?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

July 25th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
11:42 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ


Часть, из существенных, Вторая.

2. Кто убил Достоевского? Эпизод другой: Слепые хранители сокровищ.


Мои «объяснения» в этой части следует рассматривать как «пособие»: как следует читать «Братьев Карамазовых» – без менторства, но и не без подсказок; сразу влететь в завершающую точку, не пробив и не разрушив выложенной за 130 лет «хранителями» Достоевского мощнейшей стены, уверяю – не получится: надо знать, где эта стена, насколько прочна и высока, из чего сложена.

В главке «Исповедь горячего сердца. В стихах» г-н Рассказчик, наблюдающий за тем, как Алёша идёт в дом к Катерине Ивановне, воспользовавшись самым незначительным предлогом, дополняет характеристику главного героя неожиданной и довольно любопытной деталькой:

«Наш небольшой городок чрезвычайно разбросан, и расстояния в нем бывают довольно большие. Притом его ждал отец, <...> мог раскапризиться, а потому надо было поспешить, чтобы поспеть туда и сюда. Вследствие этих соображений он и решился сократить путь, пройдя задами, а все эти ходы он знал в городке как пять пальцев» (94;14)*. Вроде чего тут? - отец ждёт, Алёша торопится, чтобы поспеть «туда и сюда». Надо Автору, чтобы Алёша по дороге «случайно» встретился с Митей, пожалуйте: «Таким путём он мог выйти на Большую улицу вдвое ближе. Тут в одном месте ему пришлось переходить даже очень близко от отцовского дома...» (95;14). Всё, сейчас встретятся, Митя окликнет Алёшу, тот подбежит к плетню и замрёт:

«Алеша <...> недоумевал только, как перелезть через плетень. Но «Митя» богатырской рукой подхватил его локоть и помог скачку. Подобрав подрясник, Алеша перескочил с ловкостью босоногого городского мальчишки» (95;14).

Вроде ясно: мальчишка наткнулся на преграду, он в длинном подряснике, без посторонней помощи преодолеть такое препятствие не может. А теперь смотрите, где и как, будто невзначай, мимоходом, проговаривается г-н Рассказчик (фраза стоит сразу после «пяти пальцев», я её умышленно опустил): «Задами значило почти без дорог, вдоль пустынных заборов, перелезая иногда даже через чужие плетни, минуя чужие дворы, где, впрочем, всякий-то его знал и все с ним здоровались» (94-95;14).

Вопрос 1: зачем Достоевскому понадобилось «вдруг» снабдить своего героя способностью перелезать «через чужие плетни» «с ловкостью босоногого городского мальчишки» и акцентировать на этом внимание читателя?

Вопрос 2: Почему, встав перед одним из множества привычно и легко преодолеваемых плетней, Алёша вдруг остановился в недоумении – «как перелезть через плетень»? Для чего он лжёт брату Мите – пока только невинным жестом?

Подсказка Ликушина: далее в романе, «на виду» у читателя, Алёша только раз, но дважды воспользуется этой своей ловкостью перелезать «через чужие плетни», и плетень будет тот же, и братниной помощи уже не потребуется. Главка «Смердяков с гитарой»: «Всё произошло без помехи: он перелез через плетень почти в том самом месте, как вчера» (203;14); «Нет, здесь ближе, я опять через плетень» (207;14).

Насколько мне известно, ни один «русский критик» на поставленные здесь вопросы отвечать не пытался, а подобных кусочков смальты (цветное стекло, которое используют для мозаичных работ) по тексту романа, в различных его местах, «разбросано» огромное количество. И вот что: поиск ответов на такие, «неудобные» и «мелкие» для «масштабно мыслящих» критиков вопросы приводит в одну точку в темноте романной картины, стоит нажать на которую, и, будто в глупой какой-нибудь истории про искателей сокровищ, невидимый механизм приходит в движение, покрытое непроницаемым мраком полотно оживает и начинает светиться, плесень и паутина облепивших его поверхность заблуждений рассыпаются трухой.

Говорю же вам: работа у Достоевского ювелирная!

