?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

April 17th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
12:24 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

 

 

 

3. Кана Монастырская, или Цитатник. Дельта.

 

Однообразный и безумный,

Как вихорь жизни молодой,

Кружится вальса вихорь шумный,

Чета мелькает за четой.

А.С. Пушкин

 

Мрак под звёздами. То ли камера застенка, то ли келья. Голоса – наскакивая.

Алёша: «Без радости жить нельзя, говорит Митя... Да, Митя... Всё, что истинно и прекрасно, всегда полно всепрощения – это опять-таки он говорил...» (326; 14)*.

Митя: «Ты ангел на земле. Ты выслушаешь, ты рассудишь, и ты простишь... А мне того и надо, чтобы меня кто-нибудь высший простил» (97; 14).

Зосима: «С тобой Христос. Сохрани его, и он сохранит тебя» (72; 14).

Митя: «Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его <...> как и в юные беспорочные годы» (100; 14).

Г-н Рассказчик: «... и вдруг мелькнул у него в уме образ брата Дмитрия, но только мелькнул, и хоть напомнил что-то, какое-то дело спешное, которого уже нельзя более ни на минуту откладывать, какой-то долг, обязанность страшную, но и это воспоминание не произвело никакого на него впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и забылось» (309; 14).

Грушенька: «Да передай ему тоже моими словами: “Подлецу досталась Грушенька, а не тебе, благородному!”» (324; 14).

Митя: «Может быть, не убью, а может, убью. Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет своим лицом в ту самую минуту. Ненавижу я его кадык, его нос, его глаза, его бесстыжую насмешку. Личное омерзение чувствую» (112; 14).

Зосима: «Может, успеешь что-либо ужасное предупредить» (258; 14).

 

Ракитин: «Потом что случится: “Ах, ведь это старец святой предрек, напророчествовал” <...> Расславят, запомнят: преступление, дескать, предугадал, преступника отметил. У юродивых и всё так: на кабак крестится, а в храм камнями мечет. Так и твой старец: праведника палкой вон, а убийце в ноги поклон» (73; 14).

Ликушин: Какого это «праведника палкой вон» и откуда «палкой вон» изгнал Зосима? Сколько вообще в романе таящихся и гонимых «праведников»? Сколько на них крови?

Алёша: «Не злой вы человек, а исковерканный» (158; 14).

Иван: «Позволь и тебя спросить в таком случае: считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа, ну, убить его, а?» (131-132; 14).

Грушенька: «Потому я, может быть, сегодня туда с собой нож возьму, я еще того не решила» (324; 14).

Фёдор Павлович: «А может, через тот вход?» (128;14).

Иван: «Да ведь он заперт, тот вход, а ключ у вас» (128;14).

Митя: «Я могу еще остановиться; <...> но я не остановлюсь, я совершу подлый замысел, и будь ты вперед свидетелем, что я заранее и зазнамо говорю это! Гибель и мрак! Объяснять нечего, в свое время узнаешь. Смрадный переулок и инфернальница!» (144; 14).

Паисий-Филарет: «“... Глагола ей Иисус: что есть мне у тебе, жено; не у прииде час мой. Глагола мати его слугам: еже аще глаголет вам, сотворите”».

Алёша: «“Сотворите... Радость, радость каких-нибудь бедных, очень бедных людей... Уж конечно, бедных, коли даже на свадьбу вина недостало... Вон пишут историки, что около озера Генисаретского и во всех тех местах расселено было тогда самое беднейшее население, какое только можно вообразить... И знало же другое великое сердце другого великого существа, бывшего тут же, матери его, что не для одного лишь великого страшного подвига своего сошел он тогда, а что доступно сердцу его и простодушное немудрое веселие каких-нибудь темных, темных и нехитрых существ, ласково позвавших его на убогий брак их. «Не пришел еще час мой», - он говорит с тихою улыбкой (непременно улыбнулся ей кротко)... В самом деле, неужто для того, чтоб умножать вино на бедных свадьбах, сошел он на землю? А вот пошел же и сделал же по ее просьбе... Ах, он опять читает”» [Выделил. - Л.] (326; 14).

