?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

March 20th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
10:58 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

2. Пред-Канье: Эпилог.

 

- Странник! Крестом да ногами правду ищет. Святой человек.

- Святой! Отца убьет, мать заживо в гроб заколотит, знаем.

А.Ремизов. Бова-королевич

 

Эпилогов в настоящих драматических произведениях не бывает – по крайности случаются финалы. К примеру, в «Ревизоре» на месте финала немая сцена. Гоголеведы-гоголисты, птичье племя на червячке, в голос твердят, что «Ревизор» есть пародия на светопреставление, а Хлестаков – антихрист, грянувший на русскую провинцию, - не на Санкт-Петербург и даже не на старушку-Москву, а на провинциальный «Скотопригоньевск». «Народ безмолвствует», своего рода традиция. Нашевсёлый Пушкин в повести «Барышня-крестьянка» вывел: «Читатель избавит меня от излишней обязанности описывать развязку». Та же, по сути, содержательная немота, финал!

По науке, эпилог предоставляет автору «редкую» возможность рассказать, что случилось с действующими лицами после развязки, какими путями пошли гулять их дальнейшие судьбы – это ведь самое интересное, увлекательное и захватывающее! (Для читателя, не для автора: автор уже устал от зудения-мельтешни персонажей, спешит в уединение, в «обитель чистых нег», etc...) В этом смысле заявленный Ликушиным эпилог необходимо обретает приставку quasi-, потому как весь «Убийца в рясе» есть опыт эпилога роману «Братья Карамазовы», рассказ о том, что случилось и могло случиться с протагонистами гениального творения Достоевского, а с ними и через них – что случилось и что может ещё случиться с нами – с Ликушиным и с тобою, Читатель.

В этой точке прихотливого повествования самое время вспомнить об одном из парадоксалистов ХХ века – друге последних лет Эйнштейна Курте Гёделе и его парадоксальных теоремах. Коротенько и на бегу можно сказать, что Гёдель доказал неочевидность общепризнанных аксиом, из ряда «2х2=4». Помнишь ли, Читатель, что Достоевский в «Записках из подполья», нервически возвышая голос на общепризнанные аксиомы, настаивал, что дважды два, парадоксально, но и естественно по-человечески скорее и чаще всего будет не «четыре», а «пять»! Помнишь ли ещё, что Достоевский просмеялся через Ивана и над верующим в свои аксиомы Алёшей, и над «мальчишествующей» в своей скоропóдвижной образованщине Россией: «Не стану я, разумеется, перебирать на этот счет все современные аксиомы русских мальчиков, все сплошь выведенные из европейских гипотез; потому что что там гипотеза, то у русского мальчика тотчас же аксиома, и не только у мальчиков, но, пожалуй, и у ихних профессоров» (214; 14). Помнишь ли ты, Читатель, что Достоевский сам был первейшим парадоксалистом своего века и до последних времён!

 

Что интересно в Гёделе для профана-гуманитария вроде меня, это данное им развитие онтологического аргумента бытия Божия, а также необходимость введения дополнительных допущений-умозаключений для обоснования выстраиваемой или уже выстроенной, во всей её будто бы самоочевидности, системы. Применительно к насущному предмету самое время констатировать: первое – самоочевидность исповедуемых «русскими критиками» аксиом иллюзорна и, в силу внутренней противоречивости их, достаточного обоснования себе и в себе не имеет; аксиомы трещат по швам, валятся от одного взгляда на них, обрушение первой же влечёт за собою обвал всего сооружения (принцип домино); второе – введение в Ликушинское рассуждение «дополнительного умозаключения» (фантазии-домысла), способного, в отсутствие творца романа, выяснить творцом недоговоренное, не то что излишне, но уж точно и наверняка может рассматриваться только лишь как «дополнительная опция», фактор комфорта и предмет эстетической роскоши, а никак не «необходимое»; потому это так, полагает Ликушин, что коли уж «золотое слово» Достоевского (им названное-обозначенное) существует как некое понятие в читательском мышлении (в Ликушинском, например), то оно действительно и реально существует; его, это «слово», можно и нужно отыскать и прочесть. Если оно, это «слово», и есть – «дополнительное умозаключение», что ж, пусть будет так... Но: «Убийца в рясе» «тогда» есть аналог знаменитой в последнее время дырки в земле, через которую иные любопытствующие тщатся уловить «частицу Бога», дурацкий какой-то, но, странно, действительно мыслимый иными человеками «бозон».

