?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 20th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
12:46 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

2. Пред-Канье: Злая собака или сущая жидовка? II.

 

О юницы лепообразны!

Чистейших стадо голубиц!..

Г.Р. Державин

Ведь они все сумасшедшие и дураки.

Ф.М. Достоевский

 

Отрыжка коммунистских времён: нынешние «русские критики», что забегали с хоругвями и заподымали «святого» Алёшу до небес, на самого Достоевского – автора этого самого Алёши-то – поглядывают с большим подозрением и чрез различительное сткло. Достоевский у них «хилиаст» и «розовый христианин», что, по большому-то счёту, один чорт, только буквы заголовка рознятся. И вообще, он до гроба петрашевец, оттуда весь его «христианский социализм», а всё прочее, вроде редакторства охранительного «Гражданина» и позднейшей дружбы с мракобесом Победоносцевым – мимикрия в «среду», «ренегатство», всё та же черта натуры, склонной к маргинальным отклонениям от здоровой средины. В этом, в «розоватости» Достоевского, «русских критиков» поддерживают и иные люди из Церкви, на их авторитет опираются «новые богословы» от достоевсковедения. То есть – «не наш» Достоевский, а скорее еретик, ересиарх и извращенец. Тогда – «при коммунизме» был «не наш», а и теперь, «при православии» – опять «не наш», только на другой бок.

Риторика: здорова ли сама-то эта средина, или золотушна? Для Достоевского термин «золотая середина» был ругательным, им он обличал бездарность и бездуховность. И всё же: «Иисус Христос петрашевцев, многие из которых были христианскими социалистами, не столько Сын Божий, сколько реальный, живой, исторически существовавший человек – первый социалист. Об этом прямо говорил Петрашевский в одном из показаний на следствии»*. «Валериан Майков писал о Христе, назаретянине, как о провозвестнике “нового порядка вещей”, который должен был возродиться на обломках римской империи, как о своего рода “новаторе”. <...> Ссылаясь на Морелли, Кабе, Дезами, Спешнев говорил об Иисусе Христе, как о реальной исторической личности, “учителе”, который поучал первых христиан правилам человеческого бытия. Почему Спешнев назвал именно эти имена? Потому что для всех троих Христос – великий учитель справедливости. <...> для Кабе коммунизм есть реализация моральных установок христианства, а проповеди Христа, оказывается, содержат в себе принципы коммунизма, показывают, как без войн и революций создать общество, не знающее антагонизмов, зависти и ненависти, преступлений и пороков. Основные принципы коммунистического общества Кабе изложил в романе “Путешествие в Икарию”...»**. «По мнению известного исследователя Достоевского В.Л. Комаровича, мировоззрение молодого писателя поначалу не выходило из круга идей социальных утопий. <...> Именно через Жорж Занд Достоевский, считает Комарович, пришел к идее “Нового христианства” Сен-Симона и Кабе, к христианскому социализму Леру. Это был период, когда под влиянием западных утопистов рождается у писателя “мечта о Христе”»***. «... книга Штрауса “Жизнь Иисуса” была воспринята петрашевцами как важное подтверждение их убеждений в том, что социализм заложен в самой природе человека, а впервые “угадан” первым социалистом Иисусом Христом. <...> громадное впечатление от книги Штрауса Достоевский сохранил на всю жизнь, что нашло отражение в <...> поэме “Великий инквизитор”» [Выделил. - Л.]****.

Между Достоевским 1848-го года и Достоевским 1878-го – бездна, квадриллион километров! Факт повального увлечения русской молодёжи 40-х – 60-х – 70-х годов XIX века христианским социализмом дамоспода нашли и приняли, а на выходе что, что в осознании Достоевского и дела чуть не всей его творческой жизни, тридцатилетия, в которое было создано самое имя его? Вот: «громадное впечатление от книги Штрауса Достоевский сохранил на всю жизнь, что нашло отражение в <...> поэме “Великий инквизитор”». Испорченный воздух, мышь из горы. Никакой действительной русской жизни рокового русского века, никакой реальной русской молодёжи, никаких «проклятых вопросов», изжигающих заживо одно поколение за другим, - только «фантастическое» действо «Великого инквизитора» на голой, обращённой вовнутрь самоё себя идеи, да и то имеет место на «испанской» почве.