Тишь ведь экая благостная под сонным мечтанием – льётся, проливается... Да, тишь и покой. Вечный. А он ведь (я об Алёше) возвратился в монастырь с кровью отца своего на руках, разве нет?.. Иные ждут, что я расскажу об убийстве, вскрою «детектив» – как да что, да чем, и, главное – почему, для чего. Это «для чего», с практической, с рационалистской изюминкой умиляет: «Бабушка серый волк, для чего курочка без головы?» Чтобы её кушать ýхи визгом не закладывало, дура! Убийство от героя-идеолога в Достоевском всегда лишено смысла – того низенько-прагматического смысла, в котором привычно ковыряется читатель-«логик», ища себе «рационального» подтверждения в бардаке скрозь и мимо него текущей жизни. Бессмысленным «оказалось» продуманное убийство «Преступления и наказания», безумно жертвоприношение «Идиота», лишон «рацио» обвал смертей в «Бесах»... Тот же абсурд и в третьей смерти «Братьев Карамазовых»: «самоубийство Смердякова <...> с бытовой точки зрения необъяснимо. У него нет, казалось бы, убедительных внешних причин кончать с собой, но есть причина скрытая»**. Скрытая, потому как самоубийство самоубийству рознь, однако и здесь сугубый абсурд вопиет. Только одна смерть – Фёдора Павловича, несмотря на то, что известна как «тёмная кончина», признаётся «объяснимой» и с «бытовой», и с «идеологической» точек зрения. Фёдор Павлович «хуже» старухи-процентщицы, отвратительней её тем уже, что выставлен к рампе, на вид – во всей омерзительной подробности – к обонянию-осязанию зрителя-судии. Такой зритель-судия, «аристократ» или «прораб духа», почуяв старикашку, негодует, плюясь и отплёвываясь: «Его убили? Заслужил, по всей справедливости – зас-лу-жил, подлец!» Он, этот судия не замечает, что Достоевский ставит его самого «иксом» в психологическую задачку, в эвклидовом рацио решения не имеющую: «В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате <...> В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом, другого за то, что у него насморк и он беспрерывно сморкается. Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся. Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще» (53; 14).

Ты всё ещё ненавидишь и презираешь Фёдора Павловича Карамазова, Читатель? Всё поджидаешь подробностей его смерти – с потёками крови, с трупом, коченеющим в стыдной для живых раскиданности?.. Я расскажу об убийстве, скоро. Теперь, однако, не об этом. Теперь о том, что... «Рампа создалась случайно. В бедных или импровизированных театрах ставили ряд свечей. Нам трудно в настоящее время представить себе театр времён Шекспира, когда первые ряды – аристократы, театральные habitué's [завсегдатаи (франц.). - Л.], - сидели на самой сцене и актёры, играя, спотыкались об их ноги»***.

Достоевский напоследок успеет возразить, что он «не психолог», а «реалист» – в некоем «высшем смысле». Проницательнейший сыщик Порфирий Петрович ловит русского мальчика Раскольникова вовсе не на улике – каком-нибудь, там, закладе, и не на по-собачьи вынюханном под камнем тайнике с награбленным; он улавливает убийцу на нерве, на психологии, на знании, на постижении «реализма в высшем смысле»: «Какие страшные трагедии устраивает с людьми реализм!» (269; 15). Что же до математически неопровержимых улик, вроде крови на руках и пачки банкнот в чулке, то в этом, моё величайшее убеждение, есть что-то от bios theoreticos – теоретической жизни (лат.), в которой жизни пойдёшь искать, а и днём с огнём не сыщешь.

Паисий-Филарет: «“... Глагола ей Иисус: что есть мне у тебе, жено; не у прииде час мой. Глагола мати его слугам: еже аще глаголет вам, сотворите”».

