?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

April 10th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
01:32 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ




Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

3. Кана Монастырская, или Цитатник. Гамма.

Ослы терпенья и слоны раздумья

Бежали прочь.

Своей судьбы родила крокодила

Ты здесь сама.

Вл. Соловьёв

Апокалипсичность сознания малопонятна, т.е. понятна-то понятна – умом, верхушечным умом, начитанным, но сердцем и душою и глубью не принимаема. Это бьёт и валит с ног чуть не всякого пытающегося вникнуть, особенно нынешнее, ориентированное исключительно на «радости жизни» поколение, а уж иных выпестунцов «земного рая», постсоветских доживателей пригибает, случается, дó низи. Как нынешнему, переходному человеку сознать статическую напряжонность атмосферы XIX века в последней трети, на исходе Достоевского из мiра сего? Вот, оказывается, «Нечаев в одиночке Алексеевского равелина читал “Бесов”»*. В «Бесах», известно, есть свой «г-н Рассказчик», именуемый Хроникёром. Как, интересно, сложились их – Нечаева и Хроникёра – отношения в исполненном безумных очей и голосов мешке тюремного замка? Что сказали они друг другу, что могли сказать?..

1900-е годы, Иванов-Разумник: «Толстой – кающийся дворянин, Достоевский – разночинец: вот краткая формула, предложенная ещё Михайловским для объяснения некоторых основных черт разбираемых писателей, - формула, с восторгом принятая впоследствии, в девяностых годах, критиками из лагеря ортодоксальных марксистов» [Выделил. - Л.]**.

Антихристам русской революции Достоевский понадобился «разночинцем», внесословной неопределённостью, ничем с претензией на всё. Как это сказал о себе Чорт: «Я икс в неопределенном уравнении» (77; 15).

2000-е годы, г-жа Ветловская: «Стилизация рассказчика «Братьев Карамазовых» под житийного повествователя позволяла Достоевскому говорить именем Бога и народа – <...> от лица всех сословий. Не случайно автор не определяет ни социальной, ни профессиональной принадлежности своего вымышленного повествователя и скупым указанием условий его жизни (провинциал) лишь мотивирует его возможную близость всем состояниям» [Выделил. - Л.]***.

Что это – слепота и беспомощность мысли, или напротив – нагло зрящая тенденция, даже политика? Рассказчик «Братьев Карамазовых», по г-же Ветловской – безродный космополит, иван-не-помнящий-родства, манкурт, желеобразно-бомжеватое, разночинное нечто... Для чего эта люмпенизация персонажа? Для «народности» и «богоносности»? «Икса-то в неопределённом уравнении»?! Хвостик ветловской мысельки: «стилизация» рассказываемого г-ном Рассказчиком текста под житие «позволяла Достоевскому говорить именем Бога и народа». От размазанного по ничту нечта, от nihil-а, собственно, от Чорта – «именем Бога и народа»!!! Недостоверный г-н Рассказчик ловким оборачиванием словечка, шулерским передёргиванием карточки «превращается» в Достоевского, а Достоевскому, сиречь – «Богу и народу» нельзя не верить. Дамоспода! ваш безродный рассказчик – это скорее зовущий русских мальчиков умереть «именем Бога и народа» самооскопившийся атеист Чернышевский, но никак не верующий в Бога-Христа проповедник восстановления падшего человека дворянин Достоевский. Он вообще не Достоевский, не альтер эго его, между ними нет и не может быть тожества. Сквернейший анекдот, бред сиволапо охоругвленного неокоммунизма, вылезший спустя сто лет в «золотофондовской» наследнице «народника» Михайловского и «ортодоксальных марксистов» – невероятно, но факт! Вот она, в частном проявлении, - школа партийного руководства наукой на протяжении 70-ти лет ХХ века, а ведь издано в 2007 году... Этот бред и есть стержень quasi-науки об Алёше «христоликом»: это ведь его «житие», его, проживающего всюду и нигде, вне «социальной и профессиональной принадлежности»!..