Выморочно мёртва почва та, из которой произросла «наука» о Достоевском, и только у подножия золотого истукана, выставленного посредине неё, что-то копошится, что-то помелькивает, что-то просыпается в мiр скрозь щелястый заборчик статеек-монографий-диссертаций... «Стоит над горою Алёша – монах в гарнитуровых штанах. Слава ему! - гудят пароходы...» Каша, жутко жидкая кашица в иных головах.

«Злая собака, или сущая жидовка». Пиеса в 5-ти действиях, с эпилогом. Авторы: Ф.М. Достоевский, О.С. Ликушин.

Действующие лица: Те же (см. предыдущую главку «Убийцы»).

Место действия: уездный городок Скотопригоньевск, дом купчихи Морозовой, флигель, квартира Светловой.

Время действия: вечер 31 августа 186... года.

Действие Второе.

Сцена густо затемнена, только крохотный, подрагивающий пунцово огонёк лампады пред божницей светит сам себе в дали, высоко. Слышны голоса – в записи.

Грушенька: « - Веришь, Алеша, что я люблю тебя всею душой?» (317; 14)*****.

Ракитин: « - А офицер? А весточка золотая из Мокрого?»

Грушенька: « - То одно, а это другое».

Ракитин: « - Вот как по-бабьему выходит!»

Грушенька: « - То одно, а это другое. <...> Я Алешу по-иному люблю. Правда, Алеша, была у меня на тебя мысль хитрая прежде. Да ведь я низкая, я ведь неистовая, ну, а в другую минуту я, бывало, Алеша, на тебя как на совесть мою смотрю. Всё думаю: “Ведь уж как такой меня, скверную, презирать теперь должен”. И третьего дня это думала, как от барышни сюда бежала. Давно я тебя заметила так, Алеша, и Митя знает, ему говорила. Вот Митя так понимает. Веришь ли, иной раз, право, Алеша, смотрю на тебя и стыжусь, всё себя стыжусь... И как это я об тебе думать стала и с которых пор, не знаю и не помню...» (317; 14).

(Входит служанка Феня с подносом, на нём откупоренная бутылка с шампанским вином и три налитые бокала. Шампанское это, как назло, «Митя оставил» (316; 14), об этом кстати вспомнила Грушенька, но это сущий пустяк. Бутылка и бокалы светятся золотым, мягким, лучащимся, играющим об грань стекла; в этом свете становятся видны и сама Феня, и центральные фигуры пирующих – Грушеньки, Алёши, Ракитина. Этот же свет схватывает разом шагнувшие из темноты к рампе фигуры Ликушина и г-на Рассказчика; эти на крыльях сцены – справа и слева, друг от дружки далеко, но и заодно с прочими.)

Г-н Рассказчик, поднеся кисти рук к лицу, разглядывая их – внимательно, палец за пальцем, ноготок за ноготком. На безымянном пальце правой руки поблескивает золотым лучиком перстенёк с камнем – дорогая, по виду, вещь:

- А что вы хотите, c'est moi qui connaît les femmes! Elles sont charmantes. В них есть, как это по-русски... espèce de simplicité – особая простота. Да, именно особая прос-то-та!****** Сегодня с одним, завтра с другим, с третьим, четвёртым, пятым наконец! И в отдельности, и со всеми в одно время, и с каждым по-своему, и каждого по-своему любит, уважает, презирает, ненавидит, и в одну и ту же минутку весь, так сказать, букетец-с. Но и вместе с тем: одного, вот такого, положим, выберет и станет ему поклоняться – издалека, из грешного и грязненького сумрака своего, точно светлому какому идеалу... Не желаете «идеала», пусть будет – идолу, божку. А что? Сказано вам: ге-те-ра. Гетера, милстидарь, но не машина, не механизм! У неё – чувства, душа, сердце. Представляете, - живое сердце! Страдающее...

