при этом молодые запросы, бурное молодое негодование, нетерпение, смесь всего самого едкого и жгучего рядом с книжными парадоксами – из всего этого составилось какое-то убеждение в необходимости, в неизбежности и в неминуемости совершения этого преступления, преступление было долго обдумываемо, бросаемо, опять подымаемо. Но что в том, что вы бросаете и отрекаетесь от преступления, оно вас влечет и тянет, вы как будто плывете к нему сами. Молодой человек приготовил и обернул в бумагу вещь, чтоб передать закладчице, затянул нарочно узел, обдумав и рассчитав, как она оборотится к окну, чтоб распутать узел <...> правда, чуть не забыл топор, но все-таки достал его и пошел в летний горячий вечер по пыльным улицам в квартиру старухи. Ну вот он идет: спросите его: убьет ли он или нет? Что он вам ответит? <...> Проходя мимо решетки публичного сада и смотря на фонтан, он думает об устройстве фонтанов, но, однако, он идет, всё идет. Но уверяю вас, что именно в это-то время он думает об устройстве фонтанов, или считает шаги, или рассчитывает, догонит ли вон тот прохожий извозчика.

Конечно, он знает, что идет убивать, но что убьет ли он наверно, не знает, и до того, что <...> не мог бы сказать даже, дойдет ли только до квартиры старухи или воротится. Преступление есть вещь тяжелая и сложная для многих натур. Вы вот думаете, что вы вот и бросили его, даже идею выгнали. Не беспокойтесь: оно вас вовлекает и тянет, как будто вы плывете. Вот дошел на квартиру, вот в квартире – ведь уже, кажется, убьет. Но так ли-с, так ли? Если бы это был “московский червонный валет”, то, может быть, и убил бы, не думая, но тут... вот уж старуха обернулась к окну, вот уж ни секунды нельзя медлить долее, вот уж он высвободил и поднял топор – опустит он его иль нет. Конечно, опустит. Смотрите, не ошибитесь. А что, если он вдруг вскрикнет и бросится старухе в ноги и всё ей расскажет, да и не с тем вовсе, чтобы простила, а напротив, умоляя поскорее послать за полицией. Эти люди ужасные чудаки» [Выделил. - Л.] (213-214; 23).

Да – именно чудаки. «Чудак же в большинстве случаев частность и обособление. Не так ли?» (5; 14). Напомню: именно в чудаки Достоевский определяет Алёшу предисловием к роману. В те же, что и Родион Раскольников, ужасные чудаки. И, однако же, в «Братьях Карамазовых» ужасных чудаков, «Родионов Романовичей Раскольниковых» четверо: это все братья Карамазовы, все сыновья одного негодного отца. Всякий из них, в свою минуту, «знает, что идет убивать, но что убьет ли он наверно, не знает». Смердяков фантазирует убийство, Иван «дозволяет» убийство, назначенный в убийцы Митя кричит на каждом углу об убийстве, Алёша... Алёша тихо спрашивает Ивана: «неужели имеет право всякий человек решать, смотря на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин?» (131; 14). В конце концов вопрос этот решится, ведь преступление, о котором раз задумался, «вовлекает и тянет, как будто вы плывете». Это важная мысль для Достоевского, он дважды её повторяет на слове, ею весь этот набросок пронизан.

... Вот, стоит Фёдор Павлович, обернувшись к окну – как и старуха-процентщица – к окну, а за ним возникший вдруг некто, фигура, лицо: «вот уж ни секунды нельзя медлить долее», вот уж он высвободил и поднял... нечто тяжолое, хоть бы и подсвечник – «опустит он его иль нет. Конечно, опустит». Из четырех сыновей старика Карамазова с поднятою для удара рукою не выставлен только один – Алёша, потому и уволокли его «русские критики» во «Христы». Смердяков, из потайки своей, рассказывает Ивану, мороча его, обезумевающего, как руку поднял: фантазёр-изувер. Митя взмахивает рукою с пестиком – в мыслях, пробегая тёмным переулком к отцовскому дому, а там уже, «по обстоятельствам» – с забора на голову слуги Григория смертельно-медную эту штуку опускает. Иван... лицо его бескровно, мертвенно бледно, руки не испачканы в крови, но разве не подымалась и его рука – на убийство?