«По плодам (то есть на сравнении) познаете их». Основатель Оптиной, Филарет Благочестивый в своих гомилиях так поясняет Евангельские стихи:

«Слова Иисуса Христа с первого взгляда, кажется, заключают в себе решительный отказ в желании Матери Своей. Он даже не назвал Ее Матерью Своею: что Мне и Тебе, жено? Ты заботишься о родственниках Твоих, о недостатке у них вина и хочешь, чтобы Я тотчас сотворил чудо для отвращения сего недостатка. Но Мое дело совсем другое. Мое дело спасать души человеческие. Час тот, в который подобает Мне творить чудеса и открыть Божество Свое, еще не пришел: что Мне и Тебе, жено? не у прииде час Мой. Но в самом отказе Спасителя сокрывается безпредельное Его человеколюбие и сыновнее почтение к Матери Своей. Она, как человек, просит малого, и притом для своих родственников; Он, яко Бог и Спаситель мира, обещает даровать многое и безпредельно великое и для родственников Ее, и для всех человеков. <...> Преблагословенная Дева, получивши от Господа Иисуса отказ в желании, не ропщет и не отчаивается в получении прошения своего, зная Божественное человеколюбие Сына своего <...>. Подобно и мы, когда не получаем скоро исполнения желаний своих и кажется, что Бог не слушает молитв наших, не должны оставлять их и отчаиваться в успехе, лишь бы прошения наши были угодны Ему, но ожидать в смиренном терпении, предаваясь совершенно милосердой и премудрой воле Господа, Который един знает лучше нас, что, как и когда нам даровать» [Выделил. - Л.]****.

Филарет отчёркивает, что чудо в Кане испрашивалось Богородицею для родственников Её, что «Она, как человек, просит малого», и что исполнено было по просьбе, но: «Он, яко Бог и Спаситель мира, обещает даровать многое и безпредельно великое и для родственников Ее, и для всех человеков». В пояснении к следующему стиху Филарет, углубляя, точнит: «Первое чудо совершено Спасителем ближайшим образом для Апостолов, которые должны были всюду проповедовать Евангелие Христово и поселять в сердцах человеческих спасительную веру, а посему и сами имели нужду в укреплении веры своей чудесами. Совершивши первое чудо в бедном городе Галилейском и для бедных людей, Спаситель сим показал, что Он пришел в мир для спасения всех людей без различия и что бедные чрез свое смирение и послушание часто предваряют богатых и ученых в Царствии Божием...»*****.

Очевидно набрякшие вопросы «аффилированности» или «классовости» чуда Филарет снимает, отбрасывает прочь негодный соблазн, поясняя, для какой нужды чудо явлено, но главное в его словах всё же иное. Главное – не впадать в отчаянье в отсутствие скорого исполнения желаний, не тыкаться в небеса со «скорыми подвигами», не лезть на «колбасные баррикады» с обидами, «но ожидать в смиренном терпении, предаваясь совершенно милосердой и премудрой воле Господа». «Бедные» у Филарета звучат, но не исключительно одне только бедные спасаемы, а все люди без различия, и бедность сама по себе не является панацеей для спасения – лишь частный случай «реализма» мiра сего: будь бедный смирен и послушен в смирении и послушании Господу, такой бедный может чрез то предварить богатого и учёного в Царствии Божием. Т.е. явленное на бедной свадьбе в Кане чудо не есть «исключительная собственность» бедных, не для обогащения их дано, не для избавления бедных от нужды, хотя бы в вине и хотя бы на один только вечер, а «ближайшим образом для Апостолов, которые должны были всюду проповедовать Евангелие Христово и поселять в сердцах человеческих спасительную веру».

Евангельские стихи откликаются в сознании Алёши ближайшей действительностью, промелькивают фигуры Грушеньки, у которой «тоже счастье... поехала на пир», Ракитина, бежавшего от тяжести людского горя «в переулок», Мити с его «Элевзинским праздником», старца-покойника... Сознание надиктовывает театральный жест воображаемому Алёшею Христу: «“Не пришел еще час мой”, - он говорит с тихою улыбкой (непременно улыбнулся ей кротко)». Точно режиссёр-постановщик «волшебной» пиески какой – актёру надиктовывает. И этот жест, во всей его театральности – из ближайшей действительности, вовсе не из Евангелия.

