?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 13th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
12:21 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

2. Пред-Канье: Злая собака или сущая жидовка? I.

 

О, если б слово мысль мою вмещало...

Данте Алигьери

Не бывает великого ума без примеси безумства.

Аристотель в передаче Сенеки

... не было почти ни одной новой мысли, которая

в минуту своего появления не казалась бы бреднями.

Князь В.Ф. Одоевский

 

Справка: Франческо Петрарка был эпилептиком и первым каллиграфом. В англоязычной литературе каллиграфия имеет название «италика», восходит к образцу почерка Петрарки, воспроизведённому в XVI веке венецианским печатником Альдом Мануцием при издании «Ватиканского кодекса». Фёдор Достоевский также был эпилептиком и каллиграфом.

Алексей Ремизов: «В рукописях Достоевского попадается готический собор и ясно выписанные – каллиграфически – имена и слова. И это при исступленности и горячке Достоевского! Но это-то именно и характерно, ведь иначе хаос и распадение – именно у Достоевского готический собор и каллиграфия. В этой четкости и мере – власть».

Олег Ликушин: Я – клавиатор, не писатель. Я клавирую, не пишу. Писанины у меня нет и быть не может, моё дело – клавиация. Нет, вы не подумайте, я вовсе не страдаю crampe des ecrivains – «спазмом писателей»*, и почерк у меня хороший – ровный, мелкий до бисерности, с крупным крутым и размашистым завитком и с росчерком где надо. Подпись – спиральная галактика, не то что такой, а и близко похожей не у кого не встречал. Кое-что я пока ещё, по случаю, подписываю, однако писать тексты, взяв ручку или гелиевый карандаш, немыслимо для меня. Я не писатель. Не хочу становиться и быть писателем и, тем более, каллиграфом и эпилептиком; само слово «писатель» не нравится, в нём шатко. Не надобна мне власть на чоткости и мере, не нужна; я клавиатор, мои исступление и горячку оцифровывает машинка с металлическим мозгом, сама – символ упорядоченных донельзя хаоса и распадения...

 

Владимир Набоков научал: «... убийство хорошо лишь в начале пьесы. К концу ее оно становится до крайности неудобным. Человек, который грешил, боролся и проч., вне всяких сомнений, устраняется, но убийца-то его остается, и, даже если у нас имеются разумные основания для веры в то, что общество простит его, у нас все равно останется неуютное ощущение, что мы не знаем в точности, каково ему будет все те долгие годы, которые последуют за падением занавеса, и не повлияет ли каким-то образом то обстоятельство, что он убил человека – каким бы неизбежным ни был этот поступок, - на всю его дальнейшую жизнь, к примеру на его отношения с еще не родившимися, но вполне вообразимыми детьми»**.

Набоков, отталкивавшийся от Достоевского и прошагавший в этом отталкивании свой квадриллион километров, очутился именно там, где Бог ему судил: при Достоевском, с ним, в мировой литературе – на веки вечные. Общий характер приведённого рассуждения не снимает конкретности факта: убийство хорошо лишь в начале пьесы. Вопрос: убийство Фёдора Павловича Карамазова – вправду ли центр и сердцевина и завершение романа, как научает «золотофондовская» г-жа Ветловская, или только самое начало его? Дамоспода «заведующие» Достоевским, как бы профессионалы литературоведения, разумеется, вправе отмахнуться от такой величины, как Набоков, но что такое все эти, скопом, доктора филологических наук (и даже иные академики) против Набокова? Пшик, титьки тараканьи, и это, хоть и грубая, но правда. Ты уж как пожелаешь, Читатель, но Ликушин остаётся в этой точке вместе с Набоковым и с Достоевским: начало.

«Злая собака, или сущая жидовка». Пиеса в 5-ти действиях, с эпилогом. Авторы: Ф.М. Достоевский, О.С. Ликушин.

Действующие лица:

Аграфена Александровна Светлова или Грушенька, 22-х лет, бывшая содержанка престарелого купца Самсонова, капиталистка.

Михаил Осипович Ракитин, он же Ракитка, 22-х лет, учащийся семинарист, начинающий журналист и литератор, социалист.