Ликушин, долгим взглядом провожая уходящую со сцены Феню:

- История литературы знает множество имён мистификаторов – заговорщиков, так сказать, в самих себе и против всех, то мстительно-глупо, то назидательно-мудро усмехающихся из строк своих творений читателю. На стыке историй литературы и религии, а вместе с религиею и живой жизни, таких имён не столь много, их по пальцам, верно, можно перечесть. Некоронованным королём этой когорты выступает знаменитый некогда современник Достоевского (щедро, кстати, издававшийся в переводе на русский в коммунистские времена – для подрастающего поколения) мосье Лео Таксиль (настоящее имя Габриэль Антуан Пажес; 1854-1907) – известнейший французский публицист, автор множества текстиков, обличающих равно как католицизм, так и масонство. В 1884 году мосье Таксиль вдруг и в одночасье объявляет о своём возвращении в лоно церкви, выступает в защиту религии, за что, и с помпой, награждается аудиенциею у самого римского папы. Выждав время, чтобы вволю насладиться произведённым эффектом, Таксиль, спустя три года с грохотом невероятнейшего на всю Европу скандала так же вдруг и в одночасье объявляет, что мистифицировал всех и вся, выдаёт в печать один за другим серию антицерковных памфлетов, чем законно заслуживает лютейшую ненависть в клерикальных кругах...

Мысль эта долгая, я прервусь пока с нею, но только затем чтобы спросить, потому никак не возьму в толк: неужто и впрямь у «князюшки» нашего, свет-Алексея Фёдоровича ушки свечным воском закапаны, как же это удалось ему, после столь частого, многократного и распространённого упоминания имени брата его Митеньки, в коротком и не очень-то содержательном разговорце так-таки и не вернуться – хотя бы только мыслью одной – к лежащей у него на душе «страшной обязанности», это первая часть вопроса. Другая: неужели и впрямь читателю дóлжно верить эхом доносящимся из недалёкой сосновой рощицы и выписанным спустя тринадцать межроманных лет словам, именно: «... и вдруг мелькнул у него в уме образ брата Дмитрия, но только мелькнул, и хоть напомнил что-то, какое-то дело спешное, которого уже нельзя более ни на минуту откладывать, какой-то долг, обязанность страшную, но и это воспоминание не произвело никакого на него впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и забылось. Но долго потом вспоминал об этом Алеша» [Выделил. - Л.] (309; 14). То есть – годы спустя и «долго» вспоминал, а теперь даже при настойчивых напоминаниях, не желает слышать? Да полно, это же самая что ни на есть настоящая мистификация!

Г-н Рассказчик разводит руками (камень перстенька вспыхивает на этом движении, но не мягким золотом, а резким – к крови – пунцом), неожиданно громко и с раздражением в голосе выкрикивает:

- Молчи, Ликушин, не понимаешь ты ничего у нас!

Крику его, точно очнувшийся, также криком отвечает Ракитин:

« - Шампанское принесли! <...> На шампанское-то не часто нарвешься, <...>ну-тка, Алеша, бери бокал, покажи себя. За что же нам пить? За райские двери? Бери, Груша, бокал, пей и ты за райские двери» (317; 14).

Грушенька, берёт бокал: « - За какие это райские двери?»

Алёша, берёт свой бокал, отпивает, с тихою улыбкой ставит на место: « - Нет, уж лучше не надо!»

Ракитин, с укоризною, кричит: « - А хвалился!»

Грушенька, отставляя бокал: « - Ну и я, коли так, не буду <...> да и не хочется. Пей, Ракитка, один всю бутылку. Выпьет Алеша, и я тогда выпью» (317; 14).

