?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 6th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
11:29 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

2. Пред-Канье: Встречи богов и убожищ

 

Были рыцари не хуже

Славна в свете Дон-Кишота.

В рог охотничий, в валторну

Всем трубили громко в уши:

«Дульцинея Тобозийска

Всех прекраснее на свете».

А как воззришься в красотку,

То увидишь под личиной

Всех белил, румян и мушек

Обезьяну или кошку,

Иль московску щеголиху.

А.Радищев. Бова

 

«Ногú ее на полу совсем не было слышно. Мягко опустилась она в кресло, мягко прошумев своим пышным черным шелковым платьем и изнеженно кутая свою белую как кипень полную шею и широкие плечи в дорогую черную шерстяную шаль. Ей было двадцать два года, и лицо ее выражало точь-в-точь этот возраст. Она была очень бела лицом, с высоким бледно-розовым оттенком румянца. <...> Но чудеснейшие, обильнейшие темно-русые волосы, темные соболиные брови и прелестные серо-голубые глаза с длинными ресницами заставили бы непременно самого равнодушного и рассеянного человека <...> вдруг остановиться пред этим лицом и надолго запомнить его. Алешу поразило всего более в этом лице его детское, простодушное выражение. Она глядела как дитя, радовалась чему-то как дитя, <...> как бы сейчас чего-то ожидая с самым детским нетерпеливым и доверчивым любопытством. Взгляд ее веселил душу – Алеша это почувствовал. Было и еще что-то в ней, о чем он не мог или не сумел бы дать отчет, но что, может быть, и ему сказалось бессознательно, именно опять-таки эта мягкость, нежность движений тела, эта кошачья неслышность этих движений. И однако ж, это было мощное и обильное тело. Под шалью сказывались широкие полные плечи, высокая, еще совсем юношеская грудь. Это тело, может быть, обещало формы Венеры Милосской, хотя непременно и теперь уже в несколько утрированной пропорции, - это предчувствовалось. Знатоки русской женской красоты могли бы безошибочно предсказать, глядя на Грушеньку, что эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам потеряет гармонию, расплывется, самое лицо обрюзгнет, около глаз и на лбу чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет может быть, - одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая так часто встречается именно у русской женщины. Алеша, разумеется, не думал об этом...» [Выделил. - Л.] (136-137; 14)*.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Для чего этот – такой – портрет (сцена первой встречи Алёши и Грушеньки у Верховцевой), к чему столь подробно, щедря прелестью детали, не брезгая физиологией, выписывает его г-н Рассказчик, марионетка в руках всевластного Автора? К чему это точнейшее соответствие лица и возраста, в столь молодом создании (двадцать два года)? Ну, будь разница меж лицом и возрастом в год, в два – что изменилось бы? Для чего эти двадцатидвухлетнее «дитя» и «зверь» (читатель уже известен и о «тигре», и о «царице инфернальниц»), ужившиеся в «мощном и обильном теле», с «широкими полными плечами», с «высокой, еще совсем юношеской грудью»? Животная («кошачьи движения») красота, близкая к языческому идеалу женской красоты, воспринятому антихристианским Ренессансом, близкая к скульптурному изображению идола, искалеченно обезрученного, выставленного в парижском Лувре на поклонение (а иным, тому же Гейне – на пролитие слёз) и, того и гляди, норовящего спрыгнуть с музейного пьедестала, напялить красный фригийский колпак и взобраться на коммунистские баррикады... Однажды Достоевский противопоставил идеал мужской красоты, Аполлона Бельведерского, и Спаса – человекобога и Богочеловека, и здесь почти то же, почти тот же приём: Венера Милосская против прекрасной юной русской женщины. Почти то же, и всё-таки совершенно противное, нарочито, подчёркнуто противное: одно дело, когда человекоидол противопоставляется Богу, иное, когда – обезбоженному человеку. Во втором случае идол всегда в выигрыше: он вечно юн и вечно прекрасен, а человек...

«Знатоки русской женской красоты могли бы безошибочно предсказать, глядя на Грушеньку, что эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам потеряет гармонию, расплывется, самое лицо обрюзгнет, около глаз и на лбу чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет может быть, - одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая так часто встречается именно у русской женщины. Алеша, разумеется, не думал об этом...»