Алексей Фёдорович Карамазов, 20-ти лет, недоучившийся гимназист, без определённого рода занятий, без определённого места жительства, литературно одарён.

Г-н Рассказчик, около 35 лет, безымянен, адвокат и литератор.

Олег Ликушин, вообще неизвестно кто и что, зачем и по какому праву.

Феня, прислуга Светловой.

Место действия: уездный городок Скотопригоньевск, дом купчихи Морозовой, флигель, квартира Светловой.

Время действия: вечер 31 августа 186... года.

Действие Первое.

Грушенька, сначала лежит на диване, «в тоске и в нетерпении», нарядно одетая, после вскакивает, говорит не переставая, обращаясь то к Ракитину, то к Алёше:

« - Господи, вот кого привел! <...> Ну, нашел время его привести! <...> А ты меня, Ракитка, испугал: я ведь думала, Митя ломится. Видишь, я его давеча надула и с него честное слово взяла, чтобы мне верил, а я налгала. <...> Феня, Феня! Беги к воротам, отвори и огляди кругом, нет ли где капитана-то? Может, спрятался и высматривает, смерть боюсь! <...> Мити, братца твоего, Алеша, сегодня боюсь. <...> вести жду, золотой одной такой весточки, так что Митеньки-то и не надо бы теперь вовсе. <...> Должно быть, сидит теперь там у себя, у Федора Павловича на задах в саду, меня сторожит. А коли там засел, значит, сюда не придет» [Выделил. - Л.] (313-314; 14)***.

Ликушин, обращаясь к г-ну Рассказчику, - шепотом, чтобы никто не услышал:

- Послушайте-ка, милейший, не ваша ли это реплика была – с полчаса тому, в сосновой роще, при встрече господ семинариста с гимназистом, именно об Алексее Фёдоровиче?

Г-н Рассказчик пожимает плечами, с недовольным видом отворачивается. Ликушин вынимает листок, зачитывает, в голос, обращаясь к зале: «... и вдруг мелькнул у него в уме образ брата Дмитрия, но только мелькнул, и хоть напомнил что-то, какое-то дело спешное, которого уже нельзя более ни на минуту откладывать, какой-то долг, обязанность страшную, но и это воспоминание не произвело никакого на него впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и забылось. Но долго потом вспоминал об этом Алеша» [Выделил. - Л.] (309; 14).

Г-н Рассказчик делает резкое движение с намерением выхватить у Ликушина листок. Ликушин ловко прячет листок, выходит к рампе:

- Полагаю, следует-таки объясниться. Публика, видите ли, в недоумении, поговаривают, что вы либо не вполне компетентны как романист, либо – прошу великодушно извинить – заведомый лжец, ну, смягчая, - недостоверны как рассказчик. О, я почти не разделяю сего мнения, я даже оправдываю вас, я указываю на некие обстоятельства, на вашу роль и даже обязанность вашу выгораживать одного и топить другого, не умалчивать, но недоговаривать и тем самым намекать, не лгать, но мистифицировать и тем уже подводить к мысли... Но ведь, посудите сами, вы говорите об Алексее Фёдоровиче невозможные вещи: только что он вспомнил о брате Дмитрии, о «страшной обязанности» своей и тут же забыл – это естественно и нормально; но вот, на него с порога обрушивается целый шквал упоминаний брата, говорится, что Дмитрия боятся, что тот если не под воротами прячется, то уж наверное на задах в саду сидит сторожит, и что же? Ваш герой, Алёша, пропускает это мимо ушей? Столь настойчивое напоминание ему о брате Дмитрии теперь уже не то что «впечатления не производит», а вовсе никак не услышано? Как это прикажете понимать, сударь?