«Император Николай и в зиму 1851 года всё ещё продолжал любить и часто посещать публичные маскарады, особенно в Дворянском собрании, где они отличались большею живостью и многолюдством, нежели в Большом театре. На одном из таких маскарадов к нему подошла какая-то женская маска с восклицанием:

- Я тебя знаю.

- И я тебя.

- Не может быть.

- Точно знаю.

- Кто же я такая?

- Дура, - и отвернулся.

Ответ очень меткий на важное открытие, что маска знает государя, произнесённое ещё по-русски, следственно, по всей вероятности, какою-нибудь горничною или прачкою»****.

Этих самых горничную и прачку позовут – семидесяти лет не пройдёт – управлять государством; эти самые горничная и прачка по сей день правят наукой о Достоевском и любят поговорить «именем Бога и народа». И чорт с ними. Видеть их очию, сознавая видение реальностью, а реальность видением – вне времени и пространства, и не теряя себя, и есть апокалипсичность сознания.

... «И недоставшу вину, глагола Мати Иисусова к Нему: вина не имут», - читают Евангелие Паисий-Филарет. Г-н Рассказчик, как может из своего тринадцатилетнего отдаления, передаёт коловращение мыслей Алёши:

«Ах, да, я тут пропустил, а не хотел пропускать, я это место люблю: это Кана Галилейская, первое чудо... Ах, это чудо, ах, это милое чудо! Не горе, а радость людскую посетил Христос, в первый раз сотворяя чудо, радости людской помог... “Кто любит людей, тот и радость их любит...” Это повторял покойник поминутно, это одна из главнейших мыслей его была... Без радости жить нельзя, говорит Митя... Да, Митя... Всё, что истинно и прекрасно, всегда полно всепрощения – это опять-таки он говорил...» [Выделил. - Л.] (326; 14)*****.

Повторю, коли уж «повторения» пошли, «академических» комментаторов ПСС Достоевского: «Тон рассказчика достаточно неустойчив, он сознательно стремится войти в сферу жизни героя, заговорить его языком. Недаром в речи рассказчика часто встречаются слова, приводимые в кавычках и взятые из речей персонажей...» [Выделил. - Л.] (479; 15). А теперь – для чего этот повтор: в прямой речи Зосимы нет фразы, будто бы припомненной Алёшей: «Кто любит людей, тот и радость их любит». Но и: «Это повторял покойник поминутно, это одна из главнейших мыслей его была». Как же, при такой частоте повторения Зосимой, эта фраза ни разу не попала в его прямую речь? Хорошо – имеется «Из-Житие» старца, авторства Алексея Карамазова. Предположим, г-н Рассказчик мог опустить «главнейшую мысль» Зосимы в сценах, где старец сам поучает других персонажей, в том числе Алёшу, потому уже, что фразою этой исполнено «Из-Житие», - по мнению г-на Рассказчика, «святой» и «достоверный» «документ»... Однако, вот уж воистину «чудеса», но этого или сколько-нибудь похожего на это высказывания и в «Из-Житии» не обнаруживается. Что здесь – одна из оплошностей «небрежного» Достоевского? Или здесь глубже и серьёзнее, и идя по этой ниточке в глубь лабиринта «Братьев Карамазовых», можно и добраться до чудовища, и спастись из будто бы безысходной путаницы мегалитических нагромождений на великий роман?

