?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

July 19th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
06:46 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ



Часть, из существенных, Вторая.


1. Убийство Достоевского, Эпизод Первый: Критический тупик.




Означает ли отсутствие «алиби» у Алёши Карамазова, что он убил? В романной действительности «Братьев Карамазовых», безусловно – да.


Товарищ прокурора («прокурор») Ипполит Кириллович, зачитывая на суде свой «Трактат о Смердякове», произносит следующее: «Видите ли, господа присяжные заседатели, в доме Федора Павловича в ночь преступления было и перебывало пять человек: во-первых, сам Федор Павлович, но ведь не он же убил себя, это ясно; во-вторых, слуга его Григорий, но ведь того самого чуть не убили, в-третьих, жена Григория, служанка Марфа Игнатьевна, но представить ее убийцей своего барина просто стыдно. Остаются, стало быть, на виду два человека: подсудимый и Смердяков. Но так как подсудимый уверяет, что убил не он, то, стало быть, должен был убить Смердяков, другого выхода нет, ибо никого другого нельзя найти, никакого другого убийцы не подберешь. <...> Будь хоть тень, хоть подозрение на кого другого, на какое-нибудь шестое лицо, то я убежден, что даже сам подсудимый постыдился бы показать тогда на Смердякова, а показал бы на это шестое лицо, ибо обвинять Смердякова в этом убийстве есть совершенный абсурд [Курсив мой. - Л.]» (138;15).


Прокурору ехидно вторит адвокат: «Повторяю, тут вся логика обвинения: кто же убил, как не он? Некого, дескать, поставить вместо него» (163;15).


Рамка выставлена: слева (условно) Митя, справа – Смердяков, но между ними есть некое пространство, щёлка, как раз для тени, для «шестого лица». Было ли «шестое лицо»? Формально ответ отрицательный, потому что «подсудимый» (Митя) в дом отца в ночь катастрофы не входил (это – раз). Слуга Григорий и жена его тоже в доме не были, их перемещения ограничены садом (это – два и три). Четвёртым номером можно было бы считать Смердякова, и то – условно. Необходимо остаётся одно «лицо», первое и единственное, помимо самого Фёдора Павловича – убийца, который «не на виду», на которого «невозможно» бросить тень подозрения, чистота и невиновность которого являются аксиомой и в романном мире и для читателя. Этот – был в доме: «Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно...» (426;14).


Примите, что сказанное прокурором – это слова Автора, пропущенные им через «функцию судебного обвинителя»: Автор, в рамках романа, от начала и до конца, всезнающ, Ипполит Кириллович, как «тварь» Автора, в рамках своей роли, всего лишь «догадлив». Автор, спрятавшись за лукавую маску г-на Рассказчика, имеет возможность манёвра, его персонаж возможности такой лишён. Автор, которому предстоит ещё второй и «главный роман» о том же герое и его «деятельности», старательно и мастерски соблюдает выставленное себе самому (пред «деликатным читателем», т.е. «русским критиком») условие – обеспечить «существенное единство целого», свести начало с отдалённым (аж на два романных «перехода») концом.


В главке «Охромевшие хронотопы», говоря об «остановившемся» времени, я как бы обмолвился, что «Достоевский с своим г-ном Рассказчиком намеренно путают след, сознательно и успешно морочат читателя, в первую голову – «русского критика», имея пред собою некую цель, решая какую-то задачу»; однако фокус со временем – всего лишь частный случай, один из множества; будучи собранными воедино, эти мозаичные кусочки позволяют восстановить всю огромную картину, «которая погасла и исчезла» (18;14) со смертью Достоевского.


... Возвращаюсь к истории Ильинских, из которой выросла фабула «Братьев Карамазовых». В 1874 году Достоевский записывает в черновой тетради: «Драма. В Тобольске, лет двадцать назад, вроде истории Иль<ин>ского. Два брата, старый отец, у одного невеста, в которую тайно и завистливо влюблен второй брат. Но она любит старшего. Но старший, молодой прапорщик, кутит и дурит, ссорится с отцом. Отец исчезает <...> Старшего отдают под суд и осуждают на каторгу <...> Брат через 12 лет приезжает его видеть. Сцена, где безмолвно понимают друг друга <...> День рождения младшего. Гости в сборе. Выходит. “Я убил”. Думают, что удар.


Конец: тот возвращается. Этот на пересыльном. Его отсылают. Младший просит старшего быть отцом его детей. “На правый путь ступил!”»*.