Г-н Рассказчик принимается что-то объяснять, покрикивая на нерве, бурно жестикулируя, но его не слышно. Ликушин выдерживает паузу и обращается к зале:

- «Видел бы это брат Ванечка, так как бы изумился!» (Цитата.) Однако же, смею предположить, что Алексей Фёдорович таки вспомнил и о брате Дмитрии, и о «страшной обязанности» своей, и воспоминание сие пришло ему куда раньше, чем вы нам столь красноречиво показываете теперь. Ну, просто невозможно будет на окончании столь многообещающей и столь волнительной встречи не вспомнить о напрасно томящемся в неизвестности брате Дмитрии, который, как чистосердечно показала г-жа Светлова, ею бессовестно обманут и зря засел её-то сторожить на задах отцовского дома. А ну как что примерещится ему в темноте, а ну – в другой раз, по невоздержанности своей и из неприязни к отцу дерзнёт! А иначе к чему весь этот переполох с беганьем к воротам, с запиранием ставней, с опусканием занавеса, трескотня взволнованная: «думала, Митя ломится», «я его давеча надула», «нет ли где капитана-то?», «Мити, братца твоего, Алеша, сегодня боюсь», «спрятался и высматривает, смерть боюсь!», «Митеньки-то и не надо бы теперь вовсе»... Впрочем, не станем спешить, думается мне, в продолжении пиески нашей кое-что ещё на сей счёт и прозвучит, и, тем самым, и разрешится и подтвердится. En somme**** – продолжим-с!..

Грушенька, не обращая внимания на Ликушина, отмахивается от Ракитина:

« - Что ж мне, Ракитка, с тобой, что ли, разговаривать, когда тут такой князь стоит. Вот так гость! Алеша, голубчик, гляжу я на тебя и не верю; господи, как это ты у меня появился! <...> и прежде никогда тому не верила, чтобы ты мог прийти. <...> Садись на диван, <...> месяц ты мой молодой» [Выделил. - Л.] (314; 14).

Ликушин, с досадою усмехаясь, в сторону:

- Да это прямо лубок с Бовой королевичем или с Ерусланом Лазаревичем, с князь-княжичем каким! Или тут иной «князь»-то, или тут именно «месяц» ночной против Христа-Солнца? Поглядим-присмотримся, где наша телескопическая труба?..

Ракитин, сожигаемый жаждою мéсти:

« - Ну уж и не знаешь, чему рада? <...> Прежде-то зачем-нибудь приставала же ко мне: приведи да приведи его, имела же цель» (315; 14).

Грушенька, которая ещё давеча али третьего дни желала устроить падение «послушника», совратить невинного, как и её в своё время, невинную, совратили, и в этом была с Ракитиным заодно, теперь увлечена «прежним», именнообдумыванием мести явившемуся вдруг тому самому совратителю, «офицеру»:

« - Прежде-то я другую цель имела, а теперь то прошло, не такая минутка» (315; 14).

Грушенька: « - Да чего ты грустен сидишь, Алешечка, аль меня боишься?»

Ракитин: « - У него горе. Чину не дали».

Грушенька: « - Какого чину?»

Ракитин: « - Старец его пропах».

Грушенька: Как пропах? Вздор ты какой-нибудь мелешь <...>. Молчи, дурак. Пустишь меня, Алеша, на колени к себе посидеть? <...> Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто позволишь мне на коленках у тебя посидеть, не осердишься. Прикажешь – я соскочу» (315; 14).

Ликушин, в залу: - Грушеньке невдомёк, что старец Зосима умер и по смерти «оскандалился», она, в своих мстительных интрижках, прозевала главное событие дня, всколыхнувшее и перебудоражившее и монастырь, и город, ей не до «божественного», это первое первое. Другое «первое» – она успела опомниться от начальной растерянности и, хотя и держит приоритетом пятью годами, в слезах, вымечтанную месть «прежнему», но и минуткой пользуется: что ж с того, что сегодня и теперь не до Алёши, не до мéсти через него, через совращение его другому и всем; сегодня жизнь не кончается, будет другое «сегодня», будет другая «такая минутка». Наконец, натура берёт своё: баловница она, Грушенька-то, не зря же говорят о ней «гетера»!