И ещё – сюда же: наталкиваясь порой на «логически мыслящих» стайных индивидов, зная о влиянии этих персонажей на нетвёрдо стоящие умы, цитирую – в помощь – частоспасающего Канта (из вредности, во мне заведшейся, - без атрибуции): «Школа может только доставить ограниченному рассудку и как бы вдолбить в него все правила, добытые чужим пониманием, но способность правильно пользоваться ими должна принадлежать самому воспитаннику и, в случае недостатка этого естественного дара, никакие правила, которые были бы предписаны ему с этой целью, не застрахуют его от ошибочного применения их. Недостаток способности суждения есть собственно то, что называют глупостью; против этого недостатка нет лекарства». Нет, понимаешь ты, Читатель, - не-ет!

Тут вообще, в этом «эпилоге», всё о логике больше будет, о логике и... о добросовестности научного аксиомостроительства – на конкретных, разумеется, и наглядных «логических» примерах.

Затравка, с «луковым» душком-с. У Ремизова прочёл: «Логика на глупость, что американский порошок на блох». К ответу на вопрошание – «почему раньше никто-то не понял, почему – “один” Ликушин “умнее всех”; не самовыражовывание ли, не мистификация ли ликушинство; где, дескать, логика»: первый с полки, Бердяев, социал-демократ, борец за «настоящее царство Христово», вологодскую ссылку просидел в нумере первоклассной гостиницы, где «философию разрабатывал», об ручку с ссыльными же Савинковым-Луначарским погуливал, с Каляевым ручкался. Что мог этот понять в эшафотном каторжнике Достоевском? А весь русский «Серебряный век» – искорёженная в чуть не поголовном безбожии плеяда великолепно поблёскивающих в лунном свете великих мертвецов: «тусклое серебро красного века Твоего»! И не до Достоевского: Достоевский обратился в привычку, в фетиш, в вещь на полке, в наскоро забытый предмет, в несколько строк на потребу дня, по случаю и под мысль, свою, умную, долгую, великую («знаем, читали – “книжки”»)...

Россия двинулась в гнойном брожении, взбухла, попёрла гнилой отрыжкой и лопнула наконец – мерзость брошенного исчадиям трупа – чтобы зачать новую жизнь и новую цивилизацию, новый подвиг и новую мировую башню, и, чтобы, иззябши под недостроем, сызнова издохнуть и восстать. Вопреки. Вопреки ли?.. 1873 год: «... занятия <...> были заброшены, мы старались впитать в себя возможно большее количество знаний к весне, когда рассчитывали двинуться в народ для пропаганды. Читали “Анархию” Бакунина, журнал “Вперед”, сочинения Чернышевского, Худекова, Флеровского, Лаврова...»* Русские мальчики 1860 – 70-х зачитывались Фейербахом, Штраусом, Штирнером, Карлейлем, Бюхнером, Контом, Оуэном, Сен-Симоном, Боклем, Дарвином... Ну, книжки – чего страшного, чего тут вообще «такого»!

