?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

March 27th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
12:14 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

3. Кана Монастырская, или Цитатник. Альфа.

 

О, братья: человек, бацилла, тигр, гвоздика.

В. Брюсов

В мироздании нет места для зла.

Эпиктет

 

Ставень на окошке в горнице души: Ликушинская трунь по дамосподам «заведующим» и пренаивно слепенькое у преподобного Иустина (Поповича), догматикам елей. Горечь: святой может не уметь прочесть книжки. Чепуха. Бог знает, сужу, а жалко. Не ходи в литературу, великий святой во сиянии! Ходи кривенький и грешный, об темень и срам. Жалко... И всех их, в «русские критики» ушедших – святых и рядящихся «святыми» начётников, и глупо, и «зря» на свет-огонь потащившихся – жалко. Достоевский больше их, несоизмеримо, на него ходить особенная рука нужна.

Чужие книжки грешно жечь, свои – нужно: они и сгорят, а угольку на душе вечно тлеть. Так, кто пишет, спасаются. Так, по-другому не будет.

Иустин: «Любимый герой Достоевского, двадцатилетний христоустремлённый Алёша, очарованный христоликой личностью старца Зосимы...»*; «Алёша является воплощённым смирением»**; «Чудесное воплощение учения старца Зосимы – “херувим” Алёша, любовь которого всегда деятельна, который к пассивной любви не способен, которого через дикую бурю жизни ведёт Пресветлый Образ Христа»***.

Вдруг, он же: «Достоевский по праву может быть назван апокалиптическим именем Аваддон – царь бездн, который ключом духа своего отворил бездны ада, и пошёл дым, и почернели над человеком и солнце, и небо от дыма адского. Он проник в тайну сатаны глубже, чем кто-либо, проанализировал природу этого первого критика мироздания и причины его первого бунта против Бога и мира, Богом сотворённого и написал “Бунт” наимощнейший из тех, что мир видел»****.

 

Достоевский, сам – в черновиках 1877 года: «Между прочим, сказано en toutes lettres <напрямик - франц.> и еще два раза, что в 1878 году (т<о> е<сть> в будущем году) начнется конец мира и что этот 1878 год будет “первым годом начала конца мира”» (265; 25)*****. Достоевский – на письме от 16 марта 1878 года: «Я замыслил и скоро начну большой роман, в котором, между другими, будут много участвовать дети и именно малолетние, с семи до пятнадцати лет примерно. Детей будет выведено много. Я их изучаю, и всю жизнь изучал, и очень люблю» (411; 15). 1878-й стал годом начала последнего романа Достоевского и – «первым годом начала конца мира». Как это – «будут много участвовать дети... Я их изучаю, и всю жизнь изучал, и очень люблю»? Именно: «изучаю и люблю». Лягушонки. Как это – мир всё длится в подполыхивающем своём озерке-болотце, но и роман не дописан и не дочтён, тоже – длится... Сколько ещё? Достоевский «проник в тайну сатаны», Ликушин – в тайну Достоевского? «А» и «Б», взыскуемая дурачками «логика». Смешно-юродиво. Правда.

У Константина Леонтьева, в 12-томнике последнего издания, именно на 430 страничке 8-го тома есть прелюбопытнейший рассказик: «Давно, уже лет с лишком двадцать тому назад, я ехал на дунайском пароходе с одним русским моряком. Мы были давно знакомы, почти дружны. Разговор, при других свидетелях, зашёл между нами о вере. “Я ничему этому, по правде сказать, не верю!” - воскликнул моряк.

Я сам тогда был ещё вовсе не утверждён как следует <...> я возразил ему так:

- Не ручайтесь, что в вас вовсе угасло религиозное чувство, - быть может, оно только уснуло. Я попрошу вас, например, подумать и ответить мне откровенно, что бы вы избрали, на которую из двух жестоких вещей вы бы согласились, если бы третьего пути не было: убить человека, на поединке, на войне ли или просто из личного гнева, или взять чашу со Святыми Дарами, положим, вылить на землю и растоптать ногами? Скажите?

Моряк покраснел, пожал плечами, улыбнулся и сказал: “Ну, конечно, убил бы человека. Я об этом не подумал... Пожалуй... Кто знает... может быть, вы и правы...”»