Ликушин, делая жест, на котором пирующие, обратившись в «живую картину», замирают:

- Вот здесь, именно здесь, небрежно пнув ногою «райские двери», Ракитин сам должен бы изумиться: в экую казуистическую неэвклидовость затащил его Автор! А ведь, казалось бы, что – одна-то фразка всего! Если глядеть в этой точке из Ракитина, то упоминание «райских дверей» есть торжество давно уже им лилеемого планца: устроить падение друга из «ангелов» и «херувимов»; упоминание «райских дверей» есть именно прощальный пинок в них: дескать, адье, г-н Бог со ангелы-архангелы, свобода так свобода, никаких загробностей, но «каждый человек кузнец своего счастья» – здесь и теперь. Опять же, не вылезая из ракитинской шкурки, следует признать, что за «райскими дверями» (о, это вовсе уже иные двери) открываются «райские блаженства чертога брачного». И что с того, что случится этот «чертог» на одну-то только, может, «египетскую ночь» (а и не сейчас, скорей всего, не в эту ночь, а только лишь в «завтрешнюю»), что «блаженство» либо обернётся пустотой и опустошонностью, либо разверзнет под ноги пылающие бездны неудовлетворённости, ревности и проч.: однова живём! Однако же, если выйти из Ракитина и стать по ту сторону имеющегося в наличии текста, в его вопиющей незавершонности, так, может статься, фразочка-то сия ой как прозорлива, ой как пророчлива! (Я, Читатель, снова и в который раз спешу обратить тебя к истории Ильинских, послужившей зерном, семенем «Братьев Карамазовых». Ведь там, напомню, намечена сюжетная коллизия соревновательной любви двух братьев – убийцы и невинно осуждённого – к одной особе, называемой сначала невестою одного, а после и женою другого.)

Однако же что такое «Ракитка» с его страстно мстительным желанием устройства одноночного «райка» «ангелу» с блудницею – без её-то, блудницы, соблазняющей воли? Но ведь вот же – воля имеется: «Выпьет Алеша, и я тогда выпью». Но вдруг... Излюбленное это у Достоевского «вдруг» сейчас будет, но до него хочется мне обратить твоё внимание, Читатель, на одну фразку, брошенную Светловой при «райских дверях», она ой как важна и во «вдруге» понадобится, вот: «Пей, Ракитка, один всю бутылку». В этой фразе не щедрость, как может иному показаться, но пренебрежение – не столько даренным шампанским пренебрежение, сколько одариваемым этим шампанским Ракитиным, в ней презрение к Ракитину, привычное, небрежно слетевшее, характеризующее Светлову в её отношении не только к замечательно хорошо известному ей родственничку-подлецу, но и к прочим. Без такой привычки не могло бы и быть «сущей жидовки» Грушеньки, а была бы на её месте какая-нибудь жертвенная, чуть не храмовая блудница, Соня Мармеладова. Но нет, пред нами, Грушенька, и она не только сама презирает, но и видит презрение естественным для всех, тем более для «святых» и «ангелов», олицетворяющих для неё (отчеркну – для неё) Православие. Вот – только что она успела, и пренаивно-открыто выскочить со своими мыслями о приглянувшемся ей Алёше: «Всё думаю: “Ведь уж как такой меня, скверную, презирать теперь должен”».

Самоуничижение, завопят, шаг к покаянию и чуть не к святости Аграфены многострадальной!.. А вот теперь, во «вдруге» мы и увидим, куда этот шажок ведёт...

(Ликушин взмахивает рукой, замершая «живая картина» оживает.)

Ракитин: « - А сама на коленках у него сидит! У него, положим, горе, а у тебя что? Он против бога своего взбунтовался, колбасу собирался жрать... <...> Старец его помер сегодня, Зосима, святой» [Выделил. - Л.] (317-318; 14).

Грушенька, «набожно перекрестилась <...> вскинулась <...> вдруг как в испуге, мигом соскочила с колен [с Алёшиных колен. - Л.] и пересела на диван» (318; 14); восклицает пред тем как совершить все эти движения-жесты:

« - Так умер старец Зосима!»

Алёша, оставаясь сидеть на диване, говоря «твердо и громко»: « - Ракитин, <...> не дразни ты меня, что я против бога моего взбунтовался. Не хочу я злобы против тебя иметь, а потому будь и ты добрее. Я потерял такое сокровище, какого ты никогда не имел, и ты теперь не можешь судить меня. Посмотри лучше сюда на нее: видел, как она меня пощадила? Я шел сюда злую душу найти – так влекло меня самого к тому, потому что я был подл и зол, а нашел сестру искреннюю, нашел сокровище – душу любящую... Она сейчас пощадила меня... Аграфена Александровна, я про тебя говорю. Ты мою душу сейчас восстановила» [Выделил. - Л.] (318; 14).