Достоевский видел это «такое», знал, чуял, рыдал, вопил – его не слушали, а слушали – не понимали; он истёк кровью, его торжественно отпели и зарыли и, зарыв, оболгали и продолжают лгать – «на нём», на него и «за» него, вся «научно» пузырящаяся нынешняя сволочь. Будто он, Достоевский, рёхнуто ожелтоглазел под конец жизни и принялся выковыривать в 19-летнем современнике мальчишке марципаново-пирожного «русского инока», не такого как все, а какого-то фантастического, фантастически ряженого и рядящегося чтобы, только сбежав из гимназии, через год уже «всех спасти»: вот он каков – «Христос» последнего времени!.. Потомки выживших при «спасении» «спасённых» горько смеются – логика! А «академически» приписать к праведникам таящегося и нераскаянного убийцу молодой женщины, Таинственного посетителя, и это между делом в научно-задумчивом, с елеинкою труде об исихазме, об Афоне, об Оптиной – в этом есть логика? (Это я об академике Хоружем.) Наверное. Наверное, такова она, «логика» всей «науки» о Достоевском. Это наука и логика безумцев для смирных дураков – иначе её не понять. В каждом таком из вроде бы беззлобно глупеньких, «кабинетных» штришков («ну, книжки, чепуха!») червь колечком подрагивает – личинка зверя, не отмахнёшься и не отмолишь потом, когда кровью и на крови выплеснет, полыхнёт: у нас всегда, на петухах жареных, есть место, где чешется. «Логика на глупость, что американский порошок на блох»...

Почему «тогда» Ликушин – понял, прочёл и понял? Почему Ликушин возник и восстал? «Интерпретирует» ли Достоевского Ликушин? Ну, это не ко мне, буйному, вопрос – идите, ей-Богу, к Богу, а нет – по адресу напротив... Тоже – логика.

Под шкурку «луковки». Слёзы. Логическое построение, из ключевых. Ракитин говорит Алёше: «Ты не Христос, а я не Иуда». Из этого «русские критики» выводят, со всею «неминуемостью»: Ракитин – злая душа, лицемер, лжец и проч., следовательно, его слова надо принимать с точностью до наоборот, т.е. «Алёша – Христос», а Ракитин, соответственно, «Иуда». По «русским критикам» ложь Ракитина с отрицанием в себе «Иуды» следует понимать как признание в Алёше романного «Христа», как свидетельство.

Что ж, допустим, у Достоевского и лжец может свидетельствовать об Истине, ведь «и бесы веруют и трепещут». Чорт на свирепо настойчивое вопрошание Ивана «Есть бог или нет?» отвечает: «Голубчик мой, ей-богу, не знаю, вот великое слово сказал» (77; 15). Смеясь: конечно, и «божбу» Чорта можно принять за скрытое, подобно ракитинскому, свидетельство, но какова цена этому свидетельству-то, и куда и к чему увлекает Ивана «божащийся» Чорт? Ответ – во мрак безумия. Увлекает ли Ракитин Алёшу – на выходе от Светловой? Нет, увы, Ракитин, пред тем как уйти «в переулок», оставляет Алёшу во мраке, хотя и указывает ему некую «иную», одинокую дорогу. Она, эта дорога, метафорою, получит название «светлой, хрустальной, и солнце в конце ее». Уж не подковырка ли и засада от беснующегося Ракитина – в злобе пихнуть бывшего друга на дорогу к монастырю, в конце которой спасительное «солнце»? Странно...

Итак, лжёт ли Ракитин во фразе «Ты не Христос, а я не Иуда», и в чём именно его ложь? Очевидно, что Ракитин пытался продать Алёшу – за 25 рублей, и деньги получил. Очевидно, что продажа эта – предательство по отношению к Алёше-«Христу», и она весьма напоминает – внешне напоминает предательство Иуды из Кариота. Но ведь, деньги-то, хотя и уплачены – с презрением брошена кредитка, а жертва таки отпущена, не проглоченною осталась. Другой подход: разве сам-то Алёша не отбросил свою «праведность», разве не низринулся сам с «ангельских» своих небес на «баррикады» задолго до соблазнительного предложения Ракитина отправиться на «бабалбасу»? Возможно ли говорить, при столь громокипящих высотах сопоставления, о том, что Христос Тайной Вечери или Гефсимани «соблазнился» – прости, Господи, не знаю чем: Марией из Магдалы, «бесславной» кончиной Иоанна Крестителя, наконец, помышлял ли Христос об «установлении настоящего царства Христова», со всею его приземной и окаменело приземлённой «справедливостью», поголовной «святостью» и сытостью – во главе подпольного воинства кинжальщиков? Разве нет мнения, что предательство Иуды как раз и было вызвано попыткой спровоцировать «народную борьбу» за установление «настоящего царства»? Наконец: возникла ли у Христа, овладела ли им хоть на минутку подхваченная от одного из братьев Его идея непризнания Божиего мiра? Конечно же, нет: нелепость! По всему кругу – нет.