Тут прелюбопытнейшая штука вырисовывается. Напоминаю: убийство отца совершено, уже третий месяц с той ночи, уже и зима в глаза; Иван выступает доморощенным «Шерлок-Холмсом», пытается узнать – кто убил (в т.ч., как это ни парадоксально, по-достоевски, - не он ли сам), и вдруг...

«Взявшись за звонок своей квартиры после разговора с Алешей и порешив вдруг идти к Смердякову, Иван Федорович повиновался одному особливому, внезапно вскипевшему в груди его негодованию. Он вдруг вспомнил, как Катерина Ивановна сейчас только воскликнула ему при Алеше: “Это ты, только ты один уверил меня, что он (то есть Митя) убийца!” Вспомнив это, Иван даже остолбенел: никогда в жизни не уверял он ее, что убийца Митя, напротив, еще себя подозревал тогда пред нею, когда воротился от Смердякова. Напротив, это она, она ему выложила тогда “документ” и доказала виновность брата! И вдруг она же теперь восклицает: “Я сама была у Смердякова!” Когда была? Иван ничего не знал об этом. Значит, она совсем не так уверена в виновности Мити! И что мог ей сказать Смердяков? Что, что именно он ей сказал? Страшный гнев загорелся в его сердце. Он не понимал, как мог он полчаса назад пропустить ей эти слова и не закричать тогда же. Он бросил звонок и пустился к Смердякову. “Я убью его, может быть, в этот раз”, - подумал он дорогой» [Выделил. - Л.] (56-57; 15).

Иван, после разговора с Алёшей, в котором Алёша, как заведённый, повторяет брату: «убийца не ты», вдруг вспоминает, что он оскорблён брошенным ему при Алёше Катериной Ивановною обвинением: «ты, только ты один уверил меня, что он (то есть Митя) убийца»; но Иван оскорблён дважды, второй раз – тем, что от него было скрыто посещение Смердякова Катериной Ивановною, скрыт и сам факт, и содержание случившегося при тайном свидании разговора. Иван в гневе, и в гневе он совершает ошибку: его волнует, что мог сказать Катерине Ивановне Смердяков, когда, казалось бы, его куда более должно волновать – что именно сказала Смердякову Катерина Ивановна, для чего она пошла к лакею в его избу, да и одна ли она ходила туда, то есть прилично ли ей было пойти туда одной! Смердяков не Митя, а и сама она уже не та барышня, что некогда ходила «честь продавать», и дело не то, совсем не то...

Иван в аффекте, и в аффекте он грозит Смердякову смертью – это всё, на что он в своём потрясённом состоянии способен. Напомню – чуть позже Чорт появится пред Иваном именно с этим вопросцем: «... ты извини, я только чтобы напомнить: ты ведь к Смердякову пошел с тем, чтоб узнать про Катерину Ивановну, а ушел, ничего об ней не узнав, верно забыл...» [Выделил. - Л.] (71; 15). Нотабенька: г-н Рассказчик, подавая читателю эту, самую, пожалуй, из всех романных туманностей туманную растуманность, приведшую, в конце концов, к главной из романных катастроф – осуждению невинного, оставляет её без разрешения, без ответа на вопросы: что сказали друг другу Катерина Ивановна и Смердяков, о чём уговорились, уговорились ли, был ли кто свидетелем разговора и уговора, не стало ли именно это свидание причиной самоубийства лакея и проч.? Но «зато» г-н Рассказчик вставляет необязательные для сцены упоминания Алёши: «после разговора с Алешей... при Алеше», для чего? «Русские критики», замечая «неловкость» г-на Рассказчика, начинают долдонить привычно-заученное об Алёше как о «нравственном ориентире» для Ивана и проч., т.е. ведут себя точно как Иван, которого волнует, что сказал Катеньке Смердяков, но который не догадывается подумать: а что сказала Катенька Смердякову! Поясню: Алёша априорно, в «нравственном поле», поставлен над Иваном – «русскими критиками» поставлен, но ведь они, «критики», не Достоевский и «даже» не г-н Рассказчик. Может, продуктивней будет сравнить их – Алёшу и Ивана – на равных, в ситуации поиска романного убийцы, сравнить в тексте и по тексту? Может быть, к этому подталкивает читателя великий заговорщик Достоевский?..