Может быть, ты и прав, Читатель, что опасливо следуешь за Ликушиным – вроде как за ручку тебя, «дитю», ведёт абы знать кто, и мистика кругом, и тайны, и столпы в бездны верзятся... А ну – обманка-мистификация в этом посмеивающемся? Расскажу историйку – на полуголосе, из тех, каким истинный реалист не верит, плечиком дёргает, бровкой ведёт, губу, скаля зуб, кривит. Действительная историйка-то.

Было два с лишком года тому. Ликушин забросил «всё и вся», занырнул «в Достоевского» сам и одного близкого друга втянул. Заехал этот друг как-то к общим нашим приятелям в ближнеподмосковный, из «новорусских», посёлок – без особенной цели, «от нечего делать» и «по дороге». Впущенный, прошёл в дом, в доме на столе приметил книгу – чуждую и духу дома, и быту, в нём заведённому. Взял в руки: «откуда это у вас?». Да так, отвечают, вчера-де пришёл мужичок – невзрачный, прежде невиданный, из чужих, принёс. Думали, продаёт, отказывались: не читаем такого, иди, мол, себе откуда пришёл, и кто тебя только пустил сюда и к нам. А мужичок им с улыбкой, тихо: без денег отдаю, берите, понадобится – сами не знаете как. Ну, раз без денег, «ладно» и «так и быть»: снизошли, инстинкт. Полистали – «божественное», у нас читать некому. Лежит, вот... Спросил друг книжку – себе, отдали, посмеялись в дорожку: «Вот и понадобилось». Друг – домой, вечером стал читать, а наутро, чуть свет – к Ликушину: «Ты и представить себе не можешь!» Кричит, радостный, как одарили его, и сам дарить торопится. Книжка называется так:

«Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова)». Переиздана на Москве в 1998 году, спустя сто двадцать лет с начала последнего романа Достоевского.

Случай: в 1846 году Иван Киреевский пишет письмо оптинскому старцу Макарию, а через час ему с почты приносят ответ от старца на все его «проклятые вопросы». Старец Варсонофий (1845-1913), на письме к одному их духовных чад: «Ты живёшь в Петербурге и думаешь, что я не вижу тебя. Когда я захочу, я увижу всё, что ты делаешь и думаешь. Для нас нет пространства и времени».

Ликушин, «бесовски» посмеиваясь: случаются ли ангелы в книгоношах? а книгоноши – в ангелах, а, Степан Трофимович?..

Достоевский: «Самое несносное несчастье, это когда делаешься сам несправедлив, зол, гадок; сознаёшь всё это, упрекаешь себя даже – и не можешь себя пересилить. Я это испытал» (177; 28.I).

Иван Шмелёв: «Я несу от Евангелий страстную свечку, смотрю на мерцающий огонёк: он святой. Тихая ночь, но я очень боюсь: погаснет! Донесу – доживу до будущего года. В церкви выносят Плащаницу. Мне грустно: Спаситель умер! Но уже бьётся радость: воскреснет – завтра!.. Я сегодня читал в Евангелии, что гробы отверзлись и многие телеса усопших святых воскресли. И мне хочется стать святым, - наворачиваются даже слёзы...»******.

Из первой главки «Убийцы»: Третий день романного действия. Ракитин и Алёша расходятся на том, что один – «не Христос», другой – «не Иуда», и г-н Рассказчик не берёт труда уточнить, в котором это случилось часу. Впрочем, и «без него», в описании метаний брата Мити время это «чудесным образом» отыскивается.

«Было часов семь с половиною» [Выделил. - Л.] (346;14), когда Митя появился у г-жи Хохлаковой («его приняли с необыкновенной быстротой», ему нужно «только две минуты свободного разговора», он «ужасно спешит»), денег от неё не добился и «побежал что было силы в дом Морозовой», где проживала Грушенька. Грушеньки уже нет, но «прошло не более четверти часа после её отъезда» [Выделил. - Л.] (352;14). Митя хватает пестик и убегает «В темноту». По этому свидетельству, с учётом времени, проведённого Митей у г-жи Хохлаковой, получается, что Грушенька уехала в Мокрое никак не раньше восьми вечера.