Упрёком – самому себе: Христос – Богочеловек, а Алёша лишь его слабенькое, но хорошее и красивое земное подобие, он упал – восстал, упал – восстал, свалился на «баррикады», доплёлся до «бабалбасы», а тут и на тебе – ему «луковку» подали, он и восстановился душой, мгновенно!.. Ответом (себе же): и тут же сам – встречно, бартером и из «Христовой» позы, «Христовым» жестом – «луковку» подал падшей пред ним на колена «гетере» Грушеньке, чем опять мгновенно и спас её: «Вот они где, наши чудеса-то давешние, ожидаемые, совершились»!.. Не слишком ли, однако, скоры эти подвиги и чудеса? Есть ли в них, «спасительно» прочитываемых, хоть толика художественной правды Достоевского? Разве не предупреждал старец Зосима (вне «Из-Жития») как раз о такого рода «скорых подвигах», со всею их театральностью – искреннею, но и чувственной и губительной театральностью? И ещё вопросец: где, собственно, в этом столь споро самоспасаемом мiре Бог, - хоть в одном слове из главы «Луковка» видно ли его – незримое, разумеется, присутствие?

Хорошо, на минутку представим, что ложь догматиков стала правдой. «Русские критики», возможно, чистосердечно веруют, что Ракитин, осыпая Алёшу на выходе от Светловой злобными вопросами («Что ж, обратил грешницу? Блудницу на путь истины обратил? Семь бесов изгнал, а?»), де-факто и де-юре свидетельствует об истинности совершённых только что чудес («Вот они где, наши чудеса-то давешние, ожидаемые, совершились!»). Здесь та же, но и «немножко» другая логика «критического» рассуждения: Ракитин-де, хотя и лжец и лицемер и отступник, но он волею вопиющего факта обязан и вынужден сей чудесный факт и признать и утвердить в сознании читателя, именно: Грушенька-блудница-грешница возвратилась к утраченной вере, стала на путь истины и, силою Алёшиной жалости, избавилась от бесов – злобы, мести, похоти, «жидовской» жадности и проч. Имеется ли сему хоть одно подтверждение в тексте? Видим ли мы Грушеньку Соней Мармеладовой, пред которой и каторжные уголовники склоняли головы, которой умилялись и которую по-своему чтили? Видим ли мы Грушеньку «прачкой», а не «жидовкой»? Хоть начаток такой Грушеньки – видим? Да, имеется сцена, в которой Грушенька сострадательно подобрала доставшегося ей «от Мити» бездомного приживалу старичка «Максимушку», и этот «скитающийся приживальщик» так и прижился у ней. Но ведь такова судьба всех (усмехаюсь) приживальщиков, даже Чорт, и тот где-то и у кого-то из милых ему приживается. Нам сразу же, в главе «Луковка» ясно показывают Грушеньку, устремляющуюся в Мокрое, - «жалкую собачонку», «мышь в действии» – с жаждою мести своему обидчику и с мечтаемым «ножом»... Это – «простила»? Это – плод «деятельной любви»? «Ну не хотел бы я быть в его коже!»

В конце-то концов, знаем же мы, с чем, с каким сердцем Грушенька выходит к оконцовке первого романа дилогии (глава «На минутку ложь стала правдой», встреча у Митеньки с Верховцевой): «Злы мы, мать, с тобой! Обе злы!» (188; 15)**. Все до единого, будто бы изгнанные «заряженным», а на деле - ряженным Зосимою Алёшей бесы, остались при Грушеньке, не случилось ему чисто сыграть «старца», к которому одержимых водили толпами. Но жест – точен, почти точен: одержимая сначала на коленках попрыгала, потом – на колена пала, а он – «умилённо улыбясь» над нею. Плачет... «Покаяние во грехе между прочим состоит в том, чтобы не делать его опять»***. Долог путь Грушеньки Светловой ко Свету, к покаянию, к Богу и – от Алёши, от того Алёши, которого мы видим теперь, здесь и сейчас.