Ликушин, в другой раз восстанавливая мёртвый жест «живой картины»:

- Браво, брависсимо! Сыграно великолепно. Тут главное было позу выдержать: «сидя на диване и говоря громко и твёрдо». Не забудьте, что на оконцовке реплики у Алеши «затряслись губы и стеснилось дыхание» (318; 14). Так и надо, потому именно в этом месте «русские критики» заученно впадают в экстатическое состояние, на все лады воспевая-восхваляя и «восстановившегося душою» «грядущего всеспасителя» Алёшу, и его вновь обретённое «сокровище», нечаянную «восстановительницу». Ну, «сокровищ» у нас здесь предостаточно, потому отложим-ка их пока, а займёмся сначала «неподсудностью» героя, им же самим твёрдо заявленною.

Конечно, столь резкая отповедь «дразнящемуся» Ракитину вызвана не столько констатацией факта, что Алёша «против бога своего взбунтовался» и, Богу «в отместку», «колбасу собирался жрать». (Не столько, хотя и это факт, и это присутствует подобно знаменитому Евангельскому «бревну в глазу ближнего»; имеется «бревно», и Алёша не столь малодушен и мелко-лжив, чтобы отрицать: гм, подумаешь!) Отповедь до дрожи в губах и стеснённости дыхания отвечает ракитинской иронии и насмешке, с которыми следует прочитывать упоминание о том, что Зосима «святой»: уж для кого-кого, а для Ракитина почивший и «оскандалившийся» старец вовсе не свят; и скандала бы не было, и чудеса немедленные случились бы, но в святость старца семинарист ни за что, ни за какие сокровища в мире не уверует. Отповедь Ракитину есть ответ на оскорблённое чувство самого Алексея Фёдоровича, который, как известно, не во Христа-Бога на самом деле веру имеет, а в «славу и торжество Зосимы», по его прихотливому желанию становящиеся его, Алексея Фёдоровича, «славою и торжеством». Но кроме того и вместе с тем отповедь Ракитину есть, по сути, рефлексия на давешнее грушенькино словечко: «... я, бывало, Алеша, на тебя как на совесть мою смотрю. Всё думаю: “Ведь уж как такой меня, скверную, презирать теперь должен”. И третьего дня это думала, как от барышни сюда бежала. Давно я тебя заметила так, Алеша, и Митя знает, ему говорила. Вот Митя так понимает. Веришь ли, иной раз, право, Алеша, смотрю на тебя и стыжусь, всё себя стыжусь... И как это я об тебе думать стала и с которых пор, не знаю и не помню...»

Тут конечно: как «совести» быть «опущенною» до «колбасы». В глазах дамы, напомню, «которую он боялся более всех», и которая, «сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала в нем вдруг теперь совсем иное, неожиданное и особливое чувство, чувство какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и всё это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса». «Колени» теперь, на излюбленном Достоевским «вдруг», прикончились, но чувство-то, но ощущение-то осталось! Отсюда, думаю, «громкость и твёрдость» речи в монологе.

Но и: сколько ж в этом «исповедании веры», в «возвращении» и «восстановлении» торопыжнической обиды, презрительного обличения, прямо – презрения: «Я потерял такое сокровище, какого ты никогда не имел, и ты теперь не можешь судить меня. Посмотри лучше сюда на нее: видел, как она меня пощадила?» Вот: «Я (прописью) потерял» то, чего «ты никогда не имел», и иметь не мог, и никогда возыметь не сможешь!.. Это уж никак не дружество, никак не «на равной ноге», это «высшая нога» для себя, утверждение своей исключительности...