Вот, Иван бредёт сквозь поднявшуюся «совершенную метель», во мраке, с больной головой, с судорогой в кистях рук, бредёт к Смердякову, «инстинктивно разбирая дорогу», и наталкивается на бредущего зигзагами встречь «одинокого пьяного, маленького ростом мужичонка, в заплатанном зипунишке», бранящегося, горланящего песню как «поехал Ванька в Питер». «Иван Федорович давно уже чувствовал страшную к нему ненависть, об нем еще совсем не думая, и вдруг его осмыслил. Тотчас же ему неотразимо захотелось пришибить сверху кулаком мужичонку. Как раз в это мгновение они поверстались рядом, и мужичонко, сильно качнувшись, вдруг ударился изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его. Мужичонко отлетел и шлепнулся, как колода, об мерзлую землю, болезненно простонав только один раз: о-о! и замолк. Иван шагнул к нему. Тот лежал навзничь, совсем неподвижно, без чувств. “Замерзнет!” – подумал Иван и зашагал опять к Смердякову» [Выделил. - Л.] (57; 15).

«Замёрзнет» – значит, умрёт, значит – убил. Иван уверен в смерти «давно уже» ненавидимого незнакомого мужичонки (счёт этому «давно уже» – на мгновенья). А вот как увидела убитого Фёдора Павловича служанка Марфа Игнатьевна: «барин лежал навзничь на полу, без движения» (409; 14). Достоевский дозволяет г-ну Рассказчику использовать одну конструкцию в описании убитого неизвестно кем старика Карамазова и «убитого» Иваном мужичонки. Для чего так, - неужто от «лексической бедности» своей? Или здесь и вновь – некий приём, некий умысел, некая подсказка читателю? Рассуждаю: если тожество наличествует в описании жертв, нет ли в тексте романа такого же рода и той же или подобной степени сходства в описаниях Ивана и того из прочих братьев, который и убил отца? Предположение достаточно безумное, чтобы от него отмахнуться. Параллели и системы «зеркал», вычитанные в Достоевском, давно уже запечатлелись в неэвклидовом сознании Ликушина, и юрод дерзнул искать.

«Ин. Ф. Анненский, разглядывая загадки Гоголя, прибегал к “графическим схемам”»**. Нечто вроде графической схемы вышло и у меня.

Схема. В левом столбце дано описание Алёши, насмотревшегося «канских» видений и метнувшегося прочь от гроба «провонявшего» Зосимы, «даже задев плечом отца Паисия и не заметив того» (замечательная деталька). На Алёше уже кровь – кровь убитого им отца. Впереди у него – падение на клумбу и совокупление с «чем-то твёрдым», сошедшим от звёздных небес, и никакого раскаяния в содеянном: ему «всех жалко», а за него (эк, наглючило перца) «и другие просят».

В правом столбце – описание г-ном Рассказчиком Ивана, теперь уже возвращающегося от Смердякова и вдруг различающего под ногами того самого мужичонку – замерзающего. Иван спас фактически убитого им – опомнившись, в последний момент, но тут же и возгордился своими «подвигами» и «решениями». Впереди у Ивана посещение его души Чортом и бездна безумия – наказание за то, что осмелился и дерзнул через себя переступить, истинное чудо совершил – убитого мужичонку к жизни вернул, луковицу душе своей подал.