Критики, наткнувшись в «Записках» Алёши Карамазова (привычно выдаваемых за «Записки Зосимы») на историю «Таинственного посетителя», где в заключительной сцене, в общих чертах, случается «как по писанному»: «Гости в сборе. Выходит. “Я убил”...», заключают о процитированной записи: «В “Братьях Карамазовых” эта сюжетная ситуация видоизменилась. Хотя один из братьев (Иван) любит невесту другого (Мити), соперничества между ними нет. <...> История же покаяния убийцы нашла в “Братьях Карамазовых” косвенное отражение, с одной стороны, в рассказе Зосимы “Таинственный посетитель”, а с другой – в публичном признании Ивана, что убил отца не Митя, а Смердяков, которого сам он “научил убить”»**.


«Русские критики», заворожонные, ослеплённые «ангельским» образом Алёши, вновь и вновь теряют его из виду, он прямо на глазах исследователей превращается в невидимую тень; им и в голову не приходит, что одним из братьев, который «любит невесту другого», является Алёша, а на роль невесты (Митиной) Автором выставлена не только Катерина Ивановна, но и, в первую очередь, Грушенька! («Каторжных венчают?») Критики не только самого Алёши, они и его любви не разглядели! Но таким образом они убивают Достоевского, оскопляют его замысел, отбрасывают сцену, которая и есть «плоть и кровь» «достоевщины», в которой брат-отцеубийца и брат, невинно осуждённый на каторгу, «через 12 лет» «безмолвно понимают друг друга»!


Роман начинается со следующего объявления: «Алексей Федорович Карамазов был третьим сыном помещика нашего уезда Федора Павловича Карамазова, столь известного в свое время (да и теперь у нас припоминаемого) по трагической и темной кончине своей, приключившейся ровно тринадцать лет назад и о которой сообщу в своем месте» (7;14).


Представьте теперь, что Достоевский не умирает в 1881 году, пишет второй роман, в конце которого случается сцена безмолвной встречи каторжника Мити и признавшегося в отцеубийстве, по истечении 12 лет, Алёши: на какую высоту взлетают акции Автора, сумевшего провести читателя по двум романам и огорошить его внезапной концовкой! «Русские критики», которых Достоевский в общей массе ставил, мягко говоря, невысоко, не намного выше подлеца Н.Страхова (любителя посидеть за «чужой индейкой»), и которые, разумеется, поспешили «не ошибиться в беспристрастном суждении» (6;14), а тут и посрамлены, и возмущены, но крыть-то им нечем: Автор тычет их носом в подсказки и намёки г-на Рассказчика, указывает на реплики некоторых персонажей... в конце концов, на то что «читать надо уметь, господа». «Вот же, - посмеивается Автор, - в первой же фразе всё и схвачено – и убийца, и его жертва, и кое что ещё...» Публика – в бешеном восторге: учители и вожди, наследники великого критика Белинского, повержены в прах гением, а сама публика... обо всём знала (догадывалась), и с самого начала!


«Алеша, единственный персонаж романа, идя от которого можно адекватно истолковать романное целое. Достоевский боялся, что этого не поймут, и написал предисловие. [Курсив мой. - Л.] Кажется, его все равно поняли далеко не все»***.


Это слова одного из нынешних «ведающих» Достоевским, доктора ф.наук Т. Касаткиной. Выделенное звучит по-школярски, анекдотично, как и многое, что исходит от этого доктора; тут не о Достоевском, а, скорее, о графомане с рукомеслом; «мотив» написания «Предисловия», очевидно, шёл как раз от уверенности, что «этого всё равно не поймут», и лучше бы, раз так, то и не лезть тогдашим критикам с поспешными выводами, а дождаться «главного романа», дочитать его до конца, «чтобы не ошибиться в беспристрастном суждении» (6;14).


Но первая, не замутившаяся сознанием мысль у Т.А. Касаткиной абсолютно верна – факт: только и именно «идя от Алёши», «можно адекватно истолковать романное целое». Для этого необходимо, как минимум: не выпускать этого героя из виду ни на минуту романного времени; различать Автора и его лукавую маску, г-на Рассказчика; уметь находить ниточки, хвостики, оставленные Достоевским для перехода в «главный» роман; но главное – помнить, что романное целое нам не дано; понять, что если в первом романе совершается убийство, и ключевой вопрос, вопрос имени убийцы, его мотивов к преступлению окончательно и бесповоротно не решён, значит решение это отложено было Автором на будущее, и опасность «ошибиться в беспристрастном суждении» для «неделикатного читателя» возрастает, с каждым невыдержанным критическим словом, в геометрической прогрессии.