Тлен, прах, исчезновение... Алеша, разумеется, не думал об этом.

Достоевский всегда предельно точен в детали, она, такая деталь, важна для него, исполнена смыслами, которые обязан прочесть Читатель, непременно обязан. Здесь ведь, в этой детали, целая жизнь данного в персонаже человеческого существа, с его прошлым, настоящим и будущим, с его трагедией. Да, да, именно – трагедией! Вот, г-н Рассказчик выписывает – наброском – портрет Грушеньки сразу после первого и рокового для неё падения, выписывает как её увидели скотопригоньевские обыватели сразу по её появлении в уездном городке: «прошло уже четыре года с тех пор, когда старик привез в этот дом из губернского города восемнадцатилетнюю девочку, робкую, застенчивую, тоненькую, худенькую, задумчивую и грустную, и с тех пор много утекло воды» [Выделил. - Л.] (310-311; 14).

В коде фразы г-н Рассказчик лукавит: не «воды» утекло, а слёз, слёз! Слёз кровной обиды и лютейшей жажды мести, отмщения, возмездия. И вот, на этих-то слезах, «в четыре года из чувствительной, обиженной и жалкой сироточки вышла румяная, полнотелая русская красавица, женщина с характером смелым и решительным, гордая и наглая, понимавшая толк в деньгах, приобретательница, скупая и осторожная, правдами иль неправдами, но уже успевшая <...> сколотить свой собственный капиталец» (311; 14). И далее: известно, что она, Грушенька, «особенно в последний год, пустилась в то, что называется “гешефтом”, и что с этой стороны она оказалась с чрезвычайными способностями, так что под конец многие прозвали ее сущею жидовкой. Не то чтоб она давала деньги в рост, но известно было, например, что в компании с Федором Павловичем Карамазовым она некоторое время действительно занималась скупкою векселей за бесценок, по гривеннику за рубль, а потом приобрела на иных из этих векселей по рублю на гривенник» [Выделил. - Л.] (311; 14). Заметь, Читатель, как ловко подвёрстана апогея «жидовской» деятельности Грушеньки ко времени появления в доме Фёдора Павловича (возвратившегося с «наукою» от одесских «жидов, жидков и жиденят с евреями») его младшего сынка, Алёши: «особенно в последний год». Напомню: «младший сын, Алексей Федорович, уже с год пред тем как проживал у нас и попал к нам, таким образом, раньше всех братьев» (17; 14).

Но это же довольство, буржуазное счастье, когда этакий-то гешефт: «приобрела на иных из этих векселей по рублю на гривенник»! Где же трагедия, откуда к этому «сущему жидовству» и кровопийству прибавилась и наросла уездная клеопатра, вавилонская блудница, в одночасье возгоревшаяся «древнеримско-египетскою» страстью полакомиться девственной христианскою плотью красивого мальчика? «Были только слухи, что семнадцатилетнею еще девочкой была она кем-то обманута, каким-то будто бы офицером, и затем тотчас же им брошена. Офицер-де уехал и где-то потом женился, а Грушенька осталась в позоре и нищете» (311; 14).

Месть – всем за всех: «меня совратили, и я совращу!» Усмехаясь: чем избранный в жертву Алёша не заложник? Заложник он и есть – в похотливом, с глумлением, желании, с местью «несправедливо» устроившему мiр сей Богу. «Люди – люты», есть что-то в этом рифмующемся наблюдении, в наотмашь проговаривающем омертвелую жизнь русском языке. Есть, равно как и в другой, с перебросом ударения, паре: заплачý и заплáчу. Деньги – двадцать пять рублей одной кредиткой, цена «египетской» ночи – обещаны и уплачены, а ночи не случилось, наплаканными за пять лет слезами мокрó смыло ночь: «Эх ты, Ракитка, если бы ты его вчера али третьего дня привел!» (314; 14). Она и не думает таиться, эта непосредственная, эта животная, эта «пушкинская» клеопатра: «Ноги ее на полу совсем не было слышно... Она глядела как дитя, радовалась чему-то как дитя... как бы сейчас чего-то ожидая с самым детским нетерпеливым и доверчивым любопытством... Было и еще что-то в ней... именно опять-таки эта мягкость, нежность движений тела, эта кошачья неслышность этих движений...» А ведь «все были убеждены: что к Грушеньке доступ труден и что, кроме старика, ее покровителя, не было ни единого еще человека, во все четыре года, который бы мог похвалиться ее благосклонностью. Факт был твердый» (311; 14). А ведь успела же она внушить старику Самсонову «безграничное доверие касательно своей ему верности», а ведь старик настолько был поражон Грушенькою, «что он и жить без нее не мог»...