Приступлю с того, каким видит «своего героя» г-н Рассказчик: «Заранее скажу мое полное мнение: был он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его» [Выделил. - Л.] (17; 14). При начале «Убийцы» я разбирал эту замечательную фразу с «полным», то есть окончательным мнением г-на Рассказчика об Алёше. Тогда я (не время было) ни полсловечком не обмолвился о недостоверности романного рассказчика, однако указал на некоторую странность характеристики, «мнения» о герое, ещё 19-летним мальчиком познавшим «мрак мирской злобы» и устремившимся от него (от мiра, от людей, которых он «любит», и которые «не оправдывают» его ранней к ним «любви»), - куда? - «на монастырскую дорогу», которая «в то время... одна поразила его и представила ему, так сказать, идеал исхода». «В то время», для г-на Рассказчика, это 13-14 лет назад. «Теперь», на время рассказывания романа, г-н Рассказчик известен о том, что герой его отыскал иную дорогу, которая, следует полагать, ещё более «поразила» Алёшу и повела его «к свету любви души его». Неловко это сказано, как бы корявенько, как бы «по-Достоевски» небрежно, с неким «присвоением» и даже уединением «света любви»: «к свету любви души его». Но небрежен ли в этом, в главном для главного героя и для выяснения его души – Достоевский? Не выказывает ли он этой корявинкою и разом обоих персонажей – и Алёшу, и г-на Рассказчика в его «полном мнении»? Если вчитаться да ещё и поразмыслить, так выходит, что устремление героя лежит не к Свету любви, помимаемому как Христос-Бог, а к «свету любви души» самого Алёши, с его каким-то особенным, личным, частным, обособленным представлением о Свете любви, о Христе, о Боге, в которого он то и дело отказывается верить, Чьего мiра не принимает. Разве здесь не говорится об Алёше, «замкнувшем» Бога на себя, подменившем Христов Свет любви к людям на «свет любви души» своей?..

Конечно, Зосима говорит о любви к людям – важнейшее говорит, на сопоставлении любви деятельной и «любви мечтательной», говорит в присутствии Алёши, г-же Хохлаковой: «Любовь же деятельная – это работа и выдержка, а для иных так, пожалуй, целая наука» [Выделил. - Л.] (54; 14). Говорит Зосима о радости, противопоставляя счастье горю, даже так – выводя из горя счастье и радость, уча отыскивать счастье и радость в великом горе; говорит, обращаясь к Алёше, изгоняя его из монастыря: «С тобой Христос. Сохрани его, и он сохранит тебя. Горе узришь великое и в горе сем счастлив будешь. Вот тебе завет: в горе счастья ищи. Работай, неустанно работай» [Выделил. - Л.] (72; 14). Верный, как представляется, «перевод» слов старца может выглядеть так: сохраняйте Христа в себе, люди, и он сохранит вас Любовью своей в самом великом горе; горе неминуемо для вас, однако не отчаяньем и злобою должны исполниться ваши сердца, но прозреванием в горе вашем Любви Божией к вам; великой радостью и великим счастьем для вас является эта Божия к вам любовь; её ищите в великом горе своём, но знайте: поиск в себе Божией любви, это ответная ваша любовь к Нему, это и есть деятельная любовь – не мечтание, но работа и выдержка, а потому работайте, неустанно работайте сердцем и душою, - в работе этой радость ваша, и Тот, Кто любит людей, Тот и радость вашу любит...

Г-н Рассказчик, как не раз и не два показывалось, верующий в той же степени, что и «прелюбодей мысли» Фетюкович, в другой раз вставляя в прямую речь Алёши, в его воспоминание «цитату из Зосимы» («кто любит людей, тот и радость их любит»), на самом деле цитирует Алёшу же, его понимание старца и слов его завета. Или даже так: г-н Рассказчик даёт свою интерпретацию услышанному от Алёши о старце. Тут, с одной стороны, вроде бы и дилемма: кто переврал Зосиму – Алёша или г-н Рассказчик, но дилемма эта тут же и разрешается и снимается, если принять ранее открытое и показанное, именно – врут оба, и достоверности это не прибавляет ни тому, ни другому. Вот что необходимо уточнить: коли уж слов «кто любит людей, тот и радость их любит» в наличном тексте не находится, то г-н Рассказчик цитирует Алёшу из-за пределов первого романа дилогии «Братья Карамазовы», из второго романа, где они, предположительно, и встретились и нашли друг друга – как защитник и подзащитный. И вот тут, в этой единственной точке и верно может быть увиденное «русскими критиками» в г-не Рассказчике стремление «войти в сферу жизни героя, заговорить его языком» – только здесь и верно! Недостоверность г-на Рассказчика и в этом случае объяснима художественной правдой и целостностью образа: Алёша слаб на понимание старца и на воспоминание о нём, слаб на понимание вообще всего услышанного им в монастыре, но и г-н Рассказчик, в свою очередь, слаб на понимание услышанного и прочтённого у Алёши. Алёшиному недоумению, непониманию в романе достаточно примеров, это выпячивается Достоевским, выставляется на вид. Вот, Алёша говорит Ивану: «... отец Паисий говорил однажды что-то вроде даже твоего... но, конечно, не то, совсем не то, - спохватился вдруг Алеша» [Выделил. - Л.] (237; 14). А вот, Алёша же – Лизе: «Знаете, Lise, это ужасно как тяжело для обиженного человека, когда все на него станут смотреть его благодетелями... я это слышал, мне это старец говорил. Я не знаю, как это выразить, но я это часто и сам видел. Да я ведь и сам точно так же чувствую» [Выделил. - Л.] (196; 14).