« - Что я тебе такого сделал? - умиленно улыбаясь, отвечал Алеша, нагнувшись к ней и нежно взяв ее за руки, - луковку я тебе подал, одну самую малую луковку, только, только!..» (323; 14). Выговаривается это умиление над коленопреклонённой «блудницей», титулующей своего «спасителя» «херувимом», которого она всю жизнь ждала, «знала, что кто-то такой придет и меня простит» (323; 14). Выговаривается на проводах «блудницы» на «брак» в Мокрое – с «ножом» в душе, на языке и в сердце, в компании с так и не изгнанными «семью бесами». Даже не по-юношески – по-детски вполне объяснимое мечтание: заменил «на минутку» Христа собою, Богородицу – Грушенькой... «Русские критики», воспевая «христоликость» героя, умилённо склоняются над композицией: шалость, конечно, а похоже-то как!

Похоже, балаганно слегка, но похоже. До жути, до судороги сердечной похоже на нечто прежде слышанное-читанное это, с «высшей ноги», снисходительное проговаривание: «простодушное немудрое веселие каких-нибудь темных, темных и нехитрых существ, ласково позвавших его на убогий брак их». Но что ж за бедные такие, такие тёмные и убогие и нехитрые овладели воображением новоявленного «спасителя»? Бедна ли, положим, «сущая жидовка» Светлова? Бедны ли ловящий свой профит Ракитин, лихо проматывающий сотни и тысячи Митя? О ком это свет-Алёшенька, князюшко наш, что за бедные вдруг завладели воображением мальчика? Услужливые комментаторы ПСС Достоевского спешат на помощь: «Достоевский в данном случае, вероятно, имел в виду книгу Э.Ренана “Жизнь Иисуса”, где замечания о бедности населения, среди которого проповедовал Христос, многочисленны» (572; 15).

Для коммунистских толкователей Достоевского, не умевших отличить «бога» Шиллера от Христа, и «Иисус» Ренана вполне ничего – «божествен»: чуток грима, реквизитец кой-какой вручить-налепить-напялить, сойдёт! Не столь, на самом-то деле, брутально мыслили «академики», но суть эта, и «логика» та ещё: «Алёша рассуждает о Христе и о бедных, и Ренан рассуждает об Иисусе и о бедных» – стопроцентное попадание. В расчёт не взято одно-единственное обстоятельство, именно «христоликость» Алёши, его «иночество», его «святость», его «спасительная деятельность» под знаменем Христа и Православия (как понимают дело «русские критики»). Кто ещё не догадался – параллель эта для «хоругвеносцев» достоевистики убийственна, потому как им-то уж узвестно, что Иисус у Ренана вовсе не Бог, а скорее... анархист-мечтатель и наигрывающий чудеса эпилептик, «вечное дитя», «нестареющий мальчик» еврейского происхождения. Нынешние дамоспода, потоньше и поразборчивей, по исторической ситуации, от Ренана и лезущего на глаза сходства ренановского персонажа с «христоликим» Алёшею бегут как чорт от ладана – затирают, прималчивают где надо, казуистят во всю ханаан-ивановскую. Потому так, что «простодушные» их предшественники-академики были правы: о бедных и бедности в «Жизни Иисуса» более чем и с горкою. Имеется специальная глава – «Царство Божiе, познаваемое какъ господство бѣдныхъ», а из неё те ещё параллельки с «христоликом» и его похождениями выторчивают. Выбор огромен, беру наобум, например:

«Онъ прощалъ богатому только въ тѣхъ случаяхъ, когда вслѣдствiе какихъ либо предубѣжденiй этотъ богатый пользовался въ обществѣ дурной славой. Онъ явно предпочиталъ людей вольнаго поведенiя и не слишкомъ уважаемыхъ почетными правовѣрными членами общества. “Мытари и блудницы впередъ васъ идутъ въ царство Божiе”, - говорилъ онъ этимъ послѣднимъ. <...> Онъ не обнаруживалъ никакихъ внѣшнихъ признаковъ благочестiя, ни строгой нравственности. Онъ не бѣгалъ отъ веселья, охотно ходилъ на свадебные пиры. Одно изъ его чудесъ, по преданiю, было совершено для свадебной потѣхи»******.

«Дѣйствительно, главное отличiе Iисуса отъ агитаторовъ его времени и послѣдующихъ вѣковъ заключается въ его полнѣйшемъ идеализмѣ. Въ нѣкоторомъ отношенiи Iисусъ является анархистомъ, ибо онъ не имѣетъ никакого представленiя о гражданскомъ правительствѣ»*******.