Митя бежит к дому отца, лезет в сад, бьёт старика Григория пестиком по голове и снова бросается в дом Морозовой – искать Грушеньку. «Было уже половина девятого» [Выделил. - Л.] (358; 14), когда Митя вошёл к Перхотину. За тридцать минут до того, то есть в восемь вечера, он в другой раз вбегает в дом Морозовой и в воротах слышит от племянника старшего дворника, Прохора, что Грушенька уехала «часа с два тому» (356;14). Выходит, что Грушенька уехала в шесть, около шести!

Разумеется, Прохор, один из череды недостоверных свидетелей «мог» ошибиться или солгать, однако и ложь и ошибка его ищущему не помеха. Ищущий на всей этой макабрической пляске хронотопа с итенирарием утверждается-понимает: Достоевский с недостоверным г-ном Рассказчиком намеренно путают след.

«Пробило уже девять часов» [Выделил. - Л.] (325; 14), когда Алёша после свидания с Грушенькой и расставания с Ракитиным, напутствуемый грушенькиным «плотоядным» словечком и поклоном «братцу Митеньке», возвратился в скит. «От города до монастыря было не более версты с небольшим» (141; 14), то есть беглого пешего ходу на 10 минут, и того меньше. Сухой остаток: от часу до трёх часов романного времени (т.е., примерно, с 6-ти до 9-ти или с 8-ми до тех же 9-ти) вышедший от Грушеньки и будто бы пошедший «полем к монастырю» (полем, без дороги) Алёша Карамазов проводит неизвестно где и как и с кем. Он исчезает! Исчезает именно на тот промежуток, когда замертво падает с пробитой головой негодный отец его, Фёдор Павлович. Он исчезает после и на целые три дня, скрываясь от г-на Рассказчика и от читателя в монастыре, чтобы...

«Через три дня он вышел из монастыря, что согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему “пребывать в миру”» [Выделил. - Л.] (328; 14).

Намеренно выделенный союз и в этом чудном предложении бездонен, точно «заколдованный» колодезь посреди Москвы (у «декадента» Ремизова), который, «хоть завали в него всю Москву, а завалить невозможно»*******. Ответа на немудрёный вопросец: с чем ещё-то, кроме слова покойного старца «и» согласовался выход Алёши из трёхдневного отсиживания в монастыре? - ни у одного из «русских критиков» не обнаружил. А ведь просто: на третий день по тёмной кончине Фёдора Павловича Карамазова, прихожанина одной из скотопригоньевских церквей, жертвователя на монастырь, дворянина, помещика и проч., должны были состояться похороны сего покойного. Просто – похороны, со всем причитающимся обрядом. Описание похорон в первом рассказе г-на Рассказчика, т.е. в имеющихся «Братьях Карамазовых» отсутствует. Похороны «исчезли» из первого романа дилогии, нам не дано увидать главного героя над гробом убитого отца – потому, видать, что слишком уж красноречивым мог оказаться иной жест мальчика, жест, которым, к примеру, исполнена «Кана Галилейская», в «зеркальной» сцене над гробом почившего старца:

«Опять гроб, отворенное окно и тихое, важное, раздельное чтение Евангелия. Но Алеша уже не слушал, что читают. Странно, он заснул на коленях, а теперь стоял на ногах, и вдруг, точно сорвавшись с места, тремя твердыми скорыми шагами подошел вплоть ко гробу. Даже задел плечом отца Паисия и не заметил того. Тот на мгновение поднял было на него глаза от книги, но тотчас же отвел их опять, поняв, что с юношей что-то случилось странное. Алеша глядел с полминуты на гроб, на закрытого, недвижимого, протянутого в гробу мертвеца, с иконой на груди и с куколем с восьмиконечным крестом на голове. Сейчас только он слышал голос его, и голос этот еще раздавался в его ушах. Он еще прислушивался, он ждал еще звуков... но вдруг, круто повернувшись, вышел из кельи» [Выделил. - Л.] (327; 14).