Два брата – два убийства, оба – в аффекте, в раздражении. Одно из убийств доведено до конца, в другом ужасный чудак Иван «вдруг вскрикнул и бросился старухе в ноги и всё ей рассказал, да и не с тем вовсе, чтобы простила, а напротив, умоляя поскорее послать за полицией». Сравниваем:

Алёша

Иван

«Странно, он заснул на коленях, а теперь стоял на ногах, и вдруг, точно сорвавшись с места, тремя твердыми скорыми шагами подошел вплоть ко гробу. <...> Он еще прислушивался, он ждал еще звуков... но вдруг, круто повернувшись, вышел из кельи. <...> Алеша стоял, смотрел и вдруг как подкошенный повергся на землю. Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков. “Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои...” – прозвенело в душе его. <...> Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его – и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. “Кто-то посетил мою душу в тот час”, - говорил он потом с твердою верой в слова свои...» [Выделил. - Л.] (327-328; 14).

«Первые шаги прошел он бодро, но вдруг как бы стал шататься. “Это что-то физическое”, - подумал он, усмехнувшись. Какая-то словно радость сошла теперь в его душу. Он почувствовал в себе какую-то бесконечную твердость: конец колебаниям его, столь ужасно его мучившим всё последнее время! Решение было взято, “и уже не изменится”, - со счастьем подумал он. В это мгновение он вдруг на что-то споткнулся и чуть не упал. Остановясь, он различил в ногах своих поверженного им мужичонку, всё так же лежавшего на том же самом месте, без чувств и без движения. <...> Иван вдруг схватил его и потащил на себе. <...> “Если бы не было взято так твердо решение мое на завтра, - подумал он вдруг с наслаждением, - то не остановился бы я на целый час пристраивать мужичонку, а прошел бы мимо его и только плюнул бы на то, что он замерзнет... Однако как я в силах наблюдать за собой, - подумал он в ту же минуту еще с большим наслаждением, - а они-то решили там, что я с ума схожу!” <...> Когда же он вступил в свою комнату, что-то ледяное прикоснулось вдруг к его сердцу, как будто воспоминание, вернее, напоминание о чем-то мучительном и отвратительном, находящемся именно в этой комнате теперь, сейчас, да и прежде бывшем» [Выделил. - Л.] (68-69; 15).

Описание состояний и самой механики движений обоих братьев с головою выдаёт тождество ситуаций, в которых они, каждый в свою минуту, оказались. Мастер высочайшего уровня литературной техники Достоевский даёт ищущему читателю возможность увидеть через Ивана, совершившего «неудачную» попытку убийства, убийцу «удачливого», убийцу бесповоротного, убийцу твёрдого в своей внезапной решимости дойти до конца – «до квартиры», «до окна», поднявшего руку и опустившего её на голову своей жертвы. Достоевский показывает – через Ивана – кто именно посетил душу Алёши в тот час под звёздными, под «вертеровскими» небесами. Тут и микроанализ текста не надобен: видно в макроформате, невооружонным глазом, но вооружонными сердцем, умом и душой.

Смятенно пребывающим и по сию минуту в исступлении веры во «Алёшу – Христа», дразнясь, приведу уже разбиравшийся прежде кусочек адвокатской речи г-на Рассказчика, верующего не столь «свято», зато врущего так, что и всей «русско-критической» публике завистливой слюною впору истечь: «Не захочу, однако же, умолчать, при сем случае и о некотором странном явлении, хотя и мгновенно, но всё же обнаружившемся в эту роковую и сбивчивую для Алеши минуту в уме его. Это новое объявившееся и мелькнувшее нечто состояло в некотором мучительном впечатлении от неустанно припоминавшегося теперь Алешей вчерашнего его разговора с братом Иваном. Именно теперь. О, не то чтобы что-нибудь было поколеблено в душе его из основных, стихийных, так сказать, ее верований. Бога своего он любил и веровал в него незыблемо, хотя и возроптал было на него внезапно. Но всё же какое-то смутное, но мучительное и злое впечатление от припоминания вчерашнего разговора с братом Иваном вдруг теперь снова зашевелилось в душе его и всё более и более просилось выйти на верх ее» [Выделил. - Л.] (307-308; 14).