Г-н Рассказчик, насилу дождавшись, когда Ликушин закончит, читает по бумажке, громко, с привычно (чтец-профессионал) пафосными нотками:

- «Алеша молчал. Он сидел, боясь шевельнуться, он слышал ее слова: “Прикажешь – я соскочу”, но не ответил, как будто замер. Но не то в нем было, чего мог бы ждать и что мог бы вообразить в нем теперь, например, хоть Ракитин, плотоядно наблюдавший со своего места. Великое горе души его поглощало все ощущения, какие только могли зародиться в сердце его, и если только мог бы он в сию минуту дать себе полный отчет, то и сам бы догадался, что он теперь в крепчайшей броне против всякого соблазна и искушения. Тем не менее, несмотря на всю смутную безотчетность его душевного состояния и на всё угнетавшее его горе, он всё же дивился невольно одному новому и странному ощущению, рождавшемуся в его сердце: эта женщина, эта “страшная” женщина не только не пугала его теперь прежним страхом, страхом, зарождавшимся в нем прежде при всякой мечте о женщине, если мелькала таковая в его душе, но, напротив, эта женщина, которую он боялся более всех, сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала в нем вдруг теперь совсем иное, неожиданное и особливое чувство, чувство какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и всё это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса – вот что было главное и что невольно удивляло его» [Выделил. - Л.] (315-316; 14).

Ликушин: - Здесь чрезвычайно важно и пояснить, и понять поясняемое. Как не раз уже показывалось, г-н Рассказчик крайне и положительно пристрастен к «своему» герою, Алёше, это с одной стороны, с другой – он, и выговаривая своё знание души мальчика, «сердца его», остаётся при функции своей рассказчика романного целого, т.е. двух романов с уголовным происшествием и с выясняемым на всём их протяжении героем-участником этого происшествия и виновником его; третья и четвёртая стороны дела, это абсолютное, и логически и художественно оправданное непонимание персонажем по имени г-н Рассказчик, что «великое горе» Алёшиной души есть куда как страшнейший соблазн и искушение, в сравнении предлагаемой и навязываемой Грушенькою «любовной игрой», завершения, именно в этот вечер, «сейчас и теперь», не предполагающей. Через своё «великое горе» Алёша уже соблазнился и искусился, восстав на Бога с неприятием Его мира, с неприятием Его суда, по которому случились посмертный «позор и падение» почившего святого (на самом-то деле – позор и падение всех поджидателей чуда); вспомни, Читатель, что через «великое горе» великий грешник Алёша лишился своего торжества, своей славы, давно уже чаемой им, в отблесках которой он привычно купался при жизни Зосимы, а уж от смерти ожидал и желал ещё большего! По его, по Алёшиному суду и суждению, только слава должна была случиться, только торжество, сразу и немедленно; а коли уж немедленного «чуда» не дано, так и быть: он при таком случае вроде бы готов согласиться и подождать, но когда это «согласие» в нём вызревает? - когда уже «позор» ахнул, когда «враги» восторжествовали. И что такое это согласие, как не попытка соглашения, т.е. условия с Богом, против чего, кстати говоря, предостерегал его, глупого мальчика, старец «его» Зосима... Так что, Читатель, когда тебе повстречаются толпы «русских критиков» бегающих очертя голову с хоругвью, на которой начертано: «Русский инок христоликий ангел и херувим Алёша выходит из главы “Луковка” в крепчайшей броне против всякого соблазна и искушения, твёрдым бойцом за дело Православия и за бессмертное учение Христа», бла-бла-бла, плюнь на пустых и легковерных дураков и перекрестись: эта шатия-братия, хоть и мнит себя профессионалами и великими знатоками «своего» предмета, а дела не разумеет вовсе. Поясню: зная и понимая, что г-н Рассказчик такой же персонаж романа, как и прочие, видя, что чуть не все поголовно персонажи первого ряда (да тот же отец Паисий, в свою меру, разумеется) стали жертвами соблазна и искушения, прочитывая, что соблазну и искушению поддалася и вся братия монастыря, и весь город, и весь «мiр», вся романная Россия, вершащая свой, человечий суд (и проч., и проч.), они, дамоспода «русские критики» отчего-то выводят вон из общего ряда соблазнившихся удивительно спаянную пару «чистых»: первого – Алёшу (ну, «ангел» и прочая дребезгня, тут как бы ясно-понятно), второго – г-на Рассказчика, а тут уж вовсе не к чорту дышло и ни на чём не держится! Они же, «русские критики», при случае пеняют г-ну Рассказчику на его недоговаривания, на его откладывания на потом, на его всякого рода «мелкие прегрешения и недочёты», но они же, «русские критики», стоит г-ну Рассказчику раскрыть рот с пафосными восклицаниями и уверениями-убеждениями в пользу своего подзащитного, своего героя, своего клиента, принимают всю его, персонажью-аблакатскую «истину» за чистую монету. В них, в «русских критиках» гвоздём ржавым сидит немудрящая идейка (от интеллектуальной и душевной, духовной беспомощности их сидит!), что персонаж по имени г-н Рассказчик – это тот же, только чуть-чуть «другой» Достоевский, что это Достоевский «розово блудит» в христианстве, что это Достоевский хилиастски адвокатствует «настоящему царству Христову» на земле и проч., и проч. Но это глупость, и даже не столько глупость, сколько детская недоигранность в куклы у «наших» академиков-профессоров-докторантов. Они точно и впрямь обворожены духом Великого инквизитора, великим и страшным духом самоуничтожения и небытия, что рады играться и плясать в своих трясучих хороводах, радея и возглашая в «молитвенном» экстазе идиотские и антихристианские и анти-Достоевские, ими самими сочнённые-нафантазированные «христолики».