Конечно и разумеется: догматически подкованный «русский критик», бегающий, очертя место для головы, с хоругвью «Алёша – святой», завопит на этом месте: Грушенька «набожно перекрестилась <...> вскинулась <...> вдруг как в испуге, мигом соскочила с колен»! Действие-то каково, жест-то! Подвиг, если и не сам подвиг вообще, то несомненно примета грядущего подвига кающейся блудницы, скотопригоньевской «Марии из Магдалы»: она перекрестилась! Напомню спешливым: «Перекрестив себя привычным и спешным крестом и сейчас же чему-то улыбнувшись, он твердо направился к своей страшной даме» [Выделил. - Л.] (94; 14). Это Алёша идёт к Кате Верховцевой, где повстречается впервые близко с Грушенькою. Действие это механическое, «естественное» как для год прожившего при монастыре мальчишки, так и для дочери «какого-то заштатного дьякона», как следует из текста, до 17-ти лет проживавшей «в честном семействе».

Ну, ладно – перекрестилась, ладно – спрыгнула с колен и тем «на минутку» перестала соблазнять мальчика в рясе. Но разве это не жест, не минутное движение, не естественность испуга – ведь живая душа, сердце под коростой «сущей жидовки» и «гетеры» не перестаёт биться и жить. «Посмотри лучше сюда на нее: видел, как она меня пощадила?» Сколько, однако, торжества в этом обретении «другого сокровища»! Равнозначны ли самые «сокровища»-то – Зосима и... Грушенька? Неужто: «свято место пусто не бывает»? Ладно, пока – ладно... Однако же вот чего не могу не воткнуть осиновым колом в хребет экстатически подвывающим о «торжестве» миссии грядущего «всеспасителя»: весь пафос отповеди «дразнящемуся» Ракитину оттирает и затушовывает главное – бунт и «баррикады» Алёши против Бога «его». Алёшин упрёк Ракитину: «будь и ты добрее» выводит к утверждению собственной высоты: «Я потерял такое сокровище, какого ты никогда не имел, и ты теперь не можешь судить меня», а станешь-таки судить, обозлюсь. Однако же тут парадокс. В «Из-Житии» Зосимы Алёша выведет: «Помни особенно, что не можешь ничьим судиею быти. Ибо не может быть на земле судья преступника, прежде чем сам сей судья не познает, что и он такой же точно преступник, как и стоящий пред ним, и что он-то за преступление стоящего пред ним, может, прежде всех и виноват. Когда же постигнет сие, то возможет стать и судиею» [Выделил. - Л.] (291; 14). Но главное-то за что Ракитин «судит», дразня напоминанием, друга своего, - за недоведённое до конца преступление против Бога, ведь признание «святости» Зосимы (по-ракитински окавыченно) для самого Ракитина не есть преступление, а есть смехотворное заблуждение, «которому тринадцатилетний школьник теперь не верит» (308; 14). Но и какой тут может быть суд, если друзья оба преступники (Ракитин давно «взбунтовался против Бога), и оба же они, судящие друг о друге, не видят и не сознают сего преступления в себе! Здесь-то и вылазит наружу в очередной раз изнанка «православной» формулки: «всяк за всех виноват». Пред людьми ещё возможно такое, пред Богом – никак.

В черновиках Достоевского: «Русское юношество. Юность в безверии» (190; 26).

Свет на сцене и в зале гаснет, всё на неделю погружается в гадательный сумрак.

Конец Второго действия.

 

* Ф.Г. Никитина. Достоевский против Гегеля // Достоевский и мировая культура. Альманах. №20. СПб-М., 2004. С.132-133.

** Там же. С. 134.

*** Там же. С. 135.

**** Там же. С. 139.

***** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

****** C'est moi qui connaît les femmes! - Я-то знаю женщин! Elles sont charmantes – они очаровательны (франц.).

 