Самое место и время возвратиться к выставленному вопросу: где, собственно, в этом столь споро самоспасаемом мiре Бог? «Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18, 20). Имеем: Грушенька Алёше «душу восстановила», он её «первый, единый» пожалел, «сердце перевернул» ей. Эти слова Грушенька произносит, пав пред Алёшею «на колени, как бы в исступлении» (черта, между прочим, - исступление!). Вот её страдательная мечта и укор в эту минуту:

«Зачем ты, херувим, не приходил прежде <...> Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что кто-то такой придет и меня простит. Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!..»

А вот – то же, от Настасьи Филипповны к князю Мышкину:

«Нет, лучше простимся по-доброму, а то ведь я и сама мечтательница, проку бы не было! Разве я сама о тебе не мечтала? Это ты прав, давно мечтала, еще в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, - и вот всё такого, как ты воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет да и скажет: “Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!” Да так, бывало, размечтаешься, что с ума сойдешь...» (144; 8).

Два «князя-Христа» и две, к ним в пару «подпольных мыши»-блудницы-содержанки, самопогребающихся в бессильно-злобной мечте о мести за свой позор... Достоевский столь открыто повторяется оттого что «исписался»? Или Достоевский бьёт в одну точку, доводит свою мысль до конца, зовёт читателя прозреть и увидеть – человекоспасаемого мiра быть не может, тоскующему о реализме фантастическому человеку не под силу «чудо» низведения небес на землю, не быть «Греческому архипелагу» «Смешного сна». Разве не говорит Достоевский, что попытка самого что ни на есть «распрекрасного» человека рядиться в «общечеловеческие» – одежды ли, доспехи ли всеобщего спасителя есть гибельное дерзновение к человекобожеству и пагуба для преклонившихся пред ним, «уверовавших» в него? Разве пример другого Алёши – Кириллова из «Бесов» не открывает во всей «хрустальности» единственную дорогу, ведущую в «человекобоги», - пулю в висок, пущенную на озлобленном взвизге в тёмной и тесной нише между стеною и шкапом? Мрак...

И в третий раз вопрошаю: где в человекоспасаемом мiре «Преступления и наказания», «Идиота», «Бесов», «Братьев Карамазовых» Бог? Где он в этих «спасителях», в этих мучениках идеи посюсторонней и немедленной счастьефикации человечества? Не выдумали ли его «русские критики»?

Мыслю так, отцы и учители мои, что ракитинский толчок в спину ближнего своего (точь-в-точь «по Нитше»), самовольно и сознательно взобравшегося на колбасные «баррикады» против «несправедливо» устроенного Божиего мiра (против Бога, чего уж тут!), не есть иудино предательство Христа, а есть пародия на таковое – пародия Иуды и его делания против пародии на Христа с его деятельностью. Мыслю, что равно как «покупательница» Алёши, кредитор предательства Грушенька – хоть и «гетера», но никак не собрание первосвященников, не Синедрион, так и Ракитин выговаривает чистейшую, хотя и насмешливую (а как в пародии иначе?) правду: он, Ракитин, не Иуда, равно как и Алёша – не Христос, хотя тот и рядится в эти одежды. Изначально – в «послушническую» ряску, а теперь и в иноческую, в старческую, в учительскую, в Велико-инквизиторову мантию. Мыслю, что сугубый «реалист» Ракитин насмешливо-злобно, но и вполне резонно пытается опустить с небес на землю фантастического мечтателя. Тщетно! «Алеша опять точно не слыхал» (324; 14). Трагипародия.