Но русские критики, в массе своей, уверены и «классически» научают пасомое ими стадо тому, что: «В “Братьях Карамазовых” организующая произведение тема (уголовное происшествие) раскрывается <...> по законам детективного жанра: интригующее начало <...> и завязка; цепь готовящих «катастрофу» событий; изложение самой «катастрофы» с умолчанием истинного виновника; наконец, развязка, в которой этот виновник выясняется, благодаря чему спадает напряженное волнение, вызванное детективным сюжетом. Но цель авторского замысла и, следовательно, идейная доминанта романа лежит не в перипетиях детективного сюжета, а в нравственно-философской и социально-публицистической тематике, которую этот сюжет вбирает»****.


Налицо типичный образчик того, как догматическая ограниченность взгляда приводит к распылению романного целого на безжизненные дискретности, превращает роман Достоевского в анатомическую «расчленёнку»: нравственно-философские «котлеты» здесь, «детективщина» с мухами – для «публики», на «внешней стороне», отдельно. Такая, братцы, «поэтика»... Роман для «русских критиков» кончился, едва начавшись у Достоевского! «Да и вообще, стоило ли огород с городить с этим самым ненаписанным вторым романом? Кому он нужен? Нам и этого-то – выше крыши! Мучаемся, ничего не то что понять и осмыслить, прочесть толком не можем...»


Думаете, в полемическом запале передёргиваю? Читайте:


«Но в тот самый час, когда он [Алёша. - Л.] целовал землю и предавался исступлению, земля в квартале от него обагрилась кровью отца...»****


Это ещё один доктор ф.наук, г-жа Сараскина, нынешняя кандидатка на получение премии «Большая книга»-2008. Напомню: когда Алёша, утерев об ряску выпачканные кровью руки, «целовал землю» в главе «Кана Галилейская», минуло уже более часу с того момента, как «земля», по слову Сараскиной, «обагрилась». Прямое указание на этот счёт имеется в тексте романа (но его нужно, «как минимум», прочесть!). И ещё: только не уговаривайте меня поверить, что расстояние от монастыря до Скотопригоньевска измеряется в новых, достоевсковедческих единицах – «кварталах»...




* Цит. по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979. Т. 15. С. 405.


** Цит. по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979. Т. 15. С. 411.


*** Т.А. Касаткина. «Да воскреснет Бог!..» (Статья в 9-томном издании Соб. соч. Ф.М. Достоевского, М., 2004. Т.7. С. 108-109


**** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 11-12.


***** Л. Сараскина. Достоевский в созвучиях и притяжениях... М., 2006. С.329.


(Продолжение.... и т.д., как завелось)


Подпись: Ликушин.

http://zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/beggars_day.shtml




(6 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:olga_mayhem
Date:July 21st, 2008 01:12 pm (UTC)
(Link)
Пока все по-прежнему. Я убеждена, что Достоевский писал для вечности, а не для сиюминутных критиков, которым нужно "насолить". Пока ни в чем не убедили..
Дождусь конца. Да еще со своим батюшкой переговорю - он будет очень заинтересован вашей работой, думаю.
С уважением, Ольга. :) - чтоб было не так грустно
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:July 23rd, 2008 03:45 am (UTC)

Спасибо!

(Link)
From:dmitriev67
Date:August 31st, 2009 07:17 pm (UTC)
(Link)
Скажите пожалуйста, господин Ликушин, а вот вы пишете, что "«подсудимый» (Митя) в дом отца в ночь катастрофы не входил (это – раз)" . Насколько я помню, это видно только со слов Смердякова во время третьей встречи с Иваном. Однако, если Смердяков не убийца, то Ивану он лжет, в том числе и про дверь в дом, что она была закрыта. И следовательно, нет точной информации о том, был ли Митя В ДОМЕ в ту ночь, логично? Простите мою дотошность, но тем не менее.
[User Picture]
From:likushin
Date:August 31st, 2009 07:27 pm (UTC)
(Link)
"Это известно" со слов двух персонажей (как минимум): самого Дмитрия и "самого" г-на Рассказчика. Смердяков лишь "подтвердил" этот факт. Отсюда и попытайтесь выстроить свою логику. А "дотошность" Ваша вовсе не дотошна - "естественнонаучна".
А что Смердяков Ивану лжёт - тут не может быть двух мнений.
From:dmitriev67
Date:August 31st, 2009 08:11 pm (UTC)
(Link)
Ну Рассказчик это не совсем персонаж, к тому же он, возможно, нам и лукавит (во всяком случае, недоговаривает, это очень чувствуется), а Дмитрий уж не стал бы себя оклеветывать, ему все равно нечем больше оправдаться как тем фактом, что его не было в доме - вне зависимости от того, правда это или ложь.
Банально, но жаль что нет второго романа )
[User Picture]
From:likushin
Date:September 1st, 2009 04:31 am (UTC)
(Link)
О "не совсем персонаже" известен. А Дмитрию, думаю, можно и нужно в этом верить - он единственный из всей семейки говорит правду.

> Go to Top
LiveJournal.com