Хранящая верность обессилевшему старику «гетера», морочащая головы с выбором между другим стариком – Карамазовым, с его капиталом (насущнейшая важность!), и нищим «капитаном», сыном этого старика Митей, и вдруг похотливо позарившаяся на мальчишку-«послушника» из того же семейства, но и вспорхнувшая к «офицеру»-обидчику... Это даже не Барашкова пред Тоцким да меж Мышкиным и Рогожиным, куда сильнее! Тут, хочешь не хочешь, а вспомнишь и раннего Достоевского, с его мечтателями посреди белых ночей, и реальный треугольник Некрасов – Панаевы, и толстовскую Анну с двумя Алексеями – Карениным и Вронским «на шее», а с тем и характерную, но странную, с воцаряющимся «феминизмом», черту всей эпохи: «“Брак втроём” был элементом <...> этических проектов Н.Чернышевского (написавшего о семье, в которой женщина живёт с двумя мужчинами, несохранившуюся пьесу “Другим нельзя”»**. Далеко ли до хлыстовских «богородиц», до свальных радений?..

Любопытно странное и, безусловно, случайное «совпадение» из череды романных «совпадений», именно: все трое – Грушенька, Ракитин и Алёша – родом из Церкви, рядом с Церковью, около Церкви, но уже и вне её. Начну с Грушеньки, о которой говорили, что хотя она «семейства была честного и происходила как-то из духовного звания, была дочь какого-то заштатного дьякона или что-то в этом роде» [Выделил. - Л.] (311; 14). Брат г-жи Светловой, Михаил Ракитин, известно – семинарист, но ведь и не только сам по себе он «семинарист», он ещё и поповский сын, как сам о себе заявляет Алёше в главе «Семинарист-карьерист» (см.: 77; 14). Сам Алексей Фёдорович у нас, конечно же, «послушник», то есть год при монастыре и в скиту проживает, принадлежит, и бесспорно, к дворянскому сословию, однако, это по отцу. О матери же его, покойнице Софье Ивановне известно, что она «была из “сироток”, безродная с детства, дочь какого-то темного дьякона, взросшая в богатом доме своей благотворительницы, воспитательницы и мучительницы» [Выделил. - Л.] (12; 14). Таким образом, все они объединены общим происхождением из третьего сословия, их встреча напоминает нечто вроде эклессии, собрания первых членов новой «церкви», пародирующей Христианскую, - то ли «церкви атеистов», то ли «церкви антихриста».

Противопоставление идеала мужской красоты, Аполлона Бельведерского, и Спаса – человекобога и Богочеловека, сделано было в очерке становления Христианства, Церкви, в августовском, 1880-го года, выпуске «Дневника писателя», в самую апогею писательского триумфа Достоевского и его последнего романа, «на фоне» знаменитой «Речи о Пушкине». В этом выпуске «Дневника» Достоевский даёт главу «Придирка к случаю. Четыре лекции на разные темы по поводу одной лекции, прочитанной мне г-ном Градовским. С обращением к г-ну Градовскому», а в ней – следующее:

«Кстати, вспомните: что такое и чем таким стремилась быть древняя христианская церковь? Началась она сейчас же после Христа, всего с нескольких человек, и тотчас, чуть не в первые дни после Христа, устремилась отыскивать свою «гражданскую формулу», всю основанную на нравственной надежде утоления духа по началам личного самосовершенствования. Начались христианские общины – церкви, затем быстро начала созидаться новая, всечеловеческая, неслыханная дотоле национальность – всебратская, всечеловеческая, в форме общей вселенской церкви. Но она была гонима, идеал созидался под землею, а над ним, поверх земли тоже созидалось огромное здание, громадный муравейник – древняя Римская империя, тоже являвшаяся как бы идеалом и исходом нравственных стремлений всего древнего мира: являлся человекобог, империя воплощалась как религиозная идея, дающая в себе и собою исход всем нравственным стремлениям древнего мира. Но муравейник не заключился, он был подкопан церковью. Произошло столкновение двух самых противоположных идей, которые только могли существовать на земле: человекобог встретил богочеловека, Аполлон Бельведерский Христа. Явился компромисс: империя приняла христианство, а церковь – римское право и государство. Малая часть церкви ушла в пустыню и стала продолжать прежнюю работу: явились опять христианские общины, потом монастыри – всё только лишь пробы, даже до наших дней. Оставшаяся же огромная часть церкви разделилась впоследствии, как известно, на две половины. В западной половине государство одолело наконец церковь совершенно. Церковь уничтожилась и перевоплотилась уже окончательно в государство. Явилось папство – продолжение древней Римской империи в новом воплощении. В восточной же половине государство было покорено и разрушено мечом Магомета, и остался лишь Христос, уже отделенный от государства. А то государство, которое приняло и вновь вознесло Христа, претерпело такие страшные вековые страдания от врагов, от татарщины, от неустройства, от крепостного права, от Европы и европеизма и столько их до сих пор выносит, что настоящей общественной формулы, в смысле духа любви и христианского самосовершенствования, действительно еще в нем не выработалось» [Выделил. - Л.] (169-170; 26).

Так всё-таки экклесия? Всё-таки «церковь атеистов» и «церковь антихриста»? Всё-таки начало конца? Там же, в «Дневнике», в ответе Градовскому: «Грядет четвертое сословие, стучится и ломится в дверь и, если ему не отворят, сломает дверь. Не хочет оно прежних идеалов, отвергает всяк доселе бывший закон. <...> Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. <...> все накопленные богатства, банки, науки, жиды – всё это рухнет в один миг и бесследно – кроме разве жидов, которые и тогда найдутся как поступить, так что им даже в руку будет работа. Всё это “близко, при дверях”. Вы смеетесь? Блаженны смеющиеся. Дай бог вам веку, сами увидите. Удивитесь тогда. Вы скажете мне, смеясь: “Хорошо же вы любите Европу, коли так ей пророчите”. А я разве радуюсь? Я только предчувствую, что подведен итог. Окончательный же расчет, уплата по итогу может произойти даже гораздо скорее, чем самая сильная фантазия могла бы предположить. Симптомы ужасны» [Выделил. - Л.] (167-168; 26).

Ведь всё о том же Достоевский, дословно – о выборе русского мальчика Алёши: «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты (ибо социализм есть не только рабочий вопрос, или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю)» [Выделил. - Л.] (25; 14). Кто есть – исторически – первый восставший за права «четвёртого сословия», а? Сословие третье, поповские детки, семинаристы, разночинцы...

Возражатель снова кинется надрывно вопить о «святой вере» Алёши, пускай и «чуть-чуть» и «самую малость» от неё уклонившегося (ну, ведь: «падает и восстаёт, падает и восстаёт...»); возражатель станет заученно долдонить свою талмудистскую барабанятину про «его», про Алёшиного «Бога»... Вот ему, слеповидящему дураку-возражателю, - от Людвига Фейербаха: «Абсолютное существо, Бог человека есть его собственная сущность. Поэтому власть предмета над ним есть власть его собственной сущности...»***. Напомню – тем, кто не знает али забыл, что херр Маркс в своей вавилонской философии «четвёртого сословия» выплясывал от печки херров Гегеля и Фейербаха, выплясывал, преодолевая и преодолев наконец их «идеализм», их антропоидного «Бога», их «настоящее», их «гуманное» и «братолюбивое», по прелюбодействующему мыслью г-ну Фетюковичу, «христианство».