... В союзе «и» ещё «странность»: им слово «покойного старца его, повелевшего ему “пребывать в миру”» (об Алёше речь), а с ним и сам старец отбрасывается во вторую очередь, в зависимость от чего-то неназываемого, от того именно, с чем первочерёдно «согласовался» выход «послушника» из монастыря именно через три дня. В этом союзе «и» как раз и выражен «крутой поворот» в жизни героя, «вышедшего» из монастыря (на самом деле выбравшегося, а не вышедшего, ибо выйти из монастыря, из братства в известном смысле мог бы только его, монастыря, насельник – монах). В нём, в союзе – профессиональная ложь г-на Рассказчика, штрих к портрету.

Достоевский: «... у нас совершенно утратилась аксиома, что истина поэтичнее всего, что есть в свете, особенно в самом чистом своем состоянии; мало того, даже фантастичнее всего, что мог бы налгать и напредставить себе повадливый ум человеческий. В России истина почти всегда имеет характер вполне фантастический. В самом деле, люди сделали наконец то, что всё, что налжет и перелжет себе ум человеческий, им уже гораздо понятнее истины, и это сплошь на свете. Истина лежит перед людьми по сту лет на столе, и ее они не берут, а гоняются за придуманным, именно потому, что ее-то и считают фантастичным и утопическим» (119; 21).

Сто и более лет нечитанною пролежала на столе пред «русскими критиками» книга гомилий Митрополита Филарета (1779-1857), прозванного современниками Филарет Благочестивый. Лишь некоторые – пунктиром – штрихи жизненного пути Филарета: с 1810 по 1813 годы – ректор Тобольской семинарии; с 1816 года – ректор открытой с 1814 года в Троицкой лавре Московской Духовной Академии (первый ректор); с 1819 года – епископ Калужский... «В 1821 году епископ Филарет пригласил из Рославльских скитов Смоленской губернии братьев Путиловых, Моисея и Антония, подвизавшихся под руководством учеников старца Паисия Величковского. Они и положили начало скиту. <...> Первым начальником скита был отец Моисей, а когда он был назначен настоятелем Оптиной пустыни, его место занял отец Антоний. Время управления Оптиной пустынью отцом Моисеем было периодом ее наибольшего расцвета как в духовном, так и в хозяйственном отношении. Все, что делалось в Оптиной пустыни до него, имело характер лишь подготовительной работы, а все, что делалось после него, было лишь поддержанием и продолжением его дела»********.

Из романа – о старчестве: «Возрождено же оно у нас опять с конца прошлого столетия одним из великих подвижников (как называют его) Паисием Величковским и учениками его, но и доселе, даже через сто почти лет, существует весьма еще не во многих монастырях и даже подвергалось иногда почти что гонениям, как неслыханное по России новшество. В особенности процвело оно у нас на Руси в одной знаменитой пустыне, Козельской Оптиной» (26; 14). Осторожная, чуть не опасливая оговорка о Паисии Величковском, что он-де один из великих подвижников «как называют его», характеризует г-на Рассказчика, выдаёт «либерализм» этого персонажа, отстраняет его от Достоевского, от Автора – это безусловно важно, но это – так, штришок на память тебе, Читатель, и тебе, становящийся теперь будущий исследователь Достоевского, русской литературы, русского мира, русской живой жизни.

Теперь о другом, теперь – о Филарете Благочестивом, с коего, собственно, и началась знаменитейшая Козельская Оптина, без которого, может статься, и не состоялась бы она. Так вот, Читатель, оказывается, что без Филарета Благочестивого не стался и величайший русский роман «Братья Карамазовы», и дело не ограничивается приведённым косвенным указанием на исторический факт укоренения старчества в Оптиной, дело куда шире, глубже, захватывающей и волнительнее! По порядку...

... Вот, Алёша пробрался в скит «особым путём» (325; 14); вот он он ощущает, что душа его «переполнена, но как-то смутно», вот он падает на колена перед гробом «как пред святыней, но радость, радость сияла в уме его и в сердце его» (325; 14); вот он думает о тлетворном духе, о «позоре», но «эта мысль о тлетворном духе, казавшаяся ему еще только давеча столь ужасною и бесславною, не подняла теперь в нем давешней тоски и давешнего негодования» (325; 14); вот он «тихо начал молиться, но вскоре сам почувствовал, что молится почти машинально» [Выделил. - Л.] (325; 14)...