«Тѣ состоянiя, которыя въ наше время считаются патологическими, какъ, наприм., эпилепсiя, видѣнiя, нѣкогда считались признакомъ силы и величiя»********.

«Чудеса Iисуса были тѣмъ насилiемъ, которое надъ нимъ совершилъ его вѣкъ, уступкой, которая была вырвана у него потребностью эпохи. <...> Царство его находилось въ кругу дѣтей, которыхъ привлекали къ нему и удерживали возлѣ него одинаковая юность воображенiя и одно и то же предвкушенiе царства небеснаго»*********.

«Даже въ наши дни, въ наше смутное время, когда у Iисуса нѣтъ болѣе истинныхъ продолжателей его дѣла, нежели именно тѣ, кто какъ бы отрицаетъ его, мечты объ идеальномъ строѣ общества, имеющiя столько сходства съ мечтами первоначальныхъ христiанскихъ сектъ, въ извѣстномъ смыслѣ представляютъ собой лишь развитiе той же идеи, одну изъ вѣтвей того громаднаго дерева, въ которомъ прозябаютъ всѣ мысли о будущемъ, а стволъ и корень котораго вѣчно будетъ составлять “царство Божiе”. Всѣ соцiальныя революцiи человѣчества будутъ прививками идеи, заключившейся въ этихъ словахъ»**********.

«Дѣти образовали вокругъ Iисуса какъ бы молодую гвардiю, прославлявшую его царское достоинство; они устраивали ему маленькiя овацiи, которыя ему очень нравились, называли его “сыномъ Давидовымъ”, кричали ему “Осанна”! и носили передъ нимъ пальмовыя вѣтви»***********.

«Никогда еще столько счастья не заставляло высоко подниматься грудь человѣческую. Въ этомъ усилiи, самомъ могучемъ, какое когда либо человѣчество совершало, желая стать выше своей планеты, оно на одно мгновенiе забыло свинцовую тяжесть, гнетущую его къ землѣ и всѣ печали этого мiра. Блаженъ, кто своими глазами видѣлъ этотъ божественный расцвѣтъ, и хотя бы в теченiи одного дня раздѣлялъ со всѣми эту несравненную иллюзiю! Но еще блаженнѣе тотъ, сказалъ бы намъ Iисусъ, кто, освободившись отъ великой иллюзiи, воспроизведетъ въ себѣ это небесное видѣнiе, и сумѣетъ, безъ всякихъ мечтанiй о тысячелѣтнемъ царствѣ, о химерическомъ раѣ, безъ всякихъ небесныхъ знаменiй, одной своей непреклонной волей и поэзiей своей души, снова создать въ своемъ сердцѣ истинное царство Божiе»************.

Невыразимое счастье распирает малосильные груди «русских критиков» при одном только имени – «Алёша»! Ради торжества своего сложносочинённого идеала эти мерзайцы (это ещё мягко для «новых богословов») идут на невероятные ухищрения в казуистике своей: Алёша у них – «православный святой» и «Христос», а Достоевский – «хилиаст-милленарист» и «исихаст» в одном лице! Видано ли такое? Лови, Читатель:

«... в “Братьях Карамазовых” мотив спасительности “русской земли” и народа как носителя православного сознания только усиливается, несмотря на тревогу автора по поводу их современного духовно-нравственного состояния. <...> это связано с контаминацией в художественном сознании Достоевского хилиастических (милленаристских) и исихастских представлений. Таким образом, апокалипсическая тема у Достоевского в целом связана не с отрицанием “ветхой” земли, а с надеждой на ее преображение правдой Христа, живущего в православных русских сердцах. Самое яркое свидетельство тому – Алеша Карамазов, соединивший в себе “русскую землю” и Христа в ночь после смерти старца Зосимы и реально-эмпирически вошедший в состояние преображения – светлое, мирное видение Каны Галилейской, символизирующей благодатное видение “земли” без ее уничтожения в апокалипсическом огне. Другими словами, апокалипсичность у Достоевского носит не катастрофический, а хилиастический характер» [Выделил. - Л.]*************.