(19 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:duhov_vek
Date:February 20th, 2010 11:09 am (UTC)
(Link)
Да, акценты расставлены верно. Жду продолженья.
From:ex_agnia_kr
Date:February 20th, 2010 11:17 am (UTC)
(Link)
Спасибо вам за эту наводку.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 09:07 pm (UTC)
(Link)
Как подельник подельнику: ещё Маркс велел - делиться. )
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 09:06 pm (UTC)
(Link)
Перверт, Поэт. Буди, буди. Завтра, отоспамшись, отпишусь тебе по "хилиазму". )
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:February 20th, 2010 12:18 pm (UTC)
(Link)
Слов нет! Жду продолжения с нетерпением.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 09:08 pm (UTC)
(Link)
Тут обратное: слов много, мысль была б - сердце играло.)
[User Picture]
From:t_k_larina
Date:February 20th, 2010 03:25 pm (UTC)
(Link)
Как и Достоевский, я тоже против Гегеля :). Ну, не любим мы его!
Наверное, не вполне ясно, что понятие "розовый христианин" значительно шире и не так пошло, как кажется. "Розовое христианство" - философское течение? Больше! И разве мог Федор Михайлович не вкладывать в каждое свое произведение, в каждого своего персонажа философскую мысль, а не глянцево-пафосные готовые шаблоны, что как раз и можно именовать "розовым"?
Разве не цинично само словосочетание "розовый христианин"? Это показывает крайнюю пошлость и ограниченность воззрения самого критика.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 09:12 pm (UTC)
(Link)
О, сколько в иных формулах ставшего общеупотребительным смысловерченья! Уж давно и смысл потеряли, и содержание его, и символику, в смысле сидящую - от языка, а формулки вертятся. )
[User Picture]
From:izergillia
Date:February 20th, 2010 09:30 pm (UTC)
(Link)
"..Я потерял такое сокровище, какого ты никогда не имел.... Посмотри лучше сюда на нее: видел, как она меня пощадила?.."
Благодаря Вам вспомнила,что эти слова и общий тон высказывания резали мне ухо во время прочтения. Как свист колес по рельсам в метро.Да, именно так.
P.S. Еще вспомнила, что впервые книгу эту(с первой страницы до последней) прочла именно в метро.))
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 09:13 pm (UTC)
(Link)
Да - режет. А в метро... это героическое - чтение в метро. Это за рамками, зашкаливающе. )
[User Picture]
From:izergillia
Date:February 25th, 2010 08:54 pm (UTC)
(Link)
Не..)) Чтение этой книги - единственное,что меня примирило с тем, сколько времени в Москве надо угрохать на дороги. А первым я прочла в метро Зингера.
При этом попытка читать в общественном транспорте в Кениге провалилась с треском - не тот размах.)))
[User Picture]
From:likushin
Date:February 25th, 2010 08:59 pm (UTC)
(Link)
Нет, для меня чтение в метро (etc) невообразимо: а коншпект? :)
[User Picture]
From:izergillia
Date:February 25th, 2010 09:06 pm (UTC)
(Link)
Прошу прощения,мой мозг после 12 часов репетиций,отказывается работать.."а коншпект? :)" - это Вы меня о чем спросили?(еще раз простите за тугой мозговой проворот)
[User Picture]
From:likushin_today
Date:February 25th, 2010 09:09 pm (UTC)
(Link)
Это "риторика": без коншпекта читать ... мне - сложно, дискомфорт.
"12 ч. репетиций" - срывает аплодисман. Честно, это и есть "коншпект". )))))))))))
[User Picture]
From:izergillia
Date:February 25th, 2010 09:27 pm (UTC)
(Link)
))))))еще и какой коншпект - у меня в голове сегодня после ентих репетиций такой музыкальный компот!!!!С утра был Римский-Корсаков "Царская невеста", в обед "Звезда и Смерть Хоакино Мурьеты" Рыбникова, а закончилось все отрывками из Моцарта и Дворжака...я уже ходячий(или лежачий) коншпект, в проямом смысле этого слова)))
[User Picture]
From:likushin
Date:February 25th, 2010 09:48 pm (UTC)
(Link)
Это уже и не коншпект, и не компот, это - колбасня какая-то. Я б с ума на такой "синергии" спятил. Решпект подвигу Музыканта. )
[User Picture]
From:izergillia
Date:February 25th, 2010 10:37 pm (UTC)
(Link)
Ну такое не каждый день,точнее вообще очень редко бывает...)))
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:February 24th, 2010 04:45 am (UTC)
(Link)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 09:16 pm (UTC)
(Link)
Спасибо, Ходжа. Как-нибудь о Владимирской церкви наплямкаю в клаву - есть матерьялец.)

> Go to Top
LiveJournal.com