Пребывающие в радужно-елейном настрое «русские критики» восторженно выводят из этой радости пред святыней, из забвения Алёшею давешней тоски и давешнего негодования триумф восстановленной на грушенькиной «луковке» души героя – это легко понять: известна радость человеческого существа пред восходящим светилом. Однако же известно и недоумение того же существа, вдруг узнающего, что светило-то совсем не «всходит», а просто земля вокруг него «машинально» вертится! Вот: «Фантастичность чёрта. Фантастичность машины» (237; 25). Новые «богословы» от литературоведенья не замечают (склонны не замечать) в своих радениях «по “Кане”», как Достоевский исподволь, тихою сапой, но и явно-открыто проводит замещение в душе Алёши «божественного» «машинальным», «мистического» «естественным»: «Обрывки мыслей мелькали в душе его, загорались, как звездочки, и тут же гасли, сменяясь другими, но зато царило в душе что-то целое, твердое, утоляющее, и он сознавал это сам. Иногда он пламенно начинал молитву, ему так хотелось благодарить и любить... Но, начав молитву, переходил вдруг на что-нибудь другое, задумывался, забывал и молитву, и то, чем прервал ее» (325; 14).

И это-то – «радость пред святыней»? Вспомни, Читатель, перечитывая эту сценку, что ощущающий «сладость» и «радость» в коловращении обрывков минутных полумыслей герой, часу ещё не прошло, угрохал, вероятно, в аффекте, своего отца – для торжества «любви и справедливости», - поймёшь, может быть (обязан понять, ум-то не чорт съел), отчего такая бесовская круговерть и такая замена в герое происходит.

Это, безусловно, важно, к сумятице в душе Алёши Ликушин возвратится ещё, однако же не она должна теперь сработать в сознании и в душе русского читателя, не «изменника русскому». Тут – о другом, в келии за молитвенным чтением пребывающем (всего-то здесь трое – Алёша, затем – спящий «в другой комнате на полу своим крепким сном» юноша послушник Порфирий, и отец Паисий):

«Стал было слушать, что читал отец Паисий, но, утомленный очень, мало-помалу начал дремать...

И в третий день брак бысть в Кане Галилейстей, - читал отец Паисий, - и бе мати Иисусова ту. Зван же бысть Иисус и ученицы его на брак”» (325-326; 14).

И ещё читает отец Паисий:

«И не доставши вину, глагола мати Иисусова к нему: вина не имут...»

И далее:

«... Глагола ей Иисус: что есть мне у тебе, жено; не у прииде час мой. Глагола мати его слугам: еже аще глаголет вам, сотворите».

И ещё, и ещё:

«Глагола им Иисус: наполните водоносы воды, и наполниша их до верха.

И глагола им: почерпните ныне и принесите архитриклинови, и принесоша.

Якоже вкуси архитриклин вина бывшего от воды, и не ведяще, откуду есть: слуги же ведяху, почерпшии воду: пригласи жениха архитриклин.

И глагола ему: всяк человек прежде доброе вино полагает, и егда упиются, тогда хуждшее: ты же соблюл еси доброе вино доселе» (326; 14).

А вот, Читатель, откуда Достоевский, «соблюдший доброе вино доселе», взял эти слова, точнее – из чьего молитвенного чтения услыхал их! (Сразу и оговорюсь, что в доликушинские времена «русские критики» об этом факте не известны были, по своей лености и нелюбопытству.) Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета, беседа XIX :

«В третий день брак бысть в Кане Галилейстей, и бе Мати Иисусова ту. Зван же бысть Иисус и ученицы Его на брак».

«И недоставшу вину, глагола Мати Иисусова к Нему: вина не имут».

«Глагола Ей Иисус: что есть Мне и Тебе, жено? не у прииде час Мой».

«Глагола Мати Его слугам: еже аще глаголет вам, сотворите».

«Беху же ту водоносы каменни шесть, лежаще по очищению иудейску, вместящие по двема или трием мерам. Глагола им Иисус: наполните водоносы воды. И наполниша их до верха».

«И глагола им: почерпните ныне и принесите архитриклинови. И принесоша. Якоже вкуси архитриклин вина бывшаго от воды (и не ведяше, откуду есть; слуги же ведяху почерпшии воду), пригласи жениха архитриклин, и глагола ему: всяк человек прежде доброе вино полагает, и егда упиются, тогда хуждшее; ты же соблюл еси доброе вино доселе»*********.