Девятнадцати-двадцати лет – во «Христы», на одной только «луковке»?! Полноте, господа, полноте... Что это за «злая баба» такая вылезла у вас из «христоликого» Алёши?.. И, однако же, «русские критики» имели полное право купиться на этого «Христа»: Грушенька-квази-Магдалина при Алёше-квази-Христе в окружении 12-ти мальчиков-«апостолов», плюс «Иуда» Ракитин – чем не картина «полного служебного соответствия»? Много понарассусолено в трудах дамоспод «заведующих» ещё об одном призрачном «признаке»: мальчик Илюша, умирающий «за отца» своего – давно уже просмердевшего «живого мертвеца», до зуда в перьях напоминает им пророка Илию, живым на небеса вознесённого. Нынешние «русские критики», всяко «свято» лыко мигом волочащие в свою мироточивую строку, схватились за «Илию»-Илюшу, «ведь» ветхозаветные Илия и Энох должны, по пророчеству, явиться ко Второму пришествию Христа: «Вот, Я пошлю к вам Илию пророка перед наступлением дня Господня великого и страшного; и он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, придя, не поразил землю проклятием» (Книга пророка Малахии 4:5-6). Или: «... его ожидали как вестника Мессии <...> позднее еврейские миниатюристы будут изображать Илию бегущим и трубящим на бегу в шофар перед Мессией, сидящем на коне»****.

Из последних механических движений «русско-критической» «мысли»:

«... жертвенное поведение Алеши и Илюшечки – добровольно взятый на себя Крест, ведущий к преображению отцов»*****. «Алеша стремится восстановить семью, своей кротостью и любовью привлекая и объединяя отца и братьев. Кроме того, Алеша создает новую общину – мальчиков – вокруг “мученика” Илюшечки Снегирева. Итак, авторский идеал Достоевского – “обожение” существующего мира, в согласии с традицией исихазма»******. «Вспомним, что Алеша получает дар “обожения” окружающей жизни (т.е. преображения ее в “рай на земле”, точнее в островки, проблески такого “рая”, что конкретно воплощается в создании общины мальчиков вокруг Илюшечки Снегирева) только после видения Каны Галилейской»*******.

«Вспомним, Алёша, дороги Смоленщины...» Да-с. Учоно-божественно. Особенно нравится мне: «Алеша стремится восстановить семью, своей кротостью и любовью привлекая и объединяя отца и братьев». Насмерть, точню, «привлекая и объединяя». Но мы теперь – о «кроме того», об «Илии»-Илюше, как одном из важнейших «свидетельств» «христоликости» главного героя. Вот: «Сюжет обличения антихриста Ильей и Энохом и убиение последних антихристом, широко распространенный в апокрифических сказаниях и народных стихах, находился в сфере пристального внимания Достоевского в период работы над романами “Бесы”, “Подросток”, “Братья Карамазовы”» [Выделил. - Л.] (213-214; 29.II). Фокус в том, Читатель, что Илия и Энох являются на землю до Второго пришествия, являются обличить грянувшего антихриста, а затем и быть убитыми им. Это, как представляется, совсем иного колеру ситчик, вовсе не к вящей славе воспеваемого дураками-догматиками «христоликого» раедела, обожителя, объединителя и преображевателя всех и вся.

Возразится: но разве Алёша убил Илюшечку, разве он виновен в смерти его; ведь он-то, Алёшечка, повздыхал о неспособности своей совершить чудо воскрешения несчастного умершего... Эхе-хе, господа дамы мои и господа мои господа! Будет на сей счёт ещё, пока же выставлю куда ближайший Евангельскому прообраз Алёши-«Христа» – обезбоженный Ренаном «Иисус» из современной Достоевскому Vie de Jesus: «Царство его находилось в кругу детей, которых привлекали к нему и удерживали возле него одинаковая юность воображения и одно и то же предвкушение царства небесного» [Выделил. - Л.]********. Дети – «Иисус» и мальчики! Не русские. Или?..

Немая сцена, за себя Хайдеггера выставил:

«Пайдейя означает по Платоновскому определению её существа руководство к изменению всего человека в его существе. Пайдейя – переход к новому человеку. И всё же к имени пайдейя подходит слово “образование”. Противоположное пайдейеапайдевсия, необразованность. По Аристотелю, “ложное и истинное не в самих вещах, а в разуме”» [Выделил. - Л.]*********.