Открываю признаваемый за классику в догматическом достоевсковедении труд г-жи В.Е. Ветловской, часть «золотого фонда мировой достоевистики», как оглашается в аннотации, читаю:

«... если повествование об уголовном происшествии (детективная тема) не несет на себе основной идейной нагрузки, а важно лишь в теснейшем соотнесении с инородным, включенным в повествование материалом, то сопоставление такого произведения с разрядом детективных будет так же мало способствовать раскрытию содержания, как и любое другое соотнесение»**.

В предыдущей главке я уже приводил исходную посылку г-жи Ветловской, напомню: «... цель авторского замысла и, следовательно, идейная доминанта романа лежит не в перипетиях детективного сюжета, а в нравственно-философской и социально-публицистической тематике». То есть: сюжет «Братьев Карамазовых» как таковой для «русских критиков» вторичен; изучение текста с целью выяснения истинной картины «уголовного происшествия» признаётся «мало способствующим раскрытию содержания»; следовательно, имя романного убийцы – пустяк, ничто в сравнении с «идейной доминантой».

Так, с помощью незатейливого казуистического приёмчика, отделавшись от означенного Достоевским принципа прочтения «Братьев Карамазовых» «при существенном единстве целого» (не только по форме, но и по содержанию), дан был зелёный свет ползучей экспансии постмодернистского подхода к Достоевскому: сначала «великие и сильные» Достоевского обрезали, потом начали «переписывать», подгоняя под себя, «исправляя подвиг его», точь-в-точь по Великому инквизитору!

И невдомёк им было, «великим и сильным», что расчленяя романные «дух» и «тело», они умертвляют роман, что именно и только «уголовное происшествие» даёт возможность раскрыть содержание «Братьев Карамазовых», и проч., и проч. Они корпели над монографиями, сочиняли «поэтики», по поводу и без такового клялись в своей любви к Достоевскому, чуть не молясь на него и на некоторых, избранных ими, персонажей. Но ничего цельного у них, за 130 лет, по поводу «Братьев» так и не вымучилось, а то, что выходило из-под их многописучих перьев, было мертво и сухо.

Чорт с ними! Расследование «уголовного происшествия» обречено на копание в романной пыли, в мелочах, небрежно отброшенных «русскими критиками». Одной, и важнейшей из них, является время – время совершения тем или иным персонажем того или иного действия. С временным «провалом» в момент убийства Фёдора Павловича, вроде бы, разобрались: ясно, что никакого алиби у Алёши не существует. Также ясно, что это одна из главных (пока) против него улик.

Логика следствия в «Братьях Карамазовых», проводимого по факту убийства, а также и судебного разбирательства, со столкновением обвинения и защиты, вроде бы должна опираться на показания и свидетельства, одним из главных факторов достоверности которых является время. Однако, как это ни странно, в судебном заседании – и в речи прокурора, и в построениях защиты, в показаниях подсудимого и свидетелей время вообще не фигурирует; на следствии, по горячим следам, когда, казалось бы, время совершения того или иного шага становится ценою жизни и судьбы ещё только подозреваемого Мити, все упоминания времени вертятся вокруг одного момента, трижды назвается всё один и тот же час: «пять часов дня» – время, когда Митя заложил свои пистолеты у Перхотина, получив под залог десять рублей.

Нонсенс! Достоевский допустил промах, ляп? Однако, известно, что он консультировался, и у весьма серьёзных юристов. Значит, другое... Что?

Прокурор, припирая Митю к стенке, в Мокром, вставляет необычный оборот: «... непонятное, упорное и почти ожесточенное умолчание ваше насчет происхождения денег, вдруг появившихся в ваших руках, тогда как еще за три часа до этой суммы вы, по собственному показанию, заложили пистолеты ваши» (440; 14). Что это за зверь – «времяденьги»?