Вот, именно, верно, так оно и бывает, когда в «Бога своего» веруешь «незыблемо», но внезапно возропщешь, тут-то вся «незыблемость» и всё «присвоение» истинную личность свою и выкажут вдруг: зашевелившееся в душе Алёши, ищущее выхода «мучительное и злое впечатление» есть то самое «воспоминание, вернее, напоминание о чем-то мучительном и отвратительном», которое подкарауливает Ивана, тот самый «кто-то», посетивший Алёшину душу под звёздными небесами, властно вошедший в неё после совершонного убийства.

Вижу и слышу упорствующего возражателя, не то чтобы «верующего» во «Алёшу – Христа», но никак, в исторической отдалённости своей, не желающего вместить, что для Достоевского «в бога верующие и христиане, а в то же время и социалисты» (62; 14) были действительно страшный народ, что в каждом из них Достоевскому виден был «свой бог», или свой бес. Замечу, что не с социалистами бесы в мир вошли, и не с последним из «русских критиков» его оставят. Но вот теперь – под занавес – вопрос такому возражателю, несомненно, верующему (потому: неверующему-то чего возражать!): что общего может быть, и вообще – возможно ли нечто общее между «незыблемо верующим в Бога своего» Алёшей, мучающимся мукою сердца «атеистом»-философом Иваном и... монахом-изувером отцом Ферапонтом?

Ты удивишься, возражатель, но это общее прочитывается по той же «графической схеме», в которой через одолеваемого Чортом Ивана открылся убийственный мальчик Алёша – точь-в-точь по той же, читай:

«Отец Ферапонт помолчал и вдруг, пригорюнившись и приложив правую ладонь к щеке, произнес нараспев, взирая на гроб усопшего старца:

<...> - Возгордились и вознеслись, пусто место сие! - завопил он вдруг как безумный и, махнув рукой, быстро повернулся и быстро сошел по ступенькам с крылечка вниз. Ожидавшая внизу толпа заколебалась; иные пошли за ним тотчас же, но иные замедлили <...> Но расходившийся старик еще не окончил всего: отойдя шагов двадцать, он вдруг обратился в сторону заходящего солнца, воздел над собою обе руки и – как бы кто подкосил его – рухнулся на землю с превеликим криком:

- Мой господь победил! Христос победил заходящу солнцу! - неистово прокричал он, воздевая к солнцу руки, и, пав лицом ниц на землю, зарыдал в голос как малое дитя, весь сотрясаясь от слез своих и распростирая по земле руки. Тут уже все бросились к нему, раздались восклицания, ответное рыдание... Исступление какое-то всех обуяло» [Выделил. - Л.] (304; 14).

И здесь – с Ферапонтом-чертобойцем – та же механика движений, та же литературная техника, тот же приём. Отличен ли «мой господь» обезумевшего в зависти и в бунте Ферапонта от «своего бога» только лишь возроптавшего Алёши? Разве это не то же «воспоминание, вернее, напоминание о чем-то мучительном и отвратительном, находящееся» в комнате «атеиста» Ивана? Для полноты ощущений – ещё штрих из «монастырской революции», участники которой, бунтовщики, все до единого православные, верующие, крестятся и даже к службе иные спешат:

« - Вот кто свят! вот кто праведен! - раздавались возгласы уже не боязненно, - вот кому в старцах сидеть, - прибавляли другие уже озлобленно.

- Не сядет он в старцах... Сам отвергнет... не послужит проклятому новшеству... не станет ихним дурачествам подражать, - тотчас же подхватили другие голоса, и до чего бы это дошло, трудно и представить себе, но как раз ударил в ту минуту колокол, призывая к службе. Все вдруг стали креститься. Поднялся и отец Ферапонт и, ограждая себя крестным знамением, пошел к своей келье, не оглядываясь, всё ещё продолжая восклицать, но уже нечто совсем несвязное» [Выделил. - Л.] (304; 14).