Достоевский действительно и – здесь парадокс: вопреки прославляющим его провидческий и пророческий дар умницам и дуракам оказался прозорливее не только своих современников, не только хлебнувших полною чашею кровавой каши вавилонского новостроя детей и внуков, но и сотен миллионов нас, нас, отстоящих от него и от его пророчества на 130 лет. Да неужто же мы и впрямь столь слепы и тупы, столь ленивы и глупы, что и исхода нам нет и быть не может?.. И вот что ты здесь, со всей этою катавасией поделаешь, ведь будь ты хоть семи пядей во лбу да семи жил в хребте, а как переломишь остов этой гадине, вонзившейся и проевшей мозг человеческий, пожравшей сердце и сочно лакомящейся пребывающими в невинном недоумении душами? Как, ответь ты, Читатель! Себе – ответь...

Убеждён (а и попробуй кто опровергнуть – с фактами, с текстом на зубах!), что очевидная неудача Алёши с этой, несомненно, случайной, но всё ж таки именно эклессией (дорогого стоит фраза, брошенная Ракитиным, уже на выходе от Грушеньки: «Да ведь ты не Христос, а я не Иуда» (325; 14).) и повлекла выброшенного в мiр «послушника» к школьникам: те-то не изломаны жизнью, не исковерканы пока, из этого матерьяла можно и нужно лепить. Вот что означает падение и восставание юного «астронома» с монастырской клумбы «твёрдым и на всю жизнь бойцом» – обретение цели и аудитории, стада, паствы, новой «веры» и нового «сословия», бойцов!

... Возвращаюсь в дом купчихи Морозовой: вот они, вошли и расселись – гости, Михаил Ракитин и Алексей Карамазов. Сама хозяйка, Аграфена Александровна, при них, поначалу «как бы всё еще в испуге» (313; 14). Требуют и велят подать свечей, следом – шампанского. Г-н Рассказчик выставляет нам этих персонажей из отдаления в тринадцать межроманных лет – целая эпоха минула! Кто они теперь, в его, г-на Рассказчика, настоящем, какие они, кем стали, как выглядят? Михаилу Ракитину и Аграфене Светловой по тридцать пять лет – цветущий возраст; Алексей Карамазов и вовсе уже «Христос»: ему тридцать три... И вдруг: «красота на мгновение, красота летучая, которая так часто встречается именно у русской женщины. Алеша, разумеется, не думал об этом...»

Который уже год ищу, вычитываю, выспрашиваю: споткнулся ли кто-нибудь, хоть один, на этой, вот, странной, бьющей по глазам фразе: «Алеша, разумеется, не думал об этом...» Не отвечают, пожимают плечами, бормочут невнятицу: а что тут, дескать... Напомню – в который раз: г-н Рассказчик показывает «своих» героев из второго, ненаписанного Достоевским романа, из расстояния в тринадцать межроманных лет; если Алёша, несомненно увлечённый и пленённый красотою Грушеньки, тогда, тринадцать лет тому, не думал (прошедшее время) о скоротечности этой красоты, то уж теперь, тринадцать лет спустя, он, как и сам г-н Рассказчик, не может не замечать и не думать-вспоминать о том, что тогда-то он не думал, что «эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам потеряет (потеряла) гармонию, расплывется (расплылась), самое лицо обрюзгнет (обрюзгло), около глаз и на лбу чрезвычайно быстро появятся (появились) морщиночки, цвет лица огрубеет (огрубел), побагровеет (побагровел) может быть». Не может, потому что видит очию: былой красоты нет, прешла красота, сникла, а что осталось, вызывает раздражение. Ну, ладно, вздохнёт возражатель: рассказчику, оно понятно, нужно думать обо всех персонажах, видеть их и «тогда», и «теперь», но Алёше-то это для чего?

Ликушин усмехается тебе, возражатель.