 

* Бух Н.К. Воспоминания. М., 1928. С. 52.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Духовные наставления Преподобного Серафима Саровского мирянам и инокам. // Угодник Божий Серафим. Спасо-Преображенский Валаамский монастырь. 1992. Т.I. С. 113.

**** С.Аверинцев. Собр. соч., К., 2004. С. 248.

***** О.А. Богданова. Под созвездием Достоевского. М. 2008. С. 254.

****** Там же. С. 221.

******* Там же. С. 73.

******** Эрнест Ренан. Жизнь Иисуса. СПб., 1906. С. 210.

 


(16 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:gaanaa
Date:March 20th, 2010 08:29 am (UTC)
(Link)
Гёдэль вывел также, что любая система,не может изучать более сложную систему.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 02:43 pm (UTC)
(Link)
Это я знаю. Выбираем внесистемный подход?
[User Picture]
From:gaanaa
Date:March 31st, 2010 02:57 pm (UTC)
(Link)
А мы выбираем безсистемный поход!
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 03:08 pm (UTC)
(Link)
Со всех сторон и на все времена. )
[User Picture]
From:gaanaa
Date:March 31st, 2010 03:12 pm (UTC)
(Link)
ура
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:March 20th, 2010 09:16 am (UTC)
(Link)
"Достоевский обратился в привычку, в фетиш, в вещь на полке, в наскоро забытый предмет, в несколько строк на потребу дня, по случаю и под мысль, свою, умную, долгую, великую («знаем, читали – “книжки”»)..."

"даже Чорт, и тот где-то и у кого-то из милых ему приживается".

Афоризмы прямо! Очень утешительно. Еще хочется! :)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 02:43 pm (UTC)
(Link)
Сентенции из него так и сыпались. Как песок. )
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:March 20th, 2010 10:42 am (UTC)
(Link)
*дар “обожения” окружающей жизни (т.е. преображения ее в “рай на земле”*
Поразительно богословски безграмотно!
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:March 27th, 2010 11:46 am (UTC)
(Link)
ЦИТИРУЯ ВАШЕЛИКУШЕНСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО:
"...попытка самого что ни на есть «распрекрасного» человека рядиться в «общечеловеческие» – одежды ли, доспехи ли всеобщего спасителя есть гибельное дерзновение к человекобожеству и пагуба для преклонившихся пред ним, «уверовавших» в него...", -

думаю: чур меня, чур
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 02:51 pm (UTC)
(Link)
Для "величества" какчество-коликчеством не дорос. )
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 02:50 pm (UTC)
(Link)
Последние годы в этом кружке сочиняется что-то вроде "нового богословия". Работа поставлена на научный рельс, делается методически, целеустремлённо. Риторика "православная", но за риторикой такого вот образца секта. Другого определения не подберу.
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:March 31st, 2010 04:05 pm (UTC)
(Link)
Ох, дорогой Олег! Я тут копнул слегка (в последних постах кое-что вывесил), а "новое богословие" (или - буквально - "новая теолгия"), а оказалось, что кружок этот диаметром с планету Земля :)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 04:14 pm (UTC)
(Link)
:)
Ну, я мелкоплавающий лягушок, дальше своей лужи и не вижу. Но - зайду, почитаю, ужаснусь.
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:March 31st, 2010 05:07 pm (UTC)
(Link)
*мелкоплавающий лягушок*
Да будет Вам, Штирлиц (с).
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 6th, 2010 12:14 pm (UTC)
(Link)
Вдруг поняла, что я очень завидую "русским критикам". А они, наверное, счастья своего не осознали еще: их-то, их-то не просто читают, а прочитывают; и вот так, внимательнейшим образом, с подробными комментариями и рецензиями)))
[User Picture]
From:likushin_today
Date:April 6th, 2010 07:54 pm (UTC)
(Link)
Сыскался наконец Дурак на их головы (это я про НАС - про себя, т.е.)
:)))

> Go to Top
LiveJournal.com