Но и: всмотрись-вдумайся, Читатель, что на самом деле происходит с Алёшею в ту самую минуту, когда Грушенька, напевая-нашоптывая: «мальчик ты мой богомольный», вскочила на колени к нему. Он удивился «невольно одному новому и странному ощущению, рождавшемуся в его сердце: эта женщина, эта “страшная” женщина не только не пугала его теперь прежним страхом, страхом, зарождавшимся в нем прежде при всякой мечте о женщине, если мелькала таковая в его душе, но, напротив, эта женщина, которую он боялся более всех, сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала в нем вдруг теперь совсем иное, неожиданное и особливое чувство, чувство какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и всё это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса». Конечно и разумеется, это не плотское желание, не похотливая «мечта о женщине», естественная для 20-летнего юнца и девственника, давно уже, кажется, сознавшего ущербность и противоестественность девства своего – хотя бы со слов Зосимы, напророчившего ему женитьбу. А и сам он женитьбы желает, с Лизою Хохлаковой, за спиной матери её, по-детски спешит сговориться. (Уже в силу детскости этого сговора, сей минутный порыв обречён на ничто, пустышка.) Но тут, с Аграфеною Александровной-то, иное, совсем иное. Тут долгое и серьёзное, кажется, тут и впрямь – по синопису «истории Ильинских», переводя на замечательный и сравнительно недавний песенный шедевр: «была тебе любимая, а стала мне жена».

(Ракитин, наскучив Ликушинскими пояснениями, перебивает, требует шампанского, оно было посулено за привод жертвы, и его тотчас обещают подать.)

Грушенька: « - Я хоть и скупая, а бутылку подам, не тебе, Ракитка, ты гриб, а он князь! И хоть не тем душа моя теперь полна, а так и быть, выпью и я с вами, дебоширить хочется!» [Выделил. - Л.] (316; 14).

Ликушин (в сторону): - Прицепчивый «князь» какой. Дался он ей!

Грушенька, всё ещё сидя на коленях у Алёши, озабоченно: « - ...офицер мой едет! <...> В Мокром теперь, оттуда сюда эстафет пришлет» (316; 14).

Ракитин: « - То-то Митенька-то теперь, - уй, уй! Он-то знает аль не знает?» [Выделил. - Л.] (316; 14).

(Ликушин долго и с укоризною глядит на г-на Рассказчика; тот разводит руками: что ж, дескать, поймал так держи теперь – твоя взяла.)

Грушенька: « - Чего знает! Совсем не знает! Кабы узнал, так убил бы. Да я этого теперь совсем не боюсь, не боюсь я теперь его ножа. Молчи, Ракитка, не поминай мне о Дмитрии Фёдоровиче: сердце он мне всё размозжил. Да не хочу я ни о чем об этом в эту минуту и думать. Вот об Алешечке могу думать, я на Алешечку гляжу... Да усмехнись ты на меня, голубчик, развеселись, на глупость-то мою, на радость-то мою усмехнись... А ведь улыбнулся, улыбнулся! Ишь ласково как смотрит. Я, знаешь, Алеша, всё думала, что ты на меня сердишься за третьеводнишнее, за барышню-то. Собака я была, вот что... Только все-таки хорошо оно, что так произошло. И дурно оно было и хорошо оно было, <...> Митя сказывал, что кричала: “Плетьми ее надо!” разобидела я тогда ее уж очень. Зазвала меня, победить хотела, шоколатом своим обольстить... Нет, оно хорошо, что так произошло <...> Да вот боюсь всё, что ты осердился...» [Выделил. - Л.] (316; 14).