На последнем примере слов старца не слыхать, Алёша не знает, как услышанное от старца «выразить», но видно, как Алёша заменяет «невыразимые» слова Зосимы своим «частым видением», своим чувством. Да полно – если 19-летнему мальчишке так легко найти замену слов умудрённого старца своим видением, своим чувством, при его-то шараханьях от Бога, то русские монастыри должны быть сплошь населены (тогда и теперь) христоликими русскими мальчиками, чей собирательный образ столь благолепно вывел гений Достоевский! Что за чудесную утопию рисуют толкователи Достоевского, что за блистающий мир, что за сон золотой канул – Китеж-градом – в бурые от крови многомиллионной жертвы воды русской истории!..

Напомню: реплика Алёши («мне это старец говорил, я ведь и сам точно так же чувствую») взята из сцены с ложью «на высшей ноге», ложью самому себе и другим о неудавшейся с налёту попытке всучить презираемому и призираемому штабс-капитану Снегирёву деньги жрицы перверсийной «деятельной любви» Катеньки Верховцевой. Как раз в этой сцене, десятью, может, минутками позднее Алёша признается: «А я в бога-то вот, может быть, и не верую» (201; 14). Так то ли на самом-то деле слышал Алёша от Зосимы, то ли услыхал в своё время от Алёши г-н Рассказчик?

Зосима, точно заранее обличая и пытаясь научить Алёшу, высказывает в его присутствии Хохлаковой: «Главное, убегайте лжи, всякой лжи, лжи себе самой в особенности. Наблюдайте свою ложь и вглядывайтесь в нее каждый час, каждую минуту» (54; 14). Неспособен оказался мальчик Алёша наблюдать свою ложь, бежать от неё ко спасению; но равно с ним неспособны – профессионально неспособны – наблюдать свою ложь «русские критики». Хоть ты, Читатель, хоть ты – наблюдай и беги: дорога указана. Спасительная дорога.

Но указан и путь, куда эта ложь ведёт – всякого. Зосима – в присутствии Алёши, отцу его, Фёдору Павловичу: «Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а всё от беспрерывной лжи и людям и себе самому. Лгущий самому себе прежде всех и обидеться может. Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, - знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большого удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной...» [Выделил. - Л.] (41; 14).

Здесь ведь не только да и не столько – обида одного человека на другого, ложь одного человека о другом, нет. Лгущий самому себе лжёт Богу в себе, обижается на Творца «несправедливо» устроенного мiра, из горошинки делает гору ереси и бунта. Но и ересь и бунт – и самые антихристианские, самые сатанинские, самые антихристовы – могут быть и непременно будут исполнены «любви к людям и любви к радости их», как у Великого инквизитора: «Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и смеху, светлой радости и счастливой детской песенке» [Выделил. - Л.] (236; 14).

И слёзы, что «в исступлении», которых «не стыдись», и радость светлая, и «будьте яко дети», и любовь-то какая к этим людям и к радости их!.. Вроде всё то же, всё почти то же, почти полное подобие и уподобление, а – не то, противное, диаволово, и диаволово это дело требует себе совершенства и продолжения: не вышло у «средневекового» Инквизитора – выйдет у другого, может быть выйдет, ведь он так доверчив, так трогательно мил и ласков и человеколюбив, этот русский мальчик!..