«13 сент<ября> 74 <г.> Драма. В Тобольске, лет двадцать назад, вроде истории Иль<ин>ского. Два брата, старый отец, у одного невеста, в которую тайно и завистливо влюблен второй брат. Но она любит старшего. Но старший, молодой прапорщик, кутит и дурит, ссорится с отцом. Отец исчезает. Несколько дней ни слуху ни духу. Братья говорят о наследстве. И вдруг власти: вырывают из подполья тело. Улики на старшего (младший не живет вместе). Старшего отдают под суд и осуждают на каторгу. (NB. Ссорился с отцом, похвалялся наследством покойной матери и прочая дурь. Когда он вошел в комнату и даже невеста от него отстранилась, он, пьяненький, сказал: “Неужели и ты веруешь?” Улики подделаны младшим превосходно.) публика не знает наверно, кто убил. <...> Брат через 12 лет приезжает его видеть. Сцена, где безмолвно понимают друг друга. С тех пор еще 7 лет, младший в чинах, в звании, не мучается, ипохондрит, объявляет жене, что он убил. “Зачем ты сказал мне?” Он идет к брату. Прибегает и жена. Жена на коленях у каторжного просит молчать, спасти мужа. Каторжный говорит: “Я привык”. Мирятся. “Ты и без того наказан”, - говорит старший. День рождения младшего. Гости в сборе. Выходит. “Я убил”. Думают, что удар.

Конец: тот возвращается. Этот на пересыльном. Его отсылают. Младший просит старшего быть отцом его детей. “На правый путь ступил!”» (5-6; 17).

«Русские критики» заключают об этом тексте следующее: «В “Братьях Карамазовых” эта сюжетная ситуация видоизменилась. Хотя один из братьев (Иван) любит невесту другого (Мити), соперничества между ними нет. <...> История же покаяния убийцы нашла в “Братьях Карамазовых” косвенное отражение, с одной стороны, в рассказе Зосимы “Таинственный посетитель”, а с другой – в публичном признании Ивана, что убил отца не Митя, а Смердяков, которого сам он “научил убить”» (411; 15). Как это: целая трагедия пропала! Целая жизнь! «Критики» не видят в «младшем брате» Ильинском Алёшу, а в «невесте» и «жене» (несомненно, одно лицо) Грушеньки! Не видят зачавшейся любви между этими героями. Для «критиков» все Грушенькины метания «смылись» в Мокром, она для них «исправилась». Но есть ли в таком подходе, хоть остаточком, хоть сколько-нибудь художественной правды для этого, столь бурного и столь внутренне противоречивого образа? Нет, нисколько нет. У «критиков» «сюжетная ситуация изменилась», но у них и Достоевский «изменился», у них «свой» Достоевский, в ту же меру, в какую у Алёши «свой» «Бог».

... Однако же, любопытный наметился парадокс, по-Достоевски апокалипсический: однажды, в «Бесах», один Алексей (Кириллов) задумался о замене Богочеловека человекобогом; в другой раз Достоевский, от себя, говорит об «исторической» встрече Аполлона Бельведерского и Христа; в третий раз г-н Рассказчик «Братьев Карамазовых» устраивает «встречу» Венеры Милосской и «зверской» раскрасавицы Грушеньки... Одна идея, одна мысль. Но не законченная: рано или поздно, именно когда должен быть «подведён итог» и произведена «оплата по итогу» (пускай и в сумме 25 рублей одною купюрою, тут не в цене дело), должны – по Достоевскому должны и обязаны – встретиться наконец «человекобог» и «вавилонская блудница», «ангел» и «тигр», «антихрист» и «царица инфернальниц». Они и встретились, и надолго, верно, навсегда...

P.S. Страшна не встреча эта, сама по себе, а место её – Россия, уездный городок с пригородным, прославленным монастырём, в день смерти последнего старца. Слава Богу, что всё это только роман, художественность... Только?!

Клавиграфически: клавиатор Ликушин.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** М.Липовецкий. Паралогии. М., 2008. С. 560.