А вот, к сравнению, глава «Это он говорил», Иван после исчезновения Чорта – в полном изнеможении от охватившего его безумия: «Он вскочил в исступлении, сбросил с себя полотенце и принялся снова шагать по комнате. <...> Наконец Иван мало-помалу стал совсем лишаться памяти. Он всё продолжал говорить, говорил не умолкая, но уже совсем нескладно. Даже плохо выговаривал слова...» [Выделил. - Л.] (88; 15).

Те же симптомы, та же «техника беснования». До поры все эти «бойцы», метящие – кто в старцы, кто в вожди, в деятели, тверды и говорят с твёрдою верою в слова свои, в богов своих, в их очевидную будто бы победу, но вдруг...

... На неделю – обрыв связи, швах вам-нам, «молодые запросы, бурное молодое негодование, нетерпение, смесь всего самого едкого и жгучего рядом с книжными парадоксами»: обрыв, облом, но не об-ман, а – убийцман «русских критиков» Ликушин.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** А.М. Ремизов. Карлик монашек // А.М. Ремизов. Собр. соч. М., 2000. Т.8. С. 206.



 


(21 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 1st, 2010 12:44 pm (UTC)
(Link)
Ну, умница! :)
[User Picture]
From:likushin_today
Date:May 3rd, 2010 03:52 pm (UTC)
(Link)
Вот, и дураку иной раз везёт. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 3rd, 2010 05:25 pm (UTC)
(Link)
Озорник :))
[User Picture]
From:origenic
Date:May 1st, 2010 01:47 pm (UTC)
(Link)
"Так что же сей доблестный юноша, даже пресвитеров разумением превосходящий и прекрасно умеющий отличать лучшее от худшего? Расслабился ли от лести? Поступился ли хоть немного строгостью подвига? Сменил ли узкий путь на широкий? Нисколько! Но, словно некий непобедимый борец в прекрасном нечувствии, хватает он то, что содействует его славным подвигам – наветы, преследования, скорби, доносы, – и проходит мимо того, что услаждает многих. Что это? Похвалы, славословия, почести, председательства, служения и прочее, что радует стремящихся к этому. Но что же дальше? Умастил старец борца увещаниями, да обретет он в испытаниях мужество и крепость, и обратился к нему с такими словами: "Доблестно переноси, чадо мое, искушения, бесами на тебя воздвигаемые, ибо они суть пробный камень для нас. Хорошо усвой, что все вещи, к которым мы ревностно стремимся, чтобы стяжать их трудом в брани, как то постничество, бодрствование или преуспеяние в каком-либо ином виде подвижничества, бывают для нас впустую, если мы не боремся, чтобы стяжать душу беззлобной, простой, несуетной, смиренной и кроткой. Ибо в такой душе поселяется и дышит, словно в наиприятнейшем жилище, благодать божественного Духа, а иным образом никто не может ни увидеть ее, ни получить" (Никита Стифат. Из
Жития Симеона Нового Богослова).
[User Picture]
From:likushin_today
Date:May 3rd, 2010 03:53 pm (UTC)
(Link)
Аминь.
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 3rd, 2010 02:40 pm (UTC)

Книжные парадоксы?

(Link)
А можно ли назвать строго субъективное, индивидуальное, личностное вИдение различных явлений жизни Достоевским, отраженное им в своих творениях -книжным парадоксом? Может быть, здесь уместно выставить иной смысл - «Процесс творчества есть выражение глубоко субъективных свойств писателя».