Ключ к прочтению – в слове Зосимы к бабе-мужеубийце, таящейся от людей, но к Богу, в Церковь пришедшую с покаянием. Батюшки своего приходского мало ей показалось – потащилась за «семь вёрст киселя хлебать» к великому старцу. Открыл ей Зосима: «О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони вовсе. Веруй, что бог тебя любит так, как ты и не помышляешь о том, хотя бы со грехом твоим и во грехе твоем любит. А об одном кающемся больше радости в небе, чем о десяти праведных, сказано давно. На людей не огорчайся, за обиды не сердись. Покойнику в сердце всё прости, чем тебя оскорбил, примирись с ним воистину. Коли каешься, так и любишь. А будешь любить, то ты уже божья... Любовью всё покупается, всё спасается» [Выделил. - Л.] (48; 14).

Кто любит людей, Тот и радость их любит, - так, а не иначе, не приземно, междусобойно: Кто – Тот... О покаянии лишь заботься. В покаянии душою и сердцем работай, неустанно и непрестанно. Пугающе странно для «русских критиков» это внезапное сближение убившей мужа бабы и «христоликого», ни в чьей крови будто бы неповинного Алёши, но оно, сближение, прочитывается, оно – романная явь.

Вот – в продолжение и развитие: Алёша «вдруг» вспоминает о брате Дмитрии: «Без радости жить нельзя, говорит Митя... Да, Митя... Всё, что истинно и прекрасно, всегда полно всепрощения – это опять-таки он говорил...» Митя и Зосима – рядом и «вдруг»! А ведь в этом тоже весть из второго романа дилогии, будет о том в своё время. Пока же... пока так: Митя – Алёше: «Я хотел бы начать... мою исповедь... гимном к радости Шиллера. An die Freude!» [Выделил. - Л.] (98; 14).

Напомню уже открывавшееся: вместо шиллеровского гимна «распинаемый силен Марсий» Митя декламирует Майкова с «Силеном» и шиллеровский «Элевзинский праздник» – мрачнеющую вещь! О гимне же аn die Freude «академические» комментаторы дают удивительное: «Знаменитое стихотворение Ф.Шиллера (1785) – классический памятник гуманизма и оптимизма XVIII в. В гимне Шиллера радость прославляется за то, что, объединяя людей братской любовью, она возводит их к небесам, к богу – средоточию и воплощению любви. К этой теме Достоевский неоднократно возвращается в “Братьях Карамазовых”» (542; 14). Коммунистские академики, возможно, не вполне отдавали себе отчёт – какая бездна разделяет «гуманизм и оптимизм XVIII века» и восхождение человека к Богу, истинное восхождение, христианское, Православное в случае Достоевского.

Вторя гимнам сил бесплотных,

Хорам звездных голосов,

Этот ковш – отцу миров

Над шатром планет несчетных!

Непреклонность в тяжкой муке,

Помощь скорбному в нужде,

Вечность клятвенной поруке,

Правда в дружбе и вражде,

Гордость мужа перед троном

И бестрепетность сердец,

Смерть неправедным законам,

Делу правому венец!

Станьте в круг кольцом железным

И клянитесь, братья, в том

Этим золотым вином,

Судией клянитесь звездным!*******

«Бог» Шиллера, которому клянутся «железные братья», и Христос Православия и Достоевского – не то что не тождественны, а и прямо противны один другому. «Бог» Шиллера – тот самый романтик-отщепенец, первый из отщепенцев Творения, «бог» Бакунина, «бог» христианского социализма, «бог» Чернышевского и Соколова, Луначарского и всей прочей, разночинствующей сволочи. ХХ век весь есть пример и образец подпадения под власть этого «бога». Если для коммунистских толкователей Достоевского это и могло оставаться «несущественным», то для г-жи Ветловской и иже с нею, упорно протаскивающих коммунятину из века XIX-го в век XXI-й, работа эта вовсе не безотчётна и несознаваема. Сохранение образа Алексея Карамазова, в его «христоподобии» и в дальнейшем неминуемо даст кровавые всходы русского последнего времени. Грянет-то за спрятанным, за революцьонерским гимном «К радости» «Элевзинский праздничек»:

«Плод полей и грозды сладки

Не блистают на пирах;

Лишь дымятся тел остатки

На кровавых алтарях.