Что знают эти, под академиком Хоружим приплясывающие докторантки о «художественном сознании Достоевского»? Что знают они о «православных русских сердцах», когда сами помелом метут; что они порядочного написать могут, когда они одного только романа прочесть не способны? А представь, Читатель, что этакая, из научоных, попугайная начётчица вдруг да вскочит лет через надцать в академики, в минобразы какие-нибудь... А ведь и вскочит, не эта – другая, не другая лично, так десяток других, сотня, тысяча; обсядут живое, обсидят – не отскоблишь, не отмоешься. Будет всем нам «тысячелетнее царство», увидим мы небо в алмазах с проплывающим по нему «преосвященным» начальством – морды топорами-топориками.

Известно: староверы в своё время избегали огласовки слова «антихрист» (для них оно табуировано), но Ликушин не старой веры держится, а и Достоевский не к протопопу Аввакуму пламенел. Во всей этой, новой, «алёшинской», «русско-критической», пост-академической quasi-религии ржавым гвоздём выторчивает брошенное Миусовым упоминание «самых страшных» из «социалистов» – «которые христиане и в бога веруют»: ну, нет в их конструкциях с «христоликим» Алёшей местечка для этой, вдруг оброненной, вброшенной Достоевским в сознание читателя «мысельки». А ведь: «“Nouveau Christianisme” – так и называется последняя книга С.-Симона, а его ученики именовались “новыми христианами”. Социальная религия, ставящая себе высокую цель возможно скорее улучшить положение самого бедного и самого многочисленного класса, призвана упразднить старое христианство. Наша доктрина будет господствовать над миром дольше, чем католицизм, - заявляли с.-симонисты. <...> Своей организации они придали характер религиозной общины, церкви. С.-Симон – возлюбленный сын Бога, святой этой церкви. На земле остались его ученики и апостолы. Анфантен облёкся в мантию первосвященника; в качестве “верховного отца” церкви совершал он необходимые таинства и обряды (погребения, венчания), учил паству новой морали, главным принципом которой было знаменитое réhabilitation de la chair (реабилитация плоти, светлая религия жизни, земных радостей). Сен-Симонисты не сомневались, что они проповедуют людям “окончательное христианство” и что близится наступление царства Божия на земле»**************.

Но: ты ведь хотел и хочешь об убийстве, Читатель? Будет тебе об убийстве, на чём и подписываюсь: обер-унтер-экселенц Ликушин.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Г.Померанц. Открытость бездне. Встречи с Достоевским. М., 2003. С.89.

*** М. Волошин. Лики творчества. Л., Наука. 1988. С. 358.

**** Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). М., 1998. С. 161-162.

***** Там же. С. 163-164.

****** Э.Ренанъ. Жизнь Iисуса. СПб., 1906. С. 145-146.

******* Там же. С. 98.

******** Там же. С. 208.

********* Там же. С. 210.

********** Там же. С. 225.

*********** Там же. С. 148.

************ Там же. С. 149-150.

************* О.А. Богданова. Под созвездием Достоевского. М. 2008. С. 263-264.

************** П.Н. Сакулин. Русская литература и социализм. Часть первая. ГИЗ. 1922. С. 18.



 


(5 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:n_ermak
Date:April 17th, 2010 08:53 am (UTC)
(Link)
"В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом, другого за то, что у него насморк и он беспрерывно сморкается. Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся. Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще» (53; 14)."
Как это мне понятно :)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 24th, 2010 01:24 pm (UTC)
(Link)
Это всем понятно. )
[User Picture]
From:hoddion
Date:April 17th, 2010 10:58 am (UTC)
(Link)
Прекрасно, и в Hiliazm бы надо, хотя б отрывок.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 24th, 2010 01:25 pm (UTC)
(Link)
Ну, а кто ж помехою? Выбери, что тебе на душу легло. )
[User Picture]
From:hoddion
Date:April 24th, 2010 06:41 pm (UTC)
(Link)
"Для коммунистских толкователей Достоевского" и до конца.

Побежал! Я теперь тут редко.

> Go to Top
LiveJournal.com