Ракитин, не даёт Ликушину сказать, вворачивает: « - Ведь она тебя, Алеша, в самом деле боится, цыпленка этакого» (317; 14).

Грушенька: « - Это для тебя, Ракитка, он цыпленок, вот что... потому что у тебя совести нет, вот что! Я, видишь, я люблю его душой, вот что! Веришь, Алеша, что я люблю тебя всею душой?» (317; 14).

Ракитин: « - Ах ты, бесстыдница! Это она в любви тебе, Алексей, объясняется!» (317; 14).

Грушенька: « - А что ж, и люблю» (317; 14)...

Конец Первого действия.

Ликушин, спустившись со сцены в залу, проходя между рядами кресел, раскланиваясь на ходу со знакомыми, иной раз и ручку успевая даме или барышне какой хорошенькой чмокнуть:

- Eh bien, quoi? Que me voulez-vous? J'ai l'humeur facile, comme vous savez. Однако же в адрес этого господина (кивает на следующего по пятам и самодовольно ухмыляющегося г-на Рассказчика) у меня остались одни des expressions insupportables. Представьте: он ведь Алексею Фёдоровичу свечным воском ушки закапал. Шалун! А тот-то ничего не слышит, представляете – ровным счётом ни-че-го! Мало, и вам норовил то же самое, плюс повязки на глаза – ну, точно приговорённым к расстрелянию дуракам: пиф-паф, уй, уй! On y voit un mélange de sérieux et de plaisanterie. Но – антракт, господа мои господа и господа мои дамы, на неделю – антракт!.. *****

 

* Болезнь, при которой человек не может выводить буквы, хотя при этом способен совершать любые тончайшие действия – например, рисовать, фехтовать и проч. Болезнь открыта в середине XIX века (30-е гг. - Германия, 1845 год – Франция). По-немецки название болезни – Schreibkrampf. В 1860 году предложены были другие названия: функциональный спазм (spasme fonctionnel), или – функциональный мышечный паралич (paralysyie musculaire fonctionnelle). (Всё откуда-то списано. - Л.)

** В.Набоков. Трагедия трагедии. // В.Набоков. Трагедия господина Морна. Пьесы. Лекции о драме. СПб., 2008. С. 508.

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

**** En somme – в общем (франц.).

***** Ну что? Чего вы от меня хотите? У меня покладистый характер, вы же знаете... невозможные выражения... Здесь имеет место смешение серьёзного с шуткой (франц.).

 

 


(20 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:orbis_pictus
Date:February 13th, 2010 09:48 am (UTC)
(Link)
Интересно Вы насчет почерка рассказываете. Как-то давным-давно, в другой жизни, я завела японцев в питерскую музей-квартиру Достоевского. Они сразу спросили, где можно взглянуть на его почерк. К сожалению, в витрине обнаружилось одно коротенькое письмецо или даже просто подпись. Японцам, конечно, каллиграфия важна.
[User Picture]
From:hoddion
Date:February 13th, 2010 12:45 pm (UTC)
(Link)
Простите, Вы с японцами дружите, или это была случайность, так просто,
по работе?
[User Picture]
From:orbis_pictus
Date:February 13th, 2010 01:02 pm (UTC)
(Link)
Это была случайность. Я им показывала Петербург, они были с переводчиком.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 08:54 pm (UTC)
(Link)
Достоевский, сколько видел, не бисерист, но каллиграф. Бисерничали наполеоны и метившие в них. )
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:February 13th, 2010 03:51 pm (UTC)
(Link)
> Справка: Франческо Петрарка был эпилептиком и первым каллиграфом.