Понятно, что субъективизм автора не лишен и объективизма(не оторван же он от окружающей действительность своего времени). Далее цитата, как подводка к вопросу.
«Избирательный характер внутренних переживаний, избирательное отношение к значимым для личности впечатлениям определяют индивидуальное своеобразие художника, его «угол зрения» на мир. Художники подменяют восприятие представлением, «навязывая» тем самым миру свою индивидуальность. Художественные произведения художественными называются не потому, что адекватно изображают нечто объективно существующее. Но искусство не служит цели соответствующего изображения объективно данных предметов, его задачей является выражение интимных «установок» самого художника. Искусство - есть форма воплощения внутреннего».
И, собственно, сам вопрос: а возможно ли вообще когда-нибудь разгадать Достоевского(читай, разгадать его внутренний мир)?
Ведь, по сути, действительность подчиняется вИдению автора, а последнее, в свою очередь, тем явлениям, с которыми резонирует его душа(как-то так), т.е.индивидуальность творящего и определяет освещение событий.
Стоит ли после этого удивляться, что у каждого будет свой «угол зрения»? Не зря Вам уже кто-то писал в комментах про интимное чтение, не предполагающее третьих лиц))
Но я не против Вас в качестве третьего(иначе бы меня здесь не было),я против того,что
/именно Чорт, волею Достоевского, и выговоривает в романе и “pro” и “contra/.Этого третьего нам не надо(в таком качестве преподносить).Иначе ужасающие "интимные установки" у автора вырисовываться начнут(с моим то воображением:))

[User Picture]
From:likushin_today
Date:May 3rd, 2010 03:54 pm (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
Всякий текст, по определению - конечен, ерго - познаваем.
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 3rd, 2010 04:14 pm (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
Художественный текст(особенно у Достоевского)-больше,чем просто текст,больше,чем простой набор мертвых знаков и символов(см.выше) Отсюда и "угол зрения" этих знаков у каждого свой. Ведь не может никто созвучно(резонансно)и с Достоевским,и параллельно со своим душевным состоянием что-то отбирать(воспринимать) из реальности,т.е. двух одинаковых восприятий не бывает)).Корявенько выражаюсь..ну,думаю,Вы поймёте.
[User Picture]
From:likushin_today
Date:May 3rd, 2010 04:29 pm (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
Это всё "общее", "дурная бесконечность".
Иду по тексту, прочитывая его. Опровергнуть никто пока ни запятой не смог. А желающих больше, чем Вам думается.
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 3rd, 2010 04:34 pm (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
желающих чего?
[User Picture]
From:likushin_today
Date:May 3rd, 2010 04:52 pm (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
Желающих, чтоб всё было "как до Ликушина".
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 4th, 2010 04:34 am (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
Олег, по тексту вы идёте безупречно, но есть ещё подтекст - черновики, письма, записные книжки.

И есть интуиция - у Д. это Интуиция - на бессознательном уровне отражающая объективную реальность.
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 3rd, 2010 05:29 pm (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
Неужто?
[User Picture]
From:likushin_today
Date:May 3rd, 2010 05:37 pm (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
Ей-ей! Достоверные сведенья имею.
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 3rd, 2010 06:12 pm (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
ужто..неужто.
поясните,что не так,Ирина.Буду только признательна.
p.s.а Ликушин сам себе адвокат:)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 3rd, 2010 07:24 pm (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
Пафос Ваш забавен, Ольга - не взыщите за прямоту...
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 4th, 2010 04:34 am (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
Прямоту люблю,взыскивать не стану :) Шепотом:это игра такая,а не пафос))
Подпись.Сама забавность)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 4th, 2010 04:42 am (UTC)

Re: Книжные парадоксы?

(Link)
С добрым утром, Ольга! :)

Как на исповеди: Ваш ответ - выше моего понимания! :)

Не понимать же Ваш комментарий так, что Вы торжественно изрекаете банальности ради игры? :)
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 4th, 2010 05:29 am (UTC)

Re: парадоксы понимания:)

(Link)
С добрым и Вас!
Под торжественным изречением банальности не подпишусь - не торжественно))
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 4th, 2010 05:44 am (UTC)

Re: парадоксы понимания:)

(Link)
И не подписывайтесь: обсуждение этой темы не в тему записи, а посему - всего наилучшего и до свидания. :)
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 4th, 2010 06:48 am (UTC)

Re: парадоксы понимания:)

(Link)
всего и до:)

> Go to Top
LiveJournal.com