Вытаскивая из «зазеркалья» смысл сказанного, получаем восемь часов вечера – время, когда мнимые три тысячи (этих денег никто в романе не видит, они, как и убийца, не «на виду»), по мнению прокурора, появились в руках у Мити, время убийства Фёдора Павловича. Те самые повисшие в воздухе восемь часов, на которые у Мити имеется, благодаря г-ну Рассказчику, «двойное» и даже «тройное», троекратное алиби. Вот: Перхотин, заподозрив неладное, стучится в ворота дома Морозовой, после игры на биллиарде в трактире, главка «Начало карьеры чиновника Перхотина»: «Заслышав такой неистовый стук в ворота, Феня, столь напуганная часа два назад и всё еще от волнения и «думы» не решавшаяся лечь спать, была испугана теперь вновь почти до истерики: ей вообразилось, что стучится опять Дмитрий Фёдорович» (401; 14). Снова применив «обратный счёт времени», получаем, что Перхотин стучится в ворота в начале одиннадцатого часа, и г-н Рассказчик опять и опять тычет читателю свои «восемь часов», суёт проклятые «времяденьги»!

Следующий момент. Когда слуги Фёдора Павловича обнаружили его тело, и девица «с хвостом» побежала в дом к исправнику, то: «Дорогою Марья Кондратьевна успела припомнить, что давеча, в девятом часу, слышала страшный и пронзительный вопль на всю окрестность» (409; 14). Это был вопль старика Григория, более никто в тот вечер в романных окрестностях не кричал, а в это время Фёдор Павлович был ещё жив. Сколько минут оставалось старику жить и насколько вообще достоверны свидетельства персонажей?

Судите сами. Перхотин, в тот же вечер, войдя (ровно в одиннадцать часов) к г-же Хохлаковой, рассказывает ей о Мите: «сегодня же в девять часов он вошел ко мне» (404; 14). Но ведь г-н Рассказчик определял это время иначе: «Было уже половина девятого» (358; 14)! А г-жа Хохлакова – Перхотину, в ответ: «... всего три часа тому, приходил убить меня» (403;14). «Три часа тому», это те же восемь вечера, но и этот персонаж лжёт: «Было часов семь с половиною» (346;14), по слову г-на Рассказчика.

(В «своём месте» литературный источник такого поведения свидетелей по делу об «уголовном происшествии» будет предоставлен.)

Вообще, до «следственных» глав текст пестрит и взрывается временными указателями – верными и ложными, дальше наступает погасание и «клиническая смерть» романного времени. Митя скачет на ямщицкой тройке в Мокрое, навстречу «златокудрому Фебу», на свой последний пир, на «вечерю»... Ямщик Андрей – Мите: «Часом не потрафят» [то есть Грушенька на ямщике Тимофее. - Л.]; «За час времени ручаемся <...> эх, получасом не упредят, не то что часом» (365; 14); г-н Рассказчик, уточняя (это «ему» важно!): «тройка Андреева скакала так, что могла поспеть в час с четвертью» – в Мокрое (369; 14); и – снова – г-н Рассказчик: «Скакали уже почти час» (370; 14); и – эхом – ямщик Андрей: «Думать надо, теперь всего одиннадцатый час в исходе, не более того» (371; 14)...

Для чего эта лихорадка со временем на ямщицком тракте понадобилась Достоевскому – неужели «только» для того, чтобы придать сцене больше движения, экспрессии, ударить по нерву, потрепать читателя за бернаровские «хвостики» и добросить штрих к внутреннему состоянию персонажа? Во всяком случае, Достоевский делает это не случайно, не пренебрегая «перипетиями детективного сюжета», не разделяя эти «перипетии» с «идейной доминантой». Смотрите, что именно он делает, спрятавшись за г-на Рассказчика: «Это была та самая ночь, а может, и тот самый час, когда Алеша, упав на землю, “исступленно клялся любить ее во веки веков”» (369; 14)...


* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 13.

Продолжение как завелось... Подпись: Ликушин.


(2 comments | Leave a comment)

Comments:


From:command_er
Date:March 22nd, 2009 07:41 pm (UTC)
(Link)
Говорю же вам: работа у Достоевского ювелирная!

И о Вашей то же можно сказать!
[User Picture]
From:likushin
Date:March 23rd, 2009 07:43 am (UTC)
(Link)
Спасибо на добром слове.

> Go to Top
LiveJournal.com