первым в своём раёне? или в своём переулке?
:)

> В англоязычной литературе каллиграфия имеет название «италика»

поздравляю соврамшы!
"италика" - курсиф, ане колеграфие
:)
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:February 22nd, 2010 02:51 pm (UTC)
(Link)
http://www.artlebedev.ru/kovodstvo/
"Впервые курсив в печати применил типограф Альд Мануций в конце XV века. Курсив появился как подражание начертанию документов папской канцелярии. Поскольку дело происходило в Италии, то распространившийся дальше по Европе шрифт так и назвали — итальянский. Он известен каждой секретарше под названием «италик».

не в курсе, в чём причина - возможно, в инертности нервных процессов, которая проявляется в том числе и на следах зрительной памяти(она, по-видимому, проявляет себя тогда гарантировано как иконическая) - но у людей с эпилептоидной психопатией также, да и просто выраженностью, акцентуированностью эпилептоидных черт характера,
как правило - чёткий "убористый" почерк.
наблюдала у своего сына - он может такую мелочь изобразить достоверно, что поневоле вспоминаешь Левшу.
но вязкость мышления - прожёвывание одного и того же, детализация - это кошмар для окружающих, не говоря об остальном
у Достоевского это обернулось гениальной компенсацией через литературное творчество
кажется, русский художник Шишкин(не в тему) вполне вероятно обладал этими чертами - надо глянуть
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 08:56 pm (UTC)
(Link)
Замечательное знание. Почерковедческое. Премного Вам, а с Шишкиным - вообще интересно.)
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:February 24th, 2010 10:44 pm (UTC)
(Link)
не смейся - и совсем не почерковедческое, а кое-что из патопсихологии и психологии, про Шишкина - домысел, просто думаю, что нужно по определению этими качествами обладать, чтобы так упорно(ну, и есть что-то в манере, чуть) рисовать дубовые рощи.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 25th, 2010 10:04 am (UTC)
(Link)
Это вроде и у меня "дубовое упорство". )
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 08:53 pm (UTC)
(Link)
Хаджа! Ты жэ знаешь, что я деру исключительно с академиков, в т.ч. и про секретуток с италикой. А "первый" может быть как в раионе, так и в истории, так и в идеале.
Где-то в архиве есть сноска на источник, но лень искать, ей-Богу - не соврамши. )
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:February 24th, 2010 08:55 pm (UTC)
(Link)
я вот никаким акадэмикам не доверяю и всё проверяю сам.
если подпейсано "ликушын" то лажы быть не должно.
и меня надо благодарить за санитацыю леса, ане оправдываццо за совковость источнегоф
:)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 08:57 pm (UTC)
(Link)
Валчара!:) Краснэй флажок тэбэ. Сюшай! )
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:February 24th, 2010 08:59 pm (UTC)
(Link)
шол под красным знаменем командир полка
:)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 09:04 pm (UTC)
(Link)
Светлый путь! :)
Сюшай, только приехал, савсэм никакой. Завтра залезу под твоё красное знамЯ.
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:February 24th, 2010 09:08 pm (UTC)
(Link)
отдохнул, небось :)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 09:16 pm (UTC)
(Link)
Типа. )
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 08:58 pm (UTC)
(Link)
Была б пороховница, а пороху в закромах Родины... угу-гу! )
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:February 19th, 2010 09:06 pm (UTC)
(Link)
"восстав на Бога с неприятием Его мира, с неприятием Его суда" — ах-ах, как сие часто происходит с нами, - бедный Алеша! - мне правда жаль его всей душой, как и себя - постоянно восстающую на Бога из-за того, что Он, вишь ли, мои желания "игнорирует" и молитвы "не слышит". Однако разбор произведения у Вас, Олег, классный! В который раз я удивляюсь и восхищаюсь. И стыжусь своей немощи. Бог Вам в помощь!
[User Picture]
From:likushin
Date:February 24th, 2010 08:59 pm (UTC)
(Link)
А, немощи... Немощи на то и даны, чтоб мощи светились: одного без другого не случается.
В ножки Вам.)
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:February 25th, 2010 08:11 am (UTC)
(Link)
И Вам! :)

> Go to Top
LiveJournal.com