И куда печальным оком

Там Церера ни глядит –

В унижении глубоком

Человека всюду зрит!» (98; 14).

Вот о чём плачет Митя, вот он о чём говорит! Вот он – Митя: «... И вот в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и твой сын, господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть.

Душу божьего творенья

Радость вечная поит...» [Выделил. - Л.] (99; 14).

- Оле-Оле-Оле-Олег! - вопит за подписью идиотический гимнопевец Ликушин с апокалипсическим сознанием дела: разогнался, гонщик.

* В. Дёмин. Бакунин. М., 2006. С. 308.

** Иванов-Разумник. История русской общественной мысли. СПб., 1908. Т. II, с. 207.

*** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 64.

**** Барон Модест Корф. Записки. М., 2000. С. 535.

***** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

****** Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). М., 1998. С.

******* Ф.Шиллер. Избранные стихотворения и драмы. Л., 1937. С.32.


(4 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:u_chitelka
Date:April 10th, 2010 10:59 am (UTC)
(Link)
Вопрос остаётся: насколько всё же недостоверен рассказчик, где граница7
Можно ли доверять словам Зосимы, когда они приведены рассказчиком в качестве прямой речи?
Можно ли доверять тому, что описываемые события происходили - вплоть до того, что можно предположить, что не только не верно описываются ощущения и эмоции Алёши при посещении, например, им и Ракитиным Грушеньки - но и вовсе не было встречи Алёши с Ракитиным, и вообще они к Грушеньке не ходили - и вообще "рыжий человек" Хармса получается, которого ведь вовсе не было - из идеи недостоверности рассказчика...
А уж о, например, посещении чёртом Ивана вовсе не наделённый авторским всеведением рассказчик вовсе и знать не мог?
И ещё вопрос - насколько влияет на Вас чтение всех этих постсоветских достоевсковедов...насколько Ваши взгляды определяются понятным желанием опровергнуть всякую, судя по приводимым Вами цитатам, ерунду...
У меня, например, есть очень хороший друг, ещё со школьных времён, - он закончил потом Московский Полиграф, так он говорил потом, что слышать не может слова "пространство" и на дух не переносил всяких теорий Фаворского (поясню, что именно в Полиграфе сохранялась традиция осознанно ставить задачи построения изобразительного пространства и именно оттуда в советское время распространялись в самиздатовском виде лекции Фаворского по теории этого дела). Но в живописи не так уж однозначно определяют рассуждения то, что получается в результате.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 18th, 2010 12:26 pm (UTC)
(Link)
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 24th, 2010 01:20 pm (UTC)
(Link)
Насчёт "Бога и народа" соглашусь. Что до "острога", тут, кажется, так: младший современник Достоевского писал: «... разве Достоевский убивал старух, чтобы описать преступление Раскольникова, или в самом деле насиловал крохотных девочек, чтобы выворотить наизнанку душу Ставрогина или Свидригайлова? В то время для этого достаточно было пройтись в Петербурге по Пассажу, где сводни открыто предлагали крошек». - И.И. Ясинский. Роман моей жизни (Книга воспоминаний) // Среди великих. Литературные встречи. М., 2001. С. 355.
Но в общем и целом согласный. )
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 24th, 2010 01:24 pm (UTC)
(Link)
Либералы, Сергей, не нечто застывшее во времени. Достоевский ясно различал "либералов 40-х", представленных в романе Петром Александровичем Миусовым, и "либералов", скажем, 70-х, аплодировавших своей "иконе" Тургеневу и отплёвывавшихся от Достоевского.
Это, на самом деле, разговор большой, но он и достаточно хорошо историками изученный.

> Go to Top
LiveJournal.com