*** Фейербах Л. Сущность христианства. Лейпциг; СПб.: Мысль, 1906. С.5.

 


(16 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:February 6th, 2010 09:53 am (UTC)
(Link)
"Страшна не встреча эта, сама по себе, а место её – Россия, уездный городок с пригородным, прославленным монастырём, в день смерти последнего старца. Слава Богу, что всё это только роман, художественность... Только?!"
Да, страшно всё, что происходит. И тогда, - и сейчас. И самое страшное - в душах. Гляжу в себя, смотрю на корчи близких мне людей и не могу не плакать. :(
[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2010 10:02 pm (UTC)

ФЕВРАЛЬСКИЕ СНЕГИ

(Link)
Люблю февральские снеги: от них птица воздух на лето летит. Видал ты птицу воздух когда?
«Не-а».
Вся пух и перо, никакой тебе кости. И вся глаз. Пух, перо и глаз – такая она, птица воздух. Глаз золотой и розовый, пух да перо – белосинь. Ясно теперь?
«Не-а».
Люблю февральские снеги...
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:February 12th, 2010 06:26 pm (UTC)

Re: ФЕВРАЛЬСКИЕ СНЕГИ

(Link)
И я люблю :)))
From:mryamb
Date:February 6th, 2010 10:18 am (UTC)
(Link)
"Который уже год ищу, вычитываю, выспрашиваю", - пишете вы. Не знаю всех обстоятельств вашей жизни, но такая преданность (если не сказать одержимость) Достоевскому вызывает искреннее уважение.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2010 10:00 pm (UTC)
(Link)
«... в подполье, во мраке и сырости, вдруг загорается чудо, и вереницами бродят привидения, и снятся безумные сны, и ломаются, как прутики, все категории... И еще есть в подполье странные окна через землю в иной мир. Найдешь – вырвешь разгадку тем тайнам, от которых на стену лезут, не знают, не догадываются, пребывая в лоне природы и шаркая в черных кафтанах по глянцам паркета». - Ремизов А. По поводу книги Л.Шестова “Апофеоз беспочвенности” // Вопросы жизни. 1905. № 7. С. 204.
:)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 6th, 2010 02:54 pm (UTC)
(Link)
а луковка де?
[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2010 09:55 pm (UTC)
(Link)
Вопрос, достойный персонажа "красного графа" Ал. Толстого - БурАтины. :)
Будет Вам и "Луковка", и "луковичные" слёзы. В 5-ти (ужос) действиях.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 12th, 2010 06:23 am (UTC)
(Link)
Ну, так Буратино - тоже дурак.
Эх, с кем поведёшься)))
[User Picture]
From:likushin
Date:February 12th, 2010 07:55 am (UTC)
(Link)
Хорошо Вам.:) А я опять - фьюить... счезаю.
[User Picture]
From:v_i_n
Date:February 7th, 2010 10:42 am (UTC)
(Link)
*Не видят зачавшейся любви между этими героями*.
Её нет, Олег.
И Алеша не «человекобог», и Грушенька - не «вавилонская блудница» и не «царица инфернальниц»...
[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2010 09:49 pm (UTC)
(Link)
Будьте добры, мотивируйте столь смелое утверждение. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:February 11th, 2010 09:59 pm (UTC)
(Link)
Какое из них - у меня в комментарии их три. :)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2010 10:05 pm (UTC)
(Link)
Все - по очереди. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:February 11th, 2010 10:48 pm (UTC)
(Link)
Хитрюга! :)

Попробую. :)
[User Picture]
From:zimnia_devochka
Date:February 8th, 2010 03:09 pm (UTC)

Христос воскресе, Олег!

(Link)
А Вы знаете, что образ Алеши Достоевский писал с Алеши Храповицкого, будущего митр. Антония?
Я недавно встретила это сообщение у свт. Иоанна (Шаховского): "Несомненно легендарно о нем (митр. Антонии) говорили, что с Алеши Храповицкого Достоевский писал своего Алешу Карамазова. Имя митр. Антония до монашества было Алексей; и это Алеша юношей однажды посетил Достоевского. Митрополит Антоний в России написал книгу "Словарь к творениям Достоевского", образец не клерикальных религиозных слов о вере Церкви" (см. "Вера и достоверность", гл. "Белая Церковь").
[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2010 09:51 pm (UTC)

Re: Христос воскресе, Олег!

(Link)
Этого я не знаю, хотя и не исключаю. "Претендентов" известно несколько больше, нежели одно лицо митрополита.
:)

> Go to Top
LiveJournal.com