Дословность и порядок, в котором воспроизводится текст Евангелия, в романе и в беседах Филарета естественны, они от общего источника, но очевидно, что Достоевский брал не из Евангелия – из Филарета, из его гомилии. Важно, что как алёшино сквозьдрёмное слушание, так и беседа XIX-я разграфлены (словечко Достоевского, вдогонку алёшиному «Из-Житию») одинаково: Евангельская цитата даётся курсивом, далее следует комментарий к ней, и, конечно же, комментарии эти – в романе и в беседе – разнятся. Не вдаваясь пока в детали, - общее: Достоевский слегка сократил Евангельский текст, изменена пунктуация. Опущен Достоевским один – последний в беседе Филарета – стих:

«Се сотвори начаток знамением Иисус в Кане Галилейстей, и яви славу Свою; и вероваша в Него ученицы Его»**********. Для Филарета этот стих важен – он повторяет его рефреном, троекратно. В этом стихе Филарет видит главное для своей беседы, поясняя: «Невзирая на то, что Спаситель наш, по безпредельному смирению Своему, благоволил сокрыть славу Своего Божества под покровом человеческой плоти и явился на земле в смиренном образе раба, слава Его и Его безпредельные совершенства в различные времена и различным образом открывались для всех то в необыкновенной силе Евангельской проповеди, то в чудесах и знамениях, начало которым положено было в Кане Галилейской. Не для Себя Спаситель наш являл Свою славу и открывал Свои безконечные совершенства яко всесовершенный Бог, <...> но для спасения грешных людейдля возбуждения в них правой и живой веры <...> Совершивши первое чудо в бедном городе Галилейском и для бедных людей, Спаситель сим показал, что Он пришел в мир для спасения всех людей без различия и что бедные чрез свое смирение и послушание часто предваряют богатых и ученых в Царствии Божием...» [Выделил. - Л.]***********.

Вот здесь-то – на «социальном» в Православии в его мнимом тожестве с «социалистским» антихристианства, вынужденно разграфляя главки одну от другой, прервусь на семь дён...

Там и подпишусь, эка важность!..

 

* Иустин (Попович). Философия и религия Ф.М. Достоевского. Минск, 2007. С. 158-159.

** Там же. С. 173.

*** Там же. С. 230.

**** Там же. С. 304.

***** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

****** Иван Шмелёв. Лето Господне. М., 2007. С. 58.

******* А.М. Ремизов. Кочевник // А.М. Ремизов. Собр. соч. М., 2000. Т.8. С. 392.

******** Филарет Благочестивый. Жизнеописание святителя Филарета (Амфитеатрова), митрополита Киевского... // Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). М., 1998. С. 525.

********* Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). М., 1998. С. 160-163.

********** Там же. С. 163.

*********** Там же. С. 163-164.

 


(6 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:hoddion
Date:March 27th, 2010 10:19 am (UTC)
(Link)
Тут смотри что творится: http://community.livejournal.com/iyyov/profile
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 03:00 pm (UTC)
(Link)
Это одно из общих мест, Поэт. Людей научили видеть в целовании "Христа", хотя целование - от Иуды. Сектаторы надолго забрали мозги русские - на слезинке купили.
[User Picture]
From:nadya_rosenberg
Date:March 27th, 2010 06:05 pm (UTC)
(Link)
"В России истина почти всегда имеет характер вполне фантастический" - так и есть. самое сложное, по-моему, вообще говорить как есть и воспринимать то, что дано. без поисков смыслов, интертекстов, без домысливаний и софистики.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 02:56 pm (UTC)
(Link)
"Нечеловеческой" иногда называют простоту. Как раз, наверное, оттого, что смотреть на мир прямо и видеть его просто - самая сложная в жизни штука.
[User Picture]
From:nadya_rosenberg
Date:March 31st, 2010 03:43 pm (UTC)
(Link)
согласна.
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 02:54 pm (UTC)
(Link)
Луковичный след дотянулся до самого "БурАтины": обряд инициации чурки в человеки сопровождался вручением ему атрибутов власти - курточки, колпачка, азбуки с картинками и поверх всего - луковица!
Истошно: масонщики!!!)))

> Go to Top